Угли Вместо Роз

Когда Хёнджин впервые понял, что бизнес семьи Ли не имеет ничего общего с законом, он был удивлён. Не напуган, не зол… именно удивлён. Мафия, гангстеры, бандиты — это всё в его представлении существовало только в книгах и боевиках. А преступники в реальной жизни — это мрачные, упавшие на самое дно люди, которых ждёт только тюрьма. Но Ли были не такими. …Хёнджин поначалу не доверяет Минхо, когда тот заходит к нему в комнату и манит за собой, говорит, что его зовёт отец. На часах почти одиннадцать вечера, Хёнджин уже переоделся в пижамные штаны. Он не доверяет Минхо, но идёт. Проходя мимо Ли в проходе, Хёнджин улавливает лёгкий запах алкоголя. Ожидает подвоха, ловушки, но Минхо молчит и спокойно идёт следом. А когда заходят в гостиную, там их действительно ждёт отец. Камин догорает, угли потрескивают и пускают искры. На стеклянном столике перед ним два гранёных стакана и бутылка виски. Они здесь пили вдвоём. Оба Ли. — Присядь. Повода для волнения нет, но Хёнджин всё равно волнуется. Напрягает и странное молчание Минхо, который просто встал позади кресла, куда сел Хёнджин, облоктил о спинку локти, нависая сверху. Отец тоже был молчаливым и задумчивым. Впрочем, недолго. — Выпей, — сказано мягко, словно примирительно. Узкие глаза мужчины блестят в приятном полумраке, он легко улыбается, чуть склонив голову набок. Его вид выражает доброжелательность, и Хёнджин невольно расслабляется, отмирает. Тянется за стаканом как-то автоматически, но потом понимает, что это крепкий алкоголь. Ему всего пятнадцать. Он никогда не пил виски. Он в целом никогда не пил, не считая того случая с вином. Ощущение странного дежавю не покидает. Оба раза, когда его вынуждали пить, были по вине Ли. Только там его шантажировали, а тут предлагали. Но отчего-то Хёнджину казалось, что отказаться сейчас нельзя. И он берёт стакан, припадает губами к краю. Прежде чем жидкость коснётся губ, он успевает подумать, что это вообще-то был стакан Минхо, но потом все мысли из головы вылетают, когда рот обжигает виски. Он, кажется, попадает и в горло, и в нос, разом делая попытки дышать невозможными. Хёнджин старается не опозориться и глотает, морщится совсем чуть-чуть и чувствует, как слезятся глаза. — Помнишь, ты обещал мне помогать с семейным бизнесом? Вопрос оказывается неожиданным, и Хёнджин отвлекается от чувства растекающейся по внутренностям лавы. Кивает, не отрывая от отца взгляда. Тот тихо хмыкает и покачивает в руке свой стакан, наблюдая за волнующимся уровнем янтарной жидкости в нём. — Знаешь, в чём заключается наш бизнес? — Вы… что-то продаёте? Хёнджин с долей стыда осознаёт, что никогда даже не интересовался этим. Всё это время ему было не до этого, тяжёлый период депрессии в целом заставил его мало интересоваться окружающим миром, замыкаясь в своём внутреннем. Но сейчас уже стало легче, он поправлялся. И сейчас Хёнджин вспоминает, что он не раз слышал переговоры Ли-старшего и Пака о «товаре», о «поставках». Поэтому и делает такое предположение. — Да, но это далеко не всё. Слышал ли ты про Сеульский синдикат? А о мафии слышал? Да, Хёнджин. Перед тобой её глава. Это и есть семейный бизнес. Семейный. Ты и Минхо — часть этой семьи. И вы оба будете мне помогать. Хёнджин думает об услышанном и не уверен, что понял всё правильно. — Это же незаконно? Оба Ли ему всегда казались непохожими на всех, кого он до этого встречал. Несмотря на их разницу в возрасте, на то что один — солидный взрослый мужчина, а другой — полный энергии подросток, у них было много общего: отсутствие эмпатии, холодный острый ум, бесстрашие. Они оба порой пугали Хёнджина. И то, что раньше было загадкой, сейчас приобретало смысл в свете полученной информации. Но всё же поверить в это было сложно. Они сидели в уютном гостевом зале, в большом красивом доме, где днём так светло и тихо, на кухне готовит повар, к Хёнджину приходит учитель. Они живут нормальной человеческой жизнью, в комфорте, практически в гармонии. Это никак не вязалось с веющим могильным холодом словом «мафия». Ли-старший делает большой глоток и, утерев рот, глубоко выдыхает. — Хёнджин, чем раньше ты перестанешь считать закон жизненным ориентиром, тем будет лучше. Ты, должно быть, считаешь, что всё, что ему подчиняется — добро? А по другую сторону зло? Корпорации, полиция, правительство, думаешь, они хоть чем-то отличаются от бандитов? От людей на улицах? От людей за решёткой? Знаешь, в чём главное отличие заключённого и надзирателя? У одного есть форма и дубинка. А в остальном они одинаковы. Оба преступники, просто одному не повезло оказаться по ту сторону. Мужчина смотрит на догорающие угли, и его голос звучит спокойно, размеренно. Так он мог бы рассказывать сыну на ночь историю. — Ты спрашиваешь — незаконно ли это? Да. Но я хочу, чтобы ты понял, что закон нарушают все. Полиция закрывает глаза на преступления там, где ей это выгодно, в правительстве сплошь взяточничество и кумовство, а сотрудники банка передадут долг человека коллекторам, которые лишат его всего, сначала сломав ему конечности, а затем жизнь… Хёнджин слушает, всё глубже погружаясь в эту мрачную картину, и неожиданно замирает, поняв… что речь сейчас шла про его отца. Он поднимает влажные глаза на Ли-старшего, и тот смотрит в ответ. Задумчиво. Продолжает: — Мир, в котором ты живёшь, — это сплошной хаос. В нём нет добра, нет зла. Есть люди. Люди с пороками и грехами. Так уж устроен человек, что без системы, которая обозначит для него рамки, он превратится в животное, перегрызая другому глотку за что-то, чем он хочет обладать. Такова природа. И закон — лишь один вариант системы. Очень несовершенный, Хёнджин. Бандитами правят бандиты. Синдикат — это тоже система. И в ней гораздо меньше хаоса, чем в окружающем мире. Мои люди живут в достатке, подчиняются простым законам и могут быть уверены в завтрашнем дне. Синдикат — это маленький мир внутри другого мира. Только в моём есть шанс на справедливость. На то, что человек будет оценён по заслугам, на то, что его обидчик будет соразмерно наказан. Мы высоко ценим честь и преданность. Члены синдиката служат ему, а он обеспечивает их безопасность. — Но… чем занимается синдикат? Что он продаёт? — неожиданная догадка заставляет Хёнджина настороженно замереть. — Наркотики? Ли-старший улыбается и потирает бровь. — Не только. Синдикат обеспечивает безопасность людям на своей территории, а те, в свою очередь, ему за это платят. Многие члены занимаются бизнесом, живут обычной жизнью, ходят на работу, приносят посильную пользу. Но основная прибыль, если ты об этом, идёт от торговли наркотиками, да. Хёнджин сглатывает, не понимая, как ему на это реагировать. Такое признание звучит совсем обыденно и спокойно с уст взрослого успешного мужчины. Увидев замешательство, он продолжает: — Сигареты легальны. Алкоголь легален. Но знаешь ли ты, что у него количество побочных эффектов в разы выше, чем у кокаина? И привыкание, и последствия… алкоголь разрушает больше жизней, чем порошок. Если бы государство заботилось о здоровье граждан, думаешь, оно бы допустило повсеместную продажу табака и спиртного? Не запрещает, потому что это выгодно, — за короткой паузой следует вздох. — Мы не святые, Хёнджин. И не пытаемся ими быть. Мы выживаем в этом мире так, как умеем, играя по его правилам. А мир жесток. Упрощённая сказка для ребёнка с иллюзией морали. Этот разговор был, пожалуй, первым, когда отец напрямую заговорил с Хёнджином о бизнесе. С его момента прошёл уже год, за который такие вечера перестали быть редкостью. Вечера, когда Ли-старший, уставший после загруженного дня, садится в гостиной выпить виски, иногда с Минхо наедине, но чаще с обоими сыновьями. В такие моменты отец любит говорить. Учит Хёнджина жизни, отвечает на его вопросы, но чаще говорит сам в молчаливой компании двух подростков. Хёнджину всегда была чужда позиция Ли. Они видели мир жестоким, несправедливым и хаотичным. И поэтому были лишены фантазий и сантиментов на его счёт. Каждое их действие имело определённую цель. Они всегда добивались её. Что-то внутри Хёнджина противилось этой позиции, ему в глубине души не хотелось верить, что всё, что Ли-старший рассказывает этими долгими вечерами — правда. Не хотелось… но чем больше он слушал его, тем больше видел в этом смысла. Жизнь действительно была хаотичной. Хёнджин рос обычным ребёнком, он никому не причинил зла. Но мир забрал у него маму. Хёнджин был так на неё похож и характером, и внешне. Именно с ней у него была крепкая связь. Но без какой-либо причины она оборвалась. Жизнь действительно была жестокой. Отец Хёнджина был хорошим человеком, семьянином, который не причинил никому вреда, который не справился с горем утраты. И мир ничего ему не дал, кроме порции страданий, которые перенести он не смог. Жизнь действительно была несправедливой. Тщательно подобранные слова Ли-старшего находили отклик в юном неокрепшем сознании, питаемые не отступившей ещё окончательно депрессией. Но Хёнджин был не один. Рядом всегда был Минхо, который всем своим существованием подтверждал слова родителя. Хёнджин оказался изолированным в среде, где незаметно стал приспосабливаться. Единственный мир, который он теперь знал, был таким, как видели его Ли. — Не закрывай глаза, Хёнджин. Смотри на цель. Он даже не заметил, что опять зажмурился. Это получается само собой. Фокусируясь только на своих веках, Хёнджин подводит небольшой выступ прицела на центр своей мишени. Ладони потеют, но рельефный ствол пистолета сидит в руке твёрдо. Палец нажимает на курок. Режущий уши сухой звук выстрела. Отдача, которая после часа стрельбы отдаётся болью в плече. — Видишь? Сразу лучше. Ладно, пора возвращаться. Минхо! Хёнджин со вздохом облегчения откладывает тяжёлый пистолет и разминает руку. Да, стрелять ему нравилось меньше, чем метать ножи. Минхо с ним бы согласился, но сейчас самозабвенно превращал мишень в решето, соревнуясь с господином Паком. Мужчина его выигрывал, но результат Ли всё равно впечатлял. Закрытая площадка для стрельбы находилась в другом конце города в подвале. Это был обычный стрелковый клуб, где днём люди могли попробовать себя в стрельбе из огнестрельного оружия в качестве развлечения. Но они втроём сюда приезжали на настоящую учёбу, порой практикуясь часами. Так, что мышцы рук потом ныли несколько дней. Когда они сели в просторную дорогую машину, на улице уже была ночь. Хёнджин из жаворонка постепенно превращался в сову, невольно подстраиваясь под ритм жизни обоих Ли. И сейчас это не казалось чем-то непривычным. Господин Ли о чём-то негромко переговаривался с Паком на передних сиденьях. Минхо с Хёнджином сидели сзади, глядя каждый в своё окно. От усталости Хёнджин почти ни о чём не думал. Голова была тяжёлая, с вязким потоком мыслей. Хёнджин то и дело ёжился, словно от холода. Он чувствовал себя странно в последнее время. Пак вышел где-то по пути, а по приезде домой все разбрелись по своим комнатам. Хёнджин лишь задержался на кухне для того, чтобы принять свои таблетки. Когда он высыпал их на ладонь, они показались незнакомыми. Психолог на прошлом сеансе поменяла препарат. Хёнджин не до конца понимал, почему, но врачу виднее. Поэтому он привычно выпивает новые капсулы и плетётся к себе. Уже за полночь. Юна давно спит, и Хёнджин тоскливо смотрит в экран. Он сегодня весь день провёл с отцом и Минхо, сопровождая их на поручениях, переговорах, а потом и на стрельбище. После таких дней он чувствовал себя старше. Общество Ли, наблюдение за бизнесом — всё это было пропитано серьёзностью, которую невольно перенимал Хёнджин. Он научился молчать на встречах отца, выглядеть как Минхо — бесстрастно. И сейчас так хотелось сбросить с себя её, как неподходящую ему маску, и погрузиться в свой мир, в котором есть место чему-то приятному и красивому, как рисунки, и счастливому, как встречи с Юной. Хёнджин чувствовал себя так, словно живёт две жизни. Совершенно разные. И из-за этого его тоже становится двое. Это слишком много для одного тела, и порой казалось, что его просто разорвёт от этого распирающего противоречия. Но человеческая природа ему помогала, хотел он того или нет. Он приспосабливался. Юна эти изменения тоже замечала, с беспокойством, а иногда и с раздражением заглядывая в отрешённое бесстрастное лицо, стоило Хёнджину потеряться в своих мыслях. Он иногда просто не успевал переключаться на нормальную версию себя… Ведь эта версия была нормальной, да? К моменту, когда Хёнджин понял, что его чувства к Юне серьёзны, он также понял, что не может ей рассказать о своей части жизни, связанной с Ли и синдикатом. Негласность была одним из первых правил. Сразу после верности. Отец не знал, что у Хёнджина есть отношения. Не знал, но почему-то решил с ним об этом поговорить почти сразу после того, как всё с Юной стало официально. Словно чувствовал. Он рассказал историю об одном из членов синдиката, который влюбился в девушку. Они встречались долго. Целых шесть лет ему удавалось совмещать свою незаконную работу с семейным бытом. У них даже родился ребёнок. Мужчина не нарушал правил синдиката и охранял свою семью от опасностей, которые множились с каждым годом. Их связь так укрепилась, что ему было всё сложнее разделять эти две стороны, а ещё в один момент он был уверен, что она поймёт. Ведь они друг друга любили. Он хотел сделать ей предложение, ведь они так и не поженились официально. Но сначала хотел всё обсудить. Он знал, что этот разговор будет нелёгким, но также знал, что их любовь сильнее. На следующее утро он обнаружил пустую постель. А ещё чуть позже в дверь постучали. Но вместо неё там была полиция, что за долю секунду его скрутила и зачитала права. Найденные улики позволили его посадить пожизненно. А девушку… синдикату пришлось устранить, потому что она представляла угрозу. Таким образом он подставил их обоих, разрушив сразу три жизни одним глупым решением. Дома в тумбочке остались обручальные кольца в красной замшевой коробочке. Хёнджин намёк понял и сохранил его в своей голове. Хотя по-юношески наивное и влюблённое сознание подсказывало ему, что с Юной у них всё не так. Даже несмотря на то, что встречались они полтора месяца, Хёнджин верил, что это самая настоящая любовь. Та, которая навсегда. Он даже чувствовал, что мог бы рискнуть рассказать ей всё, как есть, но останавливало его не только предупреждение отца, которые, вообще-то, нужно воспринимать серьёзно, ведь они всегда сбываются, а ещё и страх этого разговора и того, что отношения после него могут измениться. Юна была его самым светлым пятнышком в жизни, и Хёнджин просто не находил в себе сил рискнуть пожертвовать этим. Он малодушно выбрал плыть по течению. Оставить всё, как есть сейчас. У него не было моральных сил на такой шаг. С Юной он был собой. Но не полностью. Он оберегал её от той части себя, что может её волновать. А ещё просто не хотел, чтобы эти два мира смешивались. Разделение ощущалось правильно и как единственный верный выход. Он не мог быть с ней собой полностью. Нигде не мог быть. Кроме одного места. Хёнджин думал, что он может выдохнуть с облегчением только с ней. Когда весь мрак его жизни отступает перед её лучами. Думал, что только с ней он может наконец отдохнуть. Но когда на грудь опускается тяжёлая рука и отрешённо теребит футболку у него на боку, Хёнджин с удивлением чувствует, как в перегруженном сознании разливается звенящая тишина. Сердце замедляет ход, дыхание становится более глубоким, а дрожащие мышцы постепенно обмякают. Эти ночи не питали его энергией и счастьем как встречи с Юной, но приносили даже большее облегчение. Словно обнуляли его. Здесь Хёнджину не нужно было притворяться никем. Потому что Минхо и так его узнал бы под любой маской. Сейчас ещё было не так поздно. Хёнджин отрубился сразу, как коснулся постели. Загруженный день дал о себе знать. И по ощущениям сразу же и проснулся. Он едва вошёл в стадию быстрого сна, как провалился в кошмар. Это было что-то мрачное и глубокое, тревожащее настолько сильно, что переросло в животный ужас. Свои кошмары Хёнджин помнил плохо, но запоминал ощущения. Он словно убегал от чего-то. Загнанно колотилось сердце, и всё сжималось, словно вот-вот произойдёт что-то ужасное. Он опять был весь в холодном поту. Кончики пальцев ещё дрожали. Но уже становилось легче. Как обычно. Что-то в жизни было неизменно. Ещё было не так поздно, поэтому Минхо не спал, когда к нему пришёл Хёнджин. Он этому никогда не удивляется, никогда не протестует. Да даже никак не комментирует, будто знает, что может спугнуть осторожную доверчивость, которую проявляет подавленный кошмарами младший. Хёнджин привычно лежит головой у него на коленях, прикрыв глаза, успокаиваясь. Расслабляясь. Минхо обычно держит телефон в левой руке, позволяя правой копошиться в волосах Хёнджина, пока он что-то смотрит. Сегодня же наоборот. Из-за этого его левая рука лежит на груди Хёнджина, отрешённо перебирает хлопковую ткань, словно совершенно неосознанно. А Хёнджин чувствует, как от этого едва уловимого лёгкого касания у него расползаются мурашки по рёбрам. Он чувствует себя настолько мирно, насколько это возможно. Словно и не существует вовсе. Нет ни тревожащих мыслей, ни страхов… нет вообще ничего. Эта комната по ночам превращается в лимбо. И это так хорошо. Хёнджин так сильно расслабляется, что случайно издаёт какой-то неуместный звук на выдохе от неожиданности, когда пальцы Минхо задевают ногтями нежную кожу рёбер под футболкой. Хёнджин не открывает глаз, но может почувствовать, как Минхо посмотрел на него поверх своего телефона. Он знал это по тому, как замерли его пальцы. Но вот они возобновляют движение. Но вместо того, чтобы бездумно теребить футболку, они легли Хёнджину на бок и стали слегка гладить. Указательный и средний пальцы Минхо едва двигались, потирая кожу сквозь ткань. Это было легко и абсолютно невинно. Настолько, что Хёнджин даже не отреагировал на такую перемену. А ещё это было приятно. Хёнджин и сам не осознавал, насколько он нуждается в тактильности, как он питается от неё. Мама раньше часто гладила его, особенно по волосам. Но большую часть жизни он был лишён физического контакта. Он об этом не задумывался, но сейчас ему приходится за это поплатиться, потому что в руках Минхо он млеет за долю секунды и ничего не может с этим сделать. Тёплое сонное тело лежит абсолютно расслабленно и не протестует, даже когда чужая ладонь, словно невзначай, раскрывается на его боку, мягко обхватывая дугу рёбер и легонько мнёт. И от этого становится как-то невыносимо хорошо, и Хёнджину кажется, что, будь он кошкой, сейчас бы замурлыкал. Он не понимал, что происходит. Почему Минхо это делает. Почему он нежен, почему позволяет лежать в своей постели, почему не обижает, не пытается сделать больно. Хёнджин не понимал, но так же, как и со многими другими вещами, — просто плыл по течению. Измотанная душа хотела комфорта, пусть и кратковременного. Хёнджин закрывал глаза, когда чужая ладонь с большей амплитудой погладила его от лопатки до поясницы. Тело так охотно поддавалось ласке, что сознанию ничего не оставалось. Просто чуть-чуть… совсем немного… совсем самую малость. Если потом нужно будет заплатить за это войной, так тому и быть. А пока Хёнджин хотел отпустить. Минхо давно уже не смотрел в телефон, держа его скорее для вида. Он наблюдал за своей ладонью, видимой в тёмной комнате благодаря падающему на неё лунному свету. Она гладила стройную спину, выступающие лопатки, изгиб поясницы. Минхо не задумывался над тем, зачем он это делает. Ему просто хотелось, и он делал. Тело Хёнджина под пальцами ощущается приятно. Оно твёрдое, тёплое, живое. И оно реагировало на касания. Минхо чувствовал, как Хёнджин иногда ёрзает, как глубоко вздыхает, как ведёт плечами, когда его пальцы оказываются близко к ним. Он не делал ему массаж. Никогда. И сейчас этим не занимался. Он скорее изучал его тело своими пальцами в своих интересах. Минхо проводит линию по позвоночнику, заходит на шею и останавливается на последнем позвонке, зарыв пальцы в мягкие волосы. Хёнджин на это рефлекторно отклоняет голову назад. Минхо знал, что он не спит. Что он всё чувствует. И видел, что он не закрывается. Не пытается защищаться. Края тонких губ приподнимаются в улыбке. Пальцы Минхо нежные, не испорченные физическим трудом, а обращение с оружием лишь сделало их ловкими. Одним плавным движением они опускаются по позвоночнику обратно, оглаживая каждый выступ косточки, и ныряют под воротник футболки, оказываясь между лопаток. Он чувствует, как те смыкаются, когда Хёнджин вздрагивает. Кожа к коже, поглаживание ощущается горячим, и Минхо кажется, что он чувствует мурашки под подушечками пальцев. А Хёнджин слегка напрягается, но ничего не предпринимает сразу, а потом уже становится слишком поздно, потому что чужая ладонь хозяйствует под футболкой. Жест Минхо становится широким, плотным, он с нажатием проводит по всей плоскости спины, затем по плечу и… огибает его, ныряя рукой к груди. Это становится всё меньше похоже на безобидное поглаживание, такой себе отвлечённый массаж от Минхо, и Хёнджин напрягается. Он чувствует себя уязвимо, когда тот может так спокойно касаться его груди. Хёнджин знает, что он слишком худой, совсем не такой мускулистый как Минхо, и от этого стесняется его, старается не показываться без футболки. А тут… пальцы невозмутимо оглаживают косточки ключиц, замирают в ложбинке между ними, и Хёнджин чувствует особый трепет. Он был на грани того, чтобы вскинуть руку, схватить Минхо за запястье и убрать его с территории, куда не приглашали. Но то, как они замерли и слегка надавили в этом месте… За разлётом ключиц расположено мягкое углубление горла, и Хёнджин чувствовал, как эти пальцы спокойно могут перекрыть ему кислород, если захотят. Это место ощущалось странно интимным. Словно именно здесь, на сходе двух изящных костей находилась душа. И её сейчас прижал Минхо, получая полную власть над Хёнджином. Где-то далеко на одеяле дрогнули пальцы Хёнджина, словно борясь с собой, но ему казалось, что он теряет контроль над своим телом. Движения Минхо были такими, словно он всё просчитал. Они были лёгкими, ненавязчивыми, но в то же время уверенными. В них ощущалась сила. Но не физическая, а моральная. И это странным образом подавляло и расслабляло. Словно Хёнджину предлагали быть ведомым в этот момент, позволить сбросить ответственность, довериться. Измотанный, одинокий и нуждающийся в человеческом тепле, Хёнджин поддавался. Он не мог получить его больше нигде. Однажды ему сможет дать его Юна, когда они будут намного ближе, но это будет ещё не скоро. А пока… …его предложил Минхо. Рука выскальзывает из-под футболки и вместе с другой вдруг сжимает плечи, сдвигая Хёнджина с колен. Пригревшийся на ногах у Минхо, расслабленный и сонный, Хёнджин удивлённо открывает глаза и видит, как Минхо становится намного ближе, опускаясь на согнутый локоть, ложась на одном уровне. Тихую ночь не нарушил ни единый звук кроме шороха постельного белья и короткого выдоха Минхо, когда он заглянул в блестящие глаза напротив. Но длилось это лишь мгновение, потому что на шее Хёнджина вдруг оказывается его рука. Она обхватывает её сзади и тянет на себя. Остаток расстояния Минхо сокращает сам, чуть склоняя голову влево и припадая своими губами к его губам. Прошло два месяца с той ночи. Хёнджин прожил два месяца, терзаясь мыслями о ней, паникуя в близости Минхо и, что самое ужасное, возбуждаясь, когда воспоминания поглощали его. Он поначалу пытался всё отрицать, но в итоге пришёл к тому, чтобы сделать вид, что этого не происходило. Так было проще. И Хёнджину казалось, что завязавшиеся отношения с девушкой закроют этот вопрос окончательно, но… Минхо не спрашивает как в прошлый раз. Он просто целует. Лицо опаляет горячий выдох с едва уловимым запахом табака. А затем Хёнджина сносит лавиной ощущений, когда на губах становится мокро, и это чувство только усиливается, когда в рот скользит чужой язык. На этот раз ощущения совершенно иные. Нет той трепетной осторожности, когда Минхо изучал его губы, продвигался медленно. Нет. Сейчас он словно страдал жаждой и пытался Хёнджином напиться. Это всё застаёт врасплох, пугает, и Хёнджин отодвигается, упирается руками в чужие сильные плечи. Но пальцы Минхо сжимают шею сзади в стальной хватке. Он тихо мычит в поцелуй на попытку Хёнджина отстраниться, и этот звук кажется отчаянным. Он берёт инициативу, целует за них двоих. Его губы то смыкаются, то размыкаются, выпуская язык, который поступательными движениями входит в рот Хёнджина. Он его вылизывает, словно кот. Проводит своим языком по его, не кусает, просто пытается проникнуть глубже. Хёнджин поджимает язык, но Минхо всё равно достаёт. От него не спрятаться. Хёнджин ощущает себя конструктором, который начал распадаться на маленькие детальки. И из целостного человека с собственной волей всего за минуту поцелуя Минхо он превратился в груду руин, не способных ни на что. Он опять чувствовал себя слабым. Как во все те разы, когда Минхо побеждал в драке. Но сейчас всё было по-другому. Сейчас что-то внутри мучительно ныло. И хотело проиграть. Мир действительно — сплошной хаос. Заклятый враг днём… Самый близкий человек ночью… Хёнджин пытался всё обдумать, не понимая, что уже слишком поздно. Но даже эти жалкие попытки Минхо окончательно уничтожал. Он путал мысли своей близостью, выбивал их своим напором. Хёнджину хотелось отстраниться, оторваться от него, хотя бы просто на минуту. На секунду. Чтобы сделать вдох и суметь хоть что-то понять. Но Минхо не даёт и секунды, проникая языком максимально глубоко. Хёнджин чувствовал его слюну у себя во рту, чувствовал, как он, всё так же полулёжа на боку рядом, просунул своё бедро, кладя его на бедро Хёнджина, переплетая их ноги. Минхо был твёрдым, сильным, напряжённым. Очень горячим. Хёнджин сквозь пижамные штаны чувствовал голую мощную ногу, придавившую его бедро. Минхо был в майке и шортах. Рука отпускает шею и уже мягко скользит вниз, оглаживает плечико и перемещается на рёбра. Оказавшись под ними, сдавливает и притягивает к себе, заставляя прогибать поясницу. Тело Хёнджина под пальцами твёрдое, начисто лишённое жировой прослойки, немного ещё нескладное и угловатое, со слишком проступающими рёбрами. Но в то же время Минхо чувствует, как оно постепенно становится податливым, мягким. Отстранённо он анализирует реакцию тела, сравнивает и видит закономерности. Так же на его касания реагировали девушки. Поначалу игриво зажатые, нервные, они вскоре распалялись и становились текучими как мёд. Вот только Хёнджин в недоступность не играл. Минхо явно чувствовал его страх. Он оседал на языке нотками адреналина, он ощущался под пальцами мурашками, Минхо его слышал в рваных вдохах. Но ему было плевать. Минхо пожирал его страх, впитывал и даже наслаждался им. Он был словно уникальная приправа к происходящему, добавляющая остроты. Минхо был неумолим. Он почуял слабину и продавил Хёнджина. Потому что хотел. Потому что мог. А также потому что знал, что Хёнджин и сам этого хочет. Просто он трус и не может себе в этом признаться. Минхо его как открытую книгу читал. И это его не отталкивало. Это веселило. Хёнджин был олицетворением невинности. И это вызывало зуд где-то внутри у Минхо. Его хотелось сломать. Хотелось разбить эту красивую вазу, сделать из осколков нож. Такие не выживают в этом мире. Такие… с мокрыми глазами потерянного оленёнка, как когда он его впервые встретил. Такие… как мама. Он разрушает его. Вытравливает из него эту наивность, его чёрные краски пачкают собой чистый холст грубыми небрежными мазками. Минхо опускает руку ниже и поддевает резинку штанов, накрывая ладонью бедренную косточку, сжимает. Хёнджин опять напрягается, зажимается. Каждый шаг к неизбежному вызывает у него отчаяние, но Минхо услужливо подталкивает в спину, заставляя споткнуться. Он отрывается от его зацелованных губ, позволяя ему наконец отдышаться, а сам опускается к шее и впивается в неё мокрым плотным поцелуем. Его кожа нежная-нежная, тонкая и чем-то пахнет. Она вызывает аппетит, и Минхо прислоняет к ней клыки, но не надавливает. Проводит клыками вдоль сонной артерии и чувствует, как содрогается в руках Хёнджин. Его руки ещё давно вцепились в голые плечи Минхо и так там и остались. Поначалу пытались оттолкнуть, а сейчас держались так, словно он тонул. Это было… приятно. Минхо определённо нравилось чувствовать на себе его руки, знать, что Хёнджин трогает его и ощущает его силу. Покусывая кожу, Минхо сместился обратно к его лицу и вновь утянул в поцелуй. Он хотел чувствовать рот Хёнджина, когда… — А-а-х-х…кх-хён! Хёнджин дёргается так, будто его шокером ударили, давится слюной и ногти, кажется, вспарывают кожу на плечах старшего. Минхо морщится, но стоически не реагирует, наконец прикасаясь к Хёнджину снизу. Впервые. Просто касаясь пальцами его горячей плоти… очень твёрдой. Но Хвана разбивает паника, он трясётся, поджимает ноги, всем телом зажимается и Минхо выдыхает успокаивающее «тш-ш-ш» и запечатывает его медленным поцелуем. У Хёнджина всё впервые. Каждое действие Минхо становится первым в его жизни. Он не знал, хорошо ему или плохо, ему не с чем было сравнить. Было страшно, было мучительно, было так… неправильно. Но тело предаёт Хёнджина и неожиданно переходит на сторону Минхо. Теперь они играют вдвоём против бедного его одного. Минхо действует очень медленно, сперва лишь слегка касаясь, затем обхватывает ствол и чувствует, как тот дёргается, когда Хёнджин напрягается. Полностью обхватив его ладонью, и двинув на пробу вверх, Минхо чувствует попавшую на пальцы смазку и даже удивляется. У Хёнджина уже так крепко стоял. Минхо невольно вспоминает, что он скорее всего ещё девственник. Они с Юной не то что ещё не трахались, но, похоже, она ему даже ни разу не передёрнула. Становится понятно, почему его так трусит от одного только движения рукой Минхо. Его, похоже, ещё никогда не трогали так. Чёрт, да Минхо даже не был уверен, мастурбировал ли Хёнджин. С него станется… чистый как слеза. И Минхо его учит. Сжимает кулак и опускает вниз по члену, с нажимом, так, как надо. Приучает к своим рукам, к своей ласке. А Хёнджин уже капитулировал. Он запрокидывал голову и хватал ртом воздух, руки терзали уже раненые смуглые плечи Ли. А сам Минхо просто наслаждался видом, бесстыже рассматривал его, с каким-то хладнокровным любопытством учёного запоминал реакции. С Хёнджином так легко. Он словно постоянно на грани. В первый раз было так же. Его хватило на каких-то пару минут. А сейчас и того меньше. Теперь контакт был прямым и слишком чувствительным для него, а Минхо словно и не замечал проблемы, продолжая скользить кулаком по стволу. Это был медленный темп. Минхо сам от такого бы никогда не кончил, но Хёнджин, к его удивлению, вдруг сцепил зубы и перестал дышать. Поясница начала прогибаться, и весь он поднимался, подобно волне. Минхо не заметил, как сам задержал дыхание, открывая глаза шире, глядя на лицо Хёнджина. Минхо уже знал, что происходит, и не играл с Хёнджином, честно давая то, что требовало его тело. Одно движение… Второе… Ладонь Хёнджина скользит дальше и останавливается на середине спины Минхо, он невольно тянет его на себя, когда вскидывается на постели. Беззвучно. Он даже не дышал. Бёдра сами толкаются навстречу чужой руке, догоняя по инерции остатки удовольствия, заставляя его последствия выйти до последней капли, пачкая впалый живот. А Минхо впервые не делает ничего, просто держит пальцы сомкнутыми, позволяя Хвану самому всё закончить. Просто смотрит. Сейчас никто об этом не может узнать, но у него широкие зрачки и абсолютно ошарашенное лицо. Потому что он наблюдает самую красивую картину. Хёнджин запрокинул голову, обнажая ещё влажную после поцелуя шею, его рот открыт, словно в немом крике, а глаза зажмурены. Он так уязвим сейчас. Так беззащитен. Его мышцы начинал отпускать спазм оргазма, и они расслабляясь, обмякали. Он больше не защищался. Не закрывался. Совсем. Он был побеждён. И Минхо чувствует себя снисходительно к побеждённому врагу, он улыбается и убирает свою ладонь. Мягко сбрасывает с себя руки Хёнджина, после которых кожу на плечах неприятно жгло. И не сказав ничего, уходит, поднимаясь с постели. Хёнджин роняет руки по обе стороны от себя и глубоко дышит. В сознании всё гудит, его словно переехало катком. В животе ещё плескались волны удовольствия, отбиваясь от стенок и постепенно сходя на нет. Сердце билось так, что он мог замерить свой пульс, не прикладывая к нему пальцы. Но с каждой секундой это наваждение отпускало тело, возвращая к реальности. Живот был влажным и липким, и Хёнджин приподнялся, чтобы поправить штаны и растерянно посмотреть на своё опороченное тело. Рядом упал рулон туалетной бумаги. Хёнджин смотрит на него и колеблется. Его начинает догонять стыд. А Минхо кажется, что его младший вообще ничего не соображает, и он сам шумно опускается рядом и отрывает бумагу, быстрым и абсолютно невозмутимым жестом проводит по открытому животу. Хёнджин смущается ещё сильнее и мешает, но Минхо опять подавляет протест, стирая сперму с бедра тоже. — Успокойся. Всё нормально. Минхо небрежно кидает бумагу куда-то в сторону от постели, и Хёнджин гадает, есть ли там мусорное ведро, или он действительно просто кинул всё на пол. Но тому уже похоже всё равно, потому что Минхо с глубоким вздохом просто падает на постель и накрывается одеялом, не глядя на Хёнджина больше вообще, оставляя его сидеть. Хёнджин пару секунд смотрит на него, и ему кажется, что Минхо ведёт себя как-то резко холодно. Нет, конечно, он не надеялся, что они теперь будут лежать всю ночь в обнимку, но невольно закрадывалось подозрение, что Ли чем-то недоволен. Но на терзания не было сил совершенно, и Хёнджин сам забрался под одеяло, позволяя наконец себе выдохнуть. Насколько дико то, что после «помощи» Минхо он чувствует себя так легко и спокойно? Словно с его плеч упал груз. Он подумает об этом завтра. А Минхо ещё какое-то время смотрел в потолок, чувствуя, как пульсирует в шортах стояк. Немного подумав, он достаёт телефон и печатает сообщение Ари.