Угли Вместо Роз

Задумчивый и несколько потерянный взгляд карих глаз блуждал по тёмно-розовому полю цвета грязной свеклы, на котором хаотичной россыпью зияли тёмные пятна. Хёнджин ненавидел эту картину. Два раза в неделю он был вынужден сидеть час напротив неё. И если поначалу она просто казалась странной, то вскоре вызывала дискомфорт, а впоследствии это переросло в ненависть. Абстракционизм? Так это называется? Хёнджин любил рисовать, любил смотреть на чужие картины, он любил искусство, но это… — Совсем ничего? Вопрос вырывает из мыслей, и Хёнджин моргает, переводя взгляд на женщину напротив. Она почему-то уделяет особое внимание тому, что сегодня Хёнджин ей не рассказывает о своих снах. — Нет. Ничего. Это уже стало традицией — приём начинается с обсуждения того, что Хёнджину снилось. Ему это не казалось чем-то важным или полезным, но так было проще. Так добрую половину отведённого времени можно было провести, разговаривая ни о чём. Не то чтобы Хёнджину не нравились эти сеансы, просто… Говорить о чём-то, что действительно его волновало, было сложно. Последний раз, когда он с кем-то мог поговорить абсолютно открыто, был… до смерти матери. С ней он мог поделиться каждой своей мыслью, желанием или страхом. Она всегда могла выслушать и дать совет, либо же просто посмеяться над какой-нибудь детской проблемой. Но это не было обидно. Хёнджин смеялся вместе с ней, и всё становилось проще. После ухода матери доверительных отношений у Хёнджина ни с кем не было. С Анги он не успел сблизиться настолько, чтобы делиться всеми мыслями. Хёнджин до сих пор с тоской вспоминал о друге и мог только гадать — что именно стало причиной, по которой он его бросил. Минхо точно приложил к этому руку. С Юной они общаются всего пару недель, и этого слишком мало для доверия, но он чувствовал, что она может быть тем, кому он откроется полностью. Эта мысль заставляла сердце биться чаще в трепетном волнении. Оставался… Минхо. Они жили под одной крышей, видели друг друга каждый день. В каком-то смысле он стал самым близким человеком, хоть Хёнджин и ненавидел это признавать. Просто Ли… всегда был рядом. Особенно в ночь, когда отец покончил с собой. Присутствие Минхо тогда, возможно, спасло Хёнджину жизнь. Он был рядом. Хоть и продолжал издеваться, отравлять жизнь Хёнджину всеми возможными способами, но, возможно, именно это и спасало его. Ненависть к Минхо заполняла пустоту внутри, и не будь его, это место занимало бы только одиночество. Но отношения с ним доверительными точно не назвать. С Минхо невозможно разговаривать, не напоровшись на острые колючки, которые ранят при любой возможности. Исключением был только тот Минхо. Ночью. Когда его глаза в темноте кажутся ещё чернее, и тусклый лунный свет едва освещает красивый профиль, спокойное расслабленное лицо без маски насмешки. В такие моменты с ним даже удавалось поговорить, когда Хёнджин не был слишком измотан настигнувшим его посреди ночи кошмаром и когда не отключался моментально в тепле чужой постели. Он не забывал, кто перед ним, ни на мгновенье. Но странным образом это негласное перемирие позволяло телу и сознанию отдохнуть, оказавшись в чём-то, что Хёнджин давно потерял… в тепле, человеческой близости и безопасности. Возможно, Хёнджин всё-таки бы задался вопросом о правильности всего этого, но обоюдное негласное решение вести себя так, словно этого не происходит, помогало не думать о происходящем. Хёнджин нуждался в этом, пытаться анализировать было слишком тяжело. Поэтому он просто позволял ночёвкам в чужой спальне случаться. И именно они были причиной, почему Хёнджину иногда не снились сны. Дело в том, что рядом с Минхо исчезали как кошмары, так и обычные сновидения, уступая место глубокому крепкому сну. Хёнджин на утро ничего не помнил, но чувствовал себя отдохнувшим. И сегодня был именно такой день, поэтому на вопрос терапевта он качает головой и устремляет взгляд обратно на безобразные пятна, теряясь в своих мыслях. *** Вилка отрешённо ворошит горку мелко порезанных запечённых овощей, разделяет их на кучки по цвету. Подперев щёку рукой, Хёнджин тоскливо смотрит на свою тарелку. Он едва притронулся к еде. В особняке Ли был свой повар, он готовил действительно вкусно, и Хёнджин никогда бы не хотел обидеть его, но сегодня кусок не лез в рот. Как и вчера, и позавчера… Как и последние месяцев пять. Он и до этого был худоват, но сейчас совсем исхудал — футболки висели на угловатых плечах слишком свободно, запястья тонкие как ветки, узкие джинсы теперь уже не такие узкие. Хёнджину было сложно заставить себя есть. Аппетита просто не было. Это связано с таблетками, которые он пьёт. Психиатр постепенно регулирует дозу, пытаясь подобрать оптимальный вариант лечения, но вот уже почти полгода Хёнджин ест как синица. Это его не сильно беспокоило, ведь, что самое главное, — стало действительно лучше. Чувство апатии отступило, возвращаясь крайне редко, в жизни снова стали появляться краски. Минусом была только утомляемость, отсутствие сил, сонливость, периодическая темнота в глазах… …ну и, конечно, Минхо. Ковыряя бедные овощи, Хёнджин заметил краем глаза, что на кухню зашёл он. Его ноги в носках передвигались как всегда бесшумно. На нём любимые чёрные джинсы, футболка с принтом. Поверх неё накинута джинсовая куртка. Он только вернулся со своих курсов. Минхо сразу двинулся к холодильнику, по пути проскользив цепким взглядом по Хёнджину, его обеду, который он скорее пытал, чем ел. Но поначалу промолчал, доставая из холодильника свою порцию, ставя её в модную дорогую духовку, встроенную в стену на уровне глаз. Не поворачиваясь, облокотился поясницей о длинный обеденный стол и спокойным голосом завёл разговор: — Ты ведь знаешь господина Джуна, да? Хёнджин сидел с вилкой в руке, напряжённо следя за фигурой на другом конце стола. Он уже всерьёз начинал подумывать о том, чтобы перестать есть на кухне и не пересекаться здесь постоянно с Минхо, но всё же считал, что каждая уступка своим комфортом, человеческим образом жизни — это маленькое поражение в войне с ним. А бежать с поля боя он не собирался. Минхо, небось, только этого и ждёт. Не дождавшись ответа, Минхо улыбнулся и продолжил, всё так же не глядя на Хёнджина: — Наш повар. У него семья, пять дочерей. Представляешь? Это же… пиздец как много, — Минхо посмеялся и покачал головой. — Мой отец дал ему хорошую работу. Работая здесь, он содержит всю семью, живёт как у бога за пазухой. Но это заслуженно, не так ли? Он честно работает. Готовит… так вкусно. Последние слова он произнёс шёпотом, вдыхая аромат из открытой духовки, доставая еду. Но вместо того, чтобы поставить её на обеденный стол, неожиданно поднёс тарелку к мусорному ведру и впервые повернулся к Хёнджину, встречая растерянный взгляд. — Но, видимо, недостаточно хорошо, да, Хёнджин? — увидев, как Хёнджин открыл рот, чтобы что-то сказать, Минхо быстро продолжил, включая свой едкий холодный тон. — Кому нужен такой повар, если его еда не способна пробудить аппетит? Это позор. Я его уволю сегодня же. И пусть делает, что хочет со своей многодетной семьёй. Мне, честно говоря, плевать. Найду кого-то, кто справляется со своей работой лучше. Рука опасно наклонила тарелку, но звонкий голос остановил её. — Стой, не надо! Он правда вкусно готовит. В голосе Хёнджина сквозило одновременно и возмущение, и мольба, а большие карие глаза были так сосредоточены на Минхо, что тот невольно залюбовался. — Тогда ешь. В горле застряли все возражения о том, что он просто не хочет, у него нет аппетита. Но разве Минхо станет слушать? Сейчас тот стоял выжидающе, склонив голову на бок, рука всё ещё нависала над мусорным ведром, а в глазах было что-то угрожающее. И ведь действительно уволит. И плевать ему, что господин Джун ни разу не подвёл семью, ни разу не пересолил суп, не забыл о предпочтениях каждого: Ли-старший ест кимчи без соуса, Минхо не любит свинину, а Хёнджин — грибы. Нет. Минхо до этого нет никакого дела. Он абсолютно холоден и безучастен к судьбам людей, которые может разрушить по одному своему желанию. Всё, что его волнует, — только стиснувшая вилку ладонь Хёнджина. На губах расцветает улыбка, когда Хёнджин демонстративно отправляет в рот овощи, пережёвывая без энтузиазма. Минхо возвращается за стол с тарелкой, принимается за еду сам. — Ммм… действительно вкусно! — довольно мычит он, набив рот едой, игнорируя испепеляющий взгляд с другого конца стола. Минхо, казалось, был поглощён своим обедом, но Хёнджин знал, что тот следит за ним, и поэтому продолжал уныло поглощать овощи, постепенно опустошая тарелку. И какой-нибудь идиот мог бы принять этот жест за заботу, но Хёнджин был абсолютно убеждён, что в мотивах Минхо нет ничего, кроме желания всеми способами контролировать жизнь Хёнджина, каждую её деталь: вот он уже и есть должен по указке, словно его домашнее животное. Желание извращённое и жестокое. Как и сам Минхо. — Кстати… — Минхо изящным жестом цепляет с вилки кусочек морковки зубами, и Хёнджин невольно отслеживает этот укус, подмечая, какие ровные и красивые у того зубы… и такие острые клыки. — …у Ари скоро день рождения. Она, кажется, хочет устроить вечеринку. Вдали от города. Юна — её лучшая подруга, и она по-любому должна будет пойти, а ты, я так полагаю, вместе с ней, — и, словно зная, что эта идея будет встречена протестом, Минхо добавил. — Будут все свои. Ты почти всех знаешь. — Я не пойду. Хёнджин дал свой ответ сразу, угрюмо гипнотизируя оставшуюся разноцветную массу на тарелке, словно надеясь, что она исчезнет сама собой. Минхо лишь молча улыбнулся, зная, что выбора у него нет. Стоя позже в душе, Хёнджин чувствовал, что полный с непривычки живот мутит. Что-то внутри недовольно отзывается тошнотой, и рот сводит в преддверии рвоты. Но он сдерживает порыв, не желая запачкать пол в красивой душевой кабине. А здесь было на что посмотреть. Полы и стены из чёрного мрамора, зеркало, идущее чуть ли не от потолка в пол с подогревом, целый ассортимент полотенец и халатов. Хёнджин не знал, зачем здесь столько, ведь сам от силы пользовался лишь парой. Больше всего восхищал сам душ, который имел разные режимы, а вода в нём била ровным мощным напором, даже если он включит очень горячую воду. Это было совсем не как у него дома, где вода текла грустной струйкой с непредсказуемыми перепадами температуры. Человек так легко привыкает к хорошему, и Хёнджин не был исключением. Большая мягкая постель, роскошная ванна, вид из окна на сад, личный учитель, повар, обширный гардероб, новейший телефон… это всё было роскошью, о которой он никогда и не мечтал, но которой теперь окружён. И, возможно, Хёнджин мог бы наслаждаться жизнью. Если бы не Минхо. Он притащил Хёнджина к себе, не спросив его мнения, без его согласия взял над ним шефство и так или иначе насильно проникал в каждый уголок жизни, доводя до вспышек гнева, постоянной кипучей ненависти, до ссор и драк. Порой Хёнджин чувствовал себя на грани того, чтобы плюнуть на всё и сбежать. Уж лучше ночевать на автобусной остановке и подрабатывать где-нибудь уборщиком, чем терпеть эту ухмылку, ядовитый голос, сильные руки, которые в любой момент могут схватить, чтобы помучить. Да, Хёнджин действительно иногда задумывался о побеге, но было так много причин, которые держали его здесь… Он ещё несовершеннолетний и обязан по закону жить с опекуном, которым по документам сейчас являлся господин Ли. Не достигнув восемнадцати, он не мог ни на работу устроиться, ни обзавестись отдельным жильём. Другой причиной была доброта Ли-старшего, который без колебаний взял чужого подросшего ребёнка в свой дом, через связи сделал документы, лишая Хёнджина необходимости быть отправленным в детдом на два года. Хёнджин не знал, как отблагодарить хозяина дома, но тот избавил его от терзаний, прямо намекнув, что ему нужна будет помощь в семейном бизнесе. А Хёнджин от растерянности согласился. Причин, почему он, несмотря на регулярные издевательства, продолжает здесь жить, было много. Но самой важной была одна, в которой Хёнджин и сам себе не мог признаться. Как бы ему порой не хотелось уйти от Минхо, он просто не мог себе представить, каково это — снова оказаться в полном одиночестве. У него не осталось никого. Об этом даже думать страшно. Его нигде не ждут. А здесь… Здесь он кому-то нужен. Неясно зачем, но нужен. Голова после душа мокрая и лёгкая, он всегда помогает успокоиться, упорядочить мысли. На улице сейчас солнечно и тепло, поэтому Хёнджин выходит из особняка в одной футболке, не дожидаясь, пока высохнут волосы. Из комнаты с собой берёт альбом, кисти и краски. Минхо нигде не видно, поэтому, может, удастся спокойно порисовать. Это хобби было любимым у Хёнджина. Оно, как ничто другое, позволяло на время забыться и погрузиться в умиротворённый покой неспешных мазков кистью. Вот, чем Хёнджину всегда нравилось это место, так это своей тишиной. Внутри особняка обычно было очень тихо, господин Ли часто отсутствовал, прислуга приходила лишь в определённые часы, Минхо тоже часто где-то пропадал. Большую часть времени Хёнджин был предоставлен сам себе, и его это устраивало. И если внутри красивого дома было бесшумно, то снаружи атмосфера была тихой по-другому. Слабый ветер заставлял листья многочисленных деревьев шуршать. Вокруг особняка были высажены целые небольшие леса, что делало территорию тенистой, прохладной, по-своему уютной. Неподалёку щебетали птицы, жужжали насекомые. Но всё вместе сливалось в убаюкивающую мелодию. Она прерывается звонком смартфона в кармане широких спортивных штанов. — Джинни! Звонкий голос из динамика заставляет губы сразу растянуться в улыбке, а щёки нагреться от прилившей к ним крови. Это слово было таким нежным, озорным и одновременно… интимным. Хёнджина так никто до этого не звал. Мама чаще всего использовала ласкательные прозвища, вроде «солнышко» или «зайка». Хёнджин сам не понял, в какой момент он превратился в «Джинни», но теперь присел, привалившись спиной к большому стволу дерева в тени, кладя перед собой альбом, мысленно ещё раз проигрывая это слово в голове голосом Юны. Она уже щебетала вовсю, делясь подробной и абсолютно незначительной информацией о своём дне, а Хёнджин её слушал, одной рукой открыв альбом и позволяя ей просто выводить узоры, пока он был поглощён разговором. Он улыбался так, словно был счастлив. Он улыбался так, словно он кретин. Минхо проследил за фигурой в лёгкой футболке, штанах, с мокрыми волосами. Хёнджин был так увлечён, что не заметил Минхо, который занимался посреди газона поодаль. Хван как обычно пришёл в сад. И альбом с красками принёс. Вот только он больше болтал по телефону, чем рисовал, и по его идиотской улыбочке было ясно — с кем. Минхо с места не тронулся. Просто мрачно проследил за ним, чувствуя, как душевное равновесие нарушается какими-то необъяснимыми импульсами. Его смущённый смех, радость на лице, да весь его вид пробуждал желание подойти, заставить посмотреть на себя. Смог бы он так улыбаться Минхо в лицо? Это вряд ли. Но Минхо просто отводит глаза и продолжает свою тренировку. В шортах и футболке, босиком, он отжимается на короткой ухоженной траве. Она приятно щекочет стопы и ладони, создавая контраст тянущей боли в мышцах, когда счёт вскоре доходит до тридцати. Тёмные прядки липнут к лицу, стоит Минхо наконец закончить и откинуться на траве. Он не любитель спорта и изматывающих тренировок, но порой не против потратить свободное время на то, чтобы быть в форме. Ему нравится чувствовать себя… сильным. Это даёт много преимуществ в жизни: одобряющие и завистливые взгляды сверстников, которые в драке и пяти минут против него не продержатся, жадные взгляды девушек, которыми он уже пресыщен. Но а самое главное — ни с чем не сравнимое чувство, когда под ним бесполезно трепыхается Хёнджин, пытаясь вывернуться из мёртвой хватки, но Минхо эти потуги даже не замечает. Хван хоть и тощий, но высокий и довольно тяжёлый, с видимыми очертаниями мышц. Сколько бы раз Минхо его ни сравнивал с девчонкой, он всё-таки не был на неё похож. От этого удовольствие борьбы было в разы ярче. Минхо жаждал вызова, жаждал противостояния. И чем больше отпора мог дать Хёнджин, тем слаще война. Мысль о нём возвращает к реальности, и Минхо поднимается на локтях, кидая прищуренный из-за солнца взгляд в сторону Хёнджина. Тот, видимо, уже закончил свой влюблённый трёп и сейчас был всецело поглощён альбомом. По тому, как его глаза то и дело перебегали с бумаги на кусты с цветами перед ним, догадаться было несложно, что он рисовал. Розы. Опять розы. Кисть жила своей жизнью, цепляя с палитры немного синего, чтобы смешать его с белым и серым, создавая идеальный оттенок для тени на светлых лепестках. Хёнджин так часто рисовал эти цветы, что сейчас картина выходит легко. Ему не нужно задумываться о композиции, о направлении света. Он не задумывается ни о чём, просто отпуская сознание, позволяя рукам творить. Рисование может оторвать от реальности сильно, поэтому особенно резко ощущается возвращение в неё, когда рядом раздаётся странный мягкий звук, словно что-то небольшое упало на траву. Рассеянно моргнув и опустив глаза, Хёнджин увидел в шаге от себя воткнутый в землю нож. Минхо стоял рядом. Очевидно, его целью не была попытка напугать. Только привлечь внимание. Потому что стоял он, сохраняя дистанцию, с лёгкой улыбкой, гуляя взглядом по кустам белых роз. Но внимание они надолго не задержали, и Минхо повернулся к младшему: — Пометай со мной. Заученный и доведённый до автоматизма отказ почти сорвался с губ, но Хёнджин невольно обратил внимание на тон Минхо. Необычно мягкий. Он словно просил, а не привычно приказывал. Он слегка переминался с ноги на ногу, шорты доходили до середины бедра и взору открывались играющие под кожей мышцы. Минхо был слегка потный, с мокрыми прядками, а взгляд не выражал опасность. Он был выжидающий, с какой-то игривой ноткой. На мгновение у Хёнджина пронеслась мысль о том, что Минхо тоже всего лишь человек, подросток, который тоже иногда жаждет компании, которому скучно. Он не настаивал. Он предлагал. Это было почти мило с его стороны. Вот только Хёнджин не был уверен, что, откажи он ему сейчас, этот нож не окажется в следующую секунду у его горла. Минхо непредсказуемый как ветер в море, и поэтому Хёнджин, помедлив, встаёт на ноги, выдёргивая из земли метательный нож. Он согласился не потому, что боится его. Нет. Он его не боялся. Хёнджин согласился, потому что ему… нравится метать ножи. Это он обнаружил совсем недавно. Когда начало получаться. Первое время он шёл на это вынужденно, повинуясь замаскированному под предложение приказу Ли-старшего. Но потом… каждый верный бросок влёк за собой редкую от взрослого мужчины похвалу. Что-то, от чего Хёнджин совсем отвык. Он отвык быть в чём-то лучшим, отвык от признания. Раньше его хвалили только родители. В школе он ничем не отличался. Затем период глубокой депрессии заставил его растерять веру в себя окончательно. И поэтому новое хобби, в котором он начал преуспевать, приносило некое опьяняющее чувство. Особенно остро оно ощущалось, потому что этим же хобби были увлечены окружающие его люди. Оба Ли поощряли его попытки и праздновали успехи. Хёнджин, хоть и чувствовал себя в этом кругу несколько напряжённо, был рад ощущать причастность. Это некая глубинная человеческая потребность. Минхо приятно удивлён, и радость свою скрыть не пытается, улыбается до ушей, босиком проскакав к тренировочной площадке. Таким он похож на ребёнка. Совсем не злой. Увлечённый. В тенистой части участка расположены столы и небольшой склад метательных ножей. В пяти метрах — мишени. Массивные куски дерева имитирующие силуэт человека. Хёнджин подходит к ножам, берёт один. Становится на выложенную гравием линию на траве. Минхо встаёт рядом, в паре шагов. Мишень у каждого своя. И если у Минхо она постепенно превращается в ежа с торчащими узкими рукоятями, то Хёнджину удаётся воткнуть только каждый второй, а если считать попадания в центр груди, то только каждый, дай бог, десятый. Минхо не вмешивается, краем глаза наблюдая за прогрессом. Пусть и не идеально, но с каждым разом становилось всё лучше. Хёнджин поначалу расстраивается из-за такой наглядной разницы мишени Минхо и своей, но вскоре его захватывает знакомый азарт, и он перестаёт обращать на это внимание. Было что-то удивительно удовлетворяющее в том, когда узкий острый нож после оборота в воздухе с тихим стуком входил в податливое дерево. Что-то опьяняющее. Три подряд. Хёнджин чувствует, как кровь будоражит тело, облизывает губы. Метание ножа даёт странное ощущение собственной силы. В один момент Минхо берёт паузу, чтобы сходить к мишени и достать ножи, на обратном пути рассматривает Хёнджина, который полностью поглощён своим занятием. Длинные пальцы держат короткую рукоять уверенно, на них видны следы подсохшей белой краски. Карие глаза сфокусированы, расширены, пухлые губы приоткрыты. Кто бы мог подумать, что его нежному образу так пойдёт… холодное оружие. Этот вид очаровывал. — Хёнджин, не хочешь попробовать что-то потяжелее? Отложив ножи, Минхо достал нечто иное. Карие глаза с любопытством зацепились за длинное, не меньше сорока сантиметров, лезвие, переходящее в такую же стальную рукоять. Сплошной литой металл. Ничего лишнего. В руке Минхо оружие смотрелось внушительно, слишком большим для ножа. — Это кинжал. Его тоже можно метать, — Минхо улыбается, заметив, как младший, разгорячённый после долгого метания, завороженно смотрел на длинное лезвие, как невольно смочил губы. — Он… слишком большой. Эта фраза, сказанная неуверенным мягким голосом, почему-то зажгла опасный огонёк в чёрных глазах. Минхо усмехнулся. — Смотри. Он отходит ещё на пару метров, увеличивая расстояние до мишени. С такой дистанции они никогда не метали. Хёнджин всё ещё не верит в возможность этого, но Минхо, кажется, в себе ни капли не сомневается. За одно мгновение лицо меняет выражение с улыбки на холодную сосредоточенность, и Хёнджин чувствует мурашки от этого зрелища. Минхо встал немного по диагонали, отставив одну ногу назад, глаза не моргая зацепились за мишень, словно кобра смотрит на мышь. Этими источающими опасность глазами можно любоваться со стороны, когда они не направлены на Хёнджина, и он невольно это делает. Всё движение выглядит изящно: широкий замах, рывок кистью, выпрямленная по инерции рука. Кинжал с куда более громким стуком входит в торс мишени, качнувшись под собственной тяжестью. Минхо довольно ухмыляется, когда видит, как челюсть Хёнджина отвисает. — Попробуй. Минхо достаёт идентичный, протягивает рукоятью вперёд. Хёнджин берёт его, сразу отмечая, как в ладонь ложится ощутимая тяжесть. Этот кинжал ощущается громоздким, но по-своему изящным. Немного подумав, Хёнджин отходит на ту же дистанцию, с которой метал Минхо, под его одобряющим взглядом. Примеряется, но сразу сбивается из-за того, что тот цокнул. — Держи не за рукоять, а за лезвие. Тупой стороной к себе. Ближе к центру. Нет, возьми крепко. Минхо не выдерживает и подходит ближе, показывая своей ладонью хват. Когда Хёнджин держит кинжал более-менее правильно, начинает целиться, но его опять прерывают. — Не поднимай так высоко руку… вот так. Хёнджин почувствовал, как ладонь легла ему сзади на лопатки, а вторая обхватила запястье, опуская. Он даже не отреагировал на такое вторжение в личное пространство, потому что искренне пытался внимать инструкции. — Метай так же, как нож, просто… силы больше. Ты почувствуешь. Голос звучал над ухом, шевелил высохшие и от того пушистые прядки. Хёнджин сглотнул, и как только Минхо отпустил, — метнул. Кинжал сделал красивый оборот в воздухе, такой широкий и опасный, и вонзился в самый край мишени. Ещё сантиметр, и пролетел бы мимо. Но и это Хёнджину показалось настоящим достижением, потому что он впервые метал чуть ли не экскалибур, да ещё и с увеличенной дистанции. Он автоматически обернулся на Минхо, ожидая увидеть встречный восторг и… увидел. Минхо отражал его эмоцию, улыбаясь. Вот только, как оказалось, стоял чуть ли не вплотную, и Хёнджин от неожиданности пошатнулся, но в следующую секунду его опять держали за руку, а вторая ладонь была где-то между лопаток. — Знаешь, что ты сделал неправильно? Голос практически мурлыкал на ухо, и до Хёнджина слишком поздно начала доходить некая двусмысленность ситуации. Низкий тембр Минхо с хрипотцой отправил строй мурашек по шее, как раз туда, где ощущался его выдох. — Ты бы мог попасть в центр, если… Сильная рука сжала запястье и указательным пальцем Минхо надавил на кисть, слегка сгибая её. — Если бы не выворачивал так руку. Ему бы запомнить совет, но Хёнджин замирает из-за ощущения слегка сползшей вниз по спине ладони и оглядывается на Минхо, оказываясь теперь чуть ли не нос к носу. Предательски наступает пауза, когда глаза Хёнджина сами натыкаются на губы Минхо. И Хёнджин, словно попав в ловушку, пялится. Осознание, что эти губы, способные задеть, с издёвкой что-то сказать, посмеяться над ним, могут ещё и нежно целовать, заставляет волоски подниматься дыбом. Из транса выводит то, как эти губы медленно растягиваются в улыбке и, надеясь, что прилившая к щекам кровь не была слишком очевидной, Хёнджин выворачивается из чужих рук и чуть ли не отскакивает. Но его никто и не думал удерживать или бороться. Минхо выглядел так, словно ему и без этого весело. — Не хочешь попробовать ещё раз? И вопрос прозвучал безобидно, но Хёнджин уже чувствовал себя слишком… странно. После той ночи он не мог нормально воспринимать касания Минхо. Он и сам не знал, что именно чувствует, но неизменно терялся, стоило тому оказаться слишком близко. А представать перед ним потерянным и уязвимым — последнее, чего Хёнджин желал, поэтому сейчас он мотает головой и бормочет: — Нет, я пойду. Мне ещё нужно сделать домашку. Хёнджин заканчивает программу старшей школы на дому с личным учителем и со всем, что полагается: занятиями, учебниками и заданиями на внеурочную работу. Минхо обычно в его учёбу не вмешивался и не мешал, но сейчас не торопится его отпускать. Потому что… не хочет. И когда Хван разворачивается, чтобы уйти, ему вдогонку прилетает тихое: — И что она в тебе нашла… Это было настолько неожиданно, что Хёнджин подумал, что ослышался. Невольно замер, оглянувшись. И Минхо достиг своей цели — завладел вниманием. Он отвернулся, с улыбкой рассматривая деревья, неожиданно заинтересованный их видом, прекрасно зная, что взгляд Хёнджина прикован к нему. — Что ты сказал? Злость только зарождалась в мягком голосе Хёнджина, он скорее звучал неверяще, пристально глядя на беззаботную фигуру Минхо, который стал мягко прохаживаться по полукругу от него. — Да брось. Девушки не ведутся на хорошие оценки и выполненные домашние задания. Научись управляться с кинжалом, и у них будут слетать трусы. Хёнджин задохнулся от возмущения. И к щекам опять предательски приливала кровь, то ли от злости, то ли от замечания про женское нижнее бельё. — Да ты что об этом знаешь?! Хёнджин имел ввиду оценки, учёбу и знания. Он искренне считал, что в человеке важен внутренний мир, его образованность, его характер… Но Минхо трактовал его возмущение по-своему. — О, поверь, я уже мог бы открыть бизнес с тем количеством трусов, которое они сняли для меня. Хёнджин не знал, что ответить. Он мог бы подумать, что Минхо врёт, если бы не знал его достаточно хорошо. Он действительно — магнит для девушек, хотя Хёнджин не видел повода для гордости ни в этом, ни в том «количестве трусов», о котором Ли самодовольно заявляет. Хёнджин никогда не разделял нормальный среди всех его сверстников-парней подход, где количество партнёрш становилось спортивным интересом. Не разделял, но начинал чувствовать себя загоняемым в угол, когда Минхо напирал, в красках хвастаясь своим опытом, многочисленным и многообразным, в то время, как у Хёнджина его не было никакого. Желая закончить этот разговор поскорее, Хёнджин дёрнул плечом и хотел было сделать шаг к особняку, но обнаружил, что пока Минхо болтал, успел, словно невзначай, переместиться и теперь стоял на пути к дому, преграждая дорогу. — Юну заводят задроты? — тихо брошенная фраза, и взгляд чёрных глаз, который наконец перестал блуждать по территории и упал на Хёнджина, стали последней каплей. Конечно, он этого добивался. Это было ясно как день. Но Хёнджин не знал, что ещё он мог сделать в такой ситуации. Дорогу к отступлению перекрыли, да и бежать сейчас означало бы, что он проглотил все эти насмешки. Может, Хёнджин и смог бы себя сдержать в руках, если бы издёвка касалась только его одного. Но нет. Подонок специально пытался задеть ещё и Юну. Позволить ему сказать хоть что-то обидное в её адрес Хёнджин не мог. Любой ценой, но заткнуть этот поганый рот. Улыбка слетает с довольного лица Минхо, когда Хёнджин резко сокращает дистанцию и с силой толкает его в грудь. Удар ладоней выбивает из лёгких воздух, заставляя пошатнуться, с трудом сохранив равновесие. Минхо всё никак не привыкнет, что стоит ему затронуть тему девчонки, как тот приходит в бешенство в разы быстрее, находя какие-то скрытые резервы, из которых черпает агрессивную силу. Этот удар был внушительным. Не упуская преимущества, Хёнджин наступает, хватая Минхо за футболку, натягивая её и шипя ему в лицо: — Сука… Минхо, ещё одно слово о ней… А Минхо его словно уже и не слышит, с обескураженной удивлённой улыбкой глядя на нависшую над ним высокую фигуру Хвана. Выражение лица Минхо выглядит так, словно он пьян, с губ срывается неуместный смешок. И пока Хёнджин позволял своему гневу найди выход, шипя оскорбления и потряхивая его за воротник, рука Минхо сделала что-то дикое. Хёнджин замер, когда чужая ладонь легла ему на пах. — Видимо, не заводят, раз ты всё ещё девственник, — пальцы сжались на хозяйстве Хёнджина через спортивные штаны. Но в следующую секунду разомкнулись, когда в челюсть Минхо прилетел удар кулаком. Такой, что тот упал на колени, сгибаясь, хватаясь за ушибленное лицо. Вдогонку Хёнджин пнул его коленом, заставляя распластаться на траве. На руке, которую тот прижимал к губам, виднелось немного крови. Но Хёнджин лишь тряхнул в воздухе кистью, которая, между прочим, тоже болела после столкновения с костью и, не оборачиваясь, ушёл в дом. Слушая затихающие шаги, глядя в безоблачное весеннее небо, Минхо раскинул руки на траве, просто глядя куда-то сквозь него. Щёку саднило, нежная кожа губы лопнула, образовав ранку. Но всё, что он сейчас чувствовал, — глубинный трепет и возбуждение, которые не могли дать даже наркотики. Стычки с Хёнджином действовали лучше любых веществ, заставляя чувствовать себя живым, переживать весь спектр эмоций от веселья до злости, от восхищения до сжимающего внутренности возбуждения. Его так легко вывести из себя. Всё равно, что зажечь спичку. Просто прелесть. Минхо улыбается и потом кривится от боли, пронзившей губы. Позже он будет перебежками, скрываясь от отца, добираться до ванны, чтобы обработать и как-то скрыть своё ранение. Иначе наказание Хёнджину обеспечено. А Минхо по многим причинам не любил, когда отцу приходилось вмешиваться. И одной из них был тот факт, что он и сам прекрасно справится с тем, чтобы его наказать.