Угли Вместо Роз

Несмотря на сбитый режим сна, Хёнджин всё равно просыпался рано. Вне зависимости от того во сколько лёг, он открывал глаза около семи как по будильнику. Видимо, привычка осталась ещё со школьных времён, хоть он уже давно в неё не ходил. Прикрытые веки раздражает утренний солнечный свет, и вместе с тем как мозг постепенно пробуждается, Хёнджин улавливает тихое дыхание сбоку и понимает, что… …ничего так не бодрит, как осознание, что рядом лежит Ли Минхо. Хёнджин с опаской оборачивается и невольно задерживает дыхание, когда понимает, что тот лежит совсем близко. Они не соприкасались, но Минхо спал к нему лицом, сдвинувшись ночью так, что теперь занимал центр постели, в то время как Хёнджина оттеснило к краю. Стоило бы сразу тихо свалить, как Хёнджин это делал десятки раз по утрам, но наткнувшись взглядом на того вблизи, Хёнджин не смог его отвести сразу. В спальне уже светло, а Минхо откинул голову, слегка задрав подбородок вверх. Одна рука лежит под подушкой, прижимая её к щеке, оставляя на ней след. И уйти сразу не получилось из-за совершенно нового чувства, вызванного тем, как выглядело сейчас лицо заклятого врага. Минхо ещё в глубоком сне, и его лицо расслабленно, его не тревожит даже солнечный свет, но, возможно, потому, что он спит к окну спиной. Его глаза закрыты, и отчётливо видны тёмные ресницы, без женственного изгиба, ровные, острыми стрелочками обрамляющие подрагивающие во сне веки. На лице нет ни единой эмоции, только какое-то естественное спокойствие, словно сейчас он был собой, без единой маски, как в день, когда он впервые пришёл в этот мир. Губы приоткрыты, и верхняя так забавно слегка вздёрнута, обнажая передние зубы. Он дышит носом, и это дыхание долетает до Хёнджина, мягко касаясь лица тёплым воздухом. Хёнджин замирает как заворожённый, разглядывая его во сне. В такой близи его где-то внутри пробирало ужасом, словно он неразумно приблизился к змее, которая в любой момент может резко проснуться и укусить. И смесь этого страха с каким-то щемящим чувством внутри заставляют оцепенеть только больше. Опять посещает мысль, что Минхо — просто-напросто человек. Но сейчас эта мысль бьёт ещё сильнее от неожиданности, от вида спокойного не злого Минхо. Его приоткрытые губы флешбеками отбрасывают в ночь, но сейчас, при свете дня, эти воспоминания кажутся сном. Неужели он мог целовать почти… нежно? Это был не первый раз, но мысль отвергалась мозгом, не способная прижиться. Минхо способен на нежность? Направление собственных мыслей кажется совсем неуместным, и Хёнджин тихо выбирается из-под одеяла, уходит из комнаты Минхо, оставляя его видеть десятый сон. Он так мог проспать чуть ли не до обеда. Дом погружён в умиротворённую тишину. Едва слышно доносится пение птиц из приоткрытых на проветривание окон. Хёнджин занимается привычной утренней рутиной — идёт на кухню, чтобы позавтракать, и ест хорошо и много. С недавних пор вернулся аппетит. Затем пишет Юне и предлагает встретиться. И как только получает от неё «да» с разноцветными сердечками, то становится в несколько раз легче, словно у него отросли крылья. На них он и залетает в ванную, чтобы привести себя в порядок. И там же из этих крыльев выдёргивают пучок перьев, когда он видит своё отражение в зеркале. На жизнерадостном румяном лице замирает улыбка, когда он видит след в красную крапинку на шее. И под ним ещё один. Пальцы касаются метки и проводят по ней, словно восстанавливая в памяти сцену преступления. И восстанавливается она с поразительной скоростью и чёткостью. …перед глазами тёмная пропасть потолка, а в уши въедается влажный звук поцелуя. Хёнджин чувствует, как губы Минхо обхватывают его шею широко, словно он намеревается перегрызть ему горло, но вместо этого просто мокро мажут по коже. И ощущение горячего языка, скользнувшего между них, делает внизу так мучительно напряжённо… Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ. Хёнджин невольно паникует, чувствуя, как сердце начинает биться скорее. Одно дело — позволить этому случиться ночью, во время перемирия, когда об этом можно не думать, когда можно притвориться, что этого не происходит… другое — видеть улики при свете дня. В реальности. Которые режут глаза и словно тычут его носом как котёнка в шалость, за которую он должен понести ответственность. Хёнджину хочется завыть, когда он чувствует, как из-за этого слишком яркого воспоминания у него опять тянет в животе. Он сам не свой. Горячий душ смывает всё. Кроме воспоминаний. И меток. К большому облегчению, удаётся найти в доме широкий пластырь, и он клеит его себе на шею. Позже Юна обязательно спросит его, что случилось, а Хёнджин отчасти скажет правду. Случился Минхо. *** — Опять вы за своё. Мальчишки, — Юна очаровательно дует губы, и Хёнджин любуется, невольно сам расплываясь в улыбке. — Хотя у нас с сестрой тоже так было. Я один раз взяла её тени. Мне было-то всего десять, я и краситься не умела, просто хотела поиграть, а она как взбесилась. Я тогда от неё по всему дому бегала и потом в туалете заперлась. Мне было смешно, а она чуть дверь не выбила. Ну придурочная, скажи? А один раз мы даже подрались, и я ей руку расцарапала… Юна щебетала в своей привычной манере — бесконечным потоком оживлённой речи, где за одной историей сразу же тянулась и вторая, а потом вспоминалась третья. Она в такие моменты забывала обо всём, погружая окружающих в свой поток сознания, а Хёнджин и рад был в нём находиться. Всё, что касалось Юны, казалось ему милым и светлым. Её незначительные проблемы, яркие переживания и множество впечатлений. У неё была сотня мыслей по каждому поводу, и она непременно делилась каждой. Хёнджин чаще молчал, слушал, смотрел на неё влюблёнными глазами, которые периодически опускал, смущаясь. Невольно облизывал губы и улыбался. Ему было легко с ней. Почти не приходилось рассказывать о себе, потому что Юна болтала за них обоих. И это было почти медитативно — отпустить сознание и внимать её рассказам о мелочах, о чём-то приземлённом и простом. О таких, как ногти, волосы, косо посмотревшая на неё кассирша, истории про старшую сестру в Америке, про её мечты туда полететь к ней. Это воспринималось как сладкая сказка, как приятный сон. Хёнджин странным образом чувствовал, что это кажется ненастоящим и далёким, но он всегда её слушал и был искренне рад этим историям. Было легко. Она не лезла в его прошлое, в его душу, и не было необходимости ей врать, рассказывать что-то про Минхо. Но весь разговор начался именно с замеченного ею пластыря на шее. Юна это с лёгкостью определила как последствие драки между братьями, что было для неё чем-то понятным и нормальным, из-за чего и потерялась на следующие двадцать минут в воспоминаниях о старшей сестре. Она знала, что они не братья. Но как-то этот ярлык прижился среди Юны, Ари и их друзей, потому что по факту документы их и делали таковыми, хоть и не родными. Да и другого слова подобрать никто не мог. Хёнджин на это слово лишь натянуто улыбался и не спорил, желая сменить тему, спрашивая Юну о чём-то (о чём угодно), чтобы она пустилась в свой бесконечный жизнерадостный рассказ. Щеки неожиданно касаются нежные пальчики и проводят по ней около уголка губ. Хёнджин замирает с открытым ртом, и рука с чашкой латте зависает в воздухе. — У тебя пенка на губах, — Юна хихикает и подаётся корпусом через столик чуть ближе. — Я люблю пенку. И от этой фразы Хёнджина обдаёт жаром так, что он физически чувствует, как пылают щёки, и дышать становится трудно-трудно. Всё внутри становится таким лёгким, и голова совсем не соображает, словно у него в кофе был подмешан алкоголь. Но дело, конечно же, не в нём, а в том, как Юна смотрит. Приближается слишком близко и не отводит взгляда от пенки на губах Хёнджина. От его губ. Ему кажется, что вселенная просто разорвётся на маленькие лоскуты, если она приблизится ещё хоть на сантиметр. И, возможно, со стороны это была смешная сцена: как он замер красивым изваянием, с чуть приоткрытыми влажными губами, с чашкой в воздухе, как в своей нерешительности не двинулся ей на встречу. Но она двинулась сама. И мир не рухнул. Вселенная осталась в целости. Человечество будет жить и дальше. Вместо уничтожающего всё вокруг взрыва Хёнджин почувствовал лишь… бесконечную тёплую нежность. Мягкие женские губы на своих и трепетный миг, который тянулся долго-долго. *** Твёрдость чужого черепа ощущается через тяжёлое металлическое дуло пистолета. Ощущаются и его рывки в сторону, когда человек совершает бесполезные попытки вырваться. Ему заламывают руки с обеих сторон, ему наступают на голени, прижимая к полу, его хватают за волосы, запрокидывая голову. — Кончай суку, — сплёвывает Ли-старший, с досадой дёргая рукой в воздухе. На полных пальцах, охваченных перстнями, виднеются тёмные капли крови. Этот бандит успел каким-то чудом достать нож, пока отбивался, и порезать главу синдиката. Царапина, не более, но того это порядком вывело из себя. — Давай, Минхо. Рука медленно поправляет пистолет, прикладывая дуло между чужих бровей. А под ними глаза, которые смотрят Минхо в лицо, смотрят яростно и отчаянно. Татуировка на скуле почти не видна под запёкшимся слоем крови. Во взгляде не было мольбы о спасении, не было призыва к милосердию, в них лишь было кричащее желание уничтожить. В них было обещание. Но Минхо ему исполниться не даст, потому что палец тянет курок, и пистолет резко разряжается пулей в чужую голову. Короткая отдача и брызги крови, резанувший по ушам грохот выстрела. Тело почти сразу оттаскивают, но Минхо всё ещё держит пистолет на месте, где только что была голова человека. Где только что была жизнь. По спине хлопает большая ладонь, и это единственный комментарий отца о произошедшем. В следующий момент его внимание уже приковано к напарнику убитого, которого всё это время услужливо держали так, чтобы он не пропустил шоу. — Это было последнее предупреждение. У Сону кончатся люди раньше, чем у меня патроны. Это я вам гарантирую, если завтра проезд не будет открыт для моего грузовика. Минхо стоял в стороне и молча наблюдал за процессом. Бандит выглядел жалко, ощетинившийся как бешеная собака, но боялся раскрыть пасть. Разве такой исход не был очевиден? Разве в первый раз предупреждения не было достаточно? С дула капала кровь на бетон, разукрашивая и так перепачканный в ней пол. Пистолет тяжелил ладонь и ощущался в ней привычно. Несмотря на предпочтение к холодному оружию, Минхо провёл очень много времени с огнестрельным. Оружие ощущалось в руке естественно, как её продолжение. Чёрные глаза скользнули по смазанной кровавой дорожке, оставленной ногой, когда тело волочили по полу. Сердце Минхо билось ровно. Он не чувствовал ничего. *** Минхо покачивало на переднем сиденье, взгляд потерян где-то за окном. Погода резко портилась, цвета тускнели, когда вечернее небо затягивало тучами. Минхо впадал в привычное состояние отрешённости. Он не хотел ничего, и ничто его не трогало. Поэтому он выглядит почти засыпающим, несмотря на то, что рядом, ведя машину одной рукой, кричит в трубку кому-то отец. — Что значит, его не будет? Ну, так перебейте номера. Мне этот грузовик нужен уже завтра. Отец даже не повышает голос, но он, тем не менее, звучит громко и резко. Минхо не замечает момент, когда звонок сброшен, и отец повернулся уже к нему, поэтому вздрагивает, когда в его сторону бросается раздражённый вопрос. — Где, чёрт побери, Хёнджин? — голос подразумевает сразу высокую степень недовольства, но Минхо лишь пожимает плечами. Он, конечно, догадывался, где, догадывался с кем, но за перемещениями его не следил и отчитываться за него не должен. — Убедись, что он будет на следующей встрече, ты меня понял? И у тебя кровь на лице, — коротко бросает отец и поворачивается обратно к дороге. *** Хоть это чувство посещало его в последнее время всё чаще и чаще, всё же оно казалось непривычным и практически незнакомым. Хёнджин был счастлив. Лицо всё ещё жгли поцелуи, хоть тепло чужих губ уже давно остыло под вечерним прохладным воздухом. Внутри всё ещё плескалась томная нежность, оседала где-то глубоко внизу, рождала бабочек в животе и заставляла сердце биться чаще. Хёнджин был влюблён. И словно бы светился, от него исходило это сытое счастье энергией, которую невозможно не уловить. То, как он улыбался, то, как блестели его глаза… Это невозможно не заметить. И Минхо заметил. Они сталкиваются у входа в особняк. Хёнджин замирает у пары небольших ступенек перед широкими дверьми. Замирает и полностью останавливается, потому что на них сидит Минхо, собой загораживая проход. Он сидит расслабленно, облокотив локти о колени, играет, не глядя, с ножом-бабочкой. Вечер скоро перетечёт в ночь, и лесистая территория особняка погрузилась во тьму, которую привычно разгонял яркий свет заземлённых фонарей у дома. Обоих парней хорошо видно, и они смотрят друг на друга несколько молчаливых мгновений. Между ними кто-то невидимый вешает струну, которая тут же натягивается, вибрирует. Никто не роняет и слова, не делает движения, но натяжение только растёт с каждой проходящей секундой. Оно просачивается под кожу и заставляет гормоны вырабатываться с большей скоростью, призывает адреналин, поднимает дыбом волоски. Они смотрят друг на друга. Хёнджин. С ещё не сошедшим румянцем, слегка взъерошенный, с отпечатком влюблённого счастья на лице. Минхо. С лишённым каких-либо эмоций лицом, долгим немигающим взглядом, со следом чужой крови на лице. Они оба вышли из настолько разных миров, что этот контраст был очевиден и резал глаза. Между ними была пропасть и ни одной точки соприкосновения. Хёнджин словно спустился с небес: чистый, тёплый, живой. Минхо же от земли не отрывался, никогда не витал в облаках и вверх не смотрел. Взгляд его был острым, и в нём всё больше начинало просачиваться что-то недоброе. — Где ты был? Минхо сам не знает, зачем задаёт этот вопрос. Ему и так всё понятно, но хочется начать разговор, Хёнджина хочется припереть к стенке и заставить объясняться, оправдываться. Хочется… …вернуть его с небес на землю. Туда, где обитает он сам. — Тебе-то какое дело? Его голос звучит ещё спокойно, лишь с едва уловимой нотой напряжения. Он всё ещё надеется, что конфликт не начнётся, что он может его избежать. Это видно по его попытке поставить ногу на ступеньку, чтобы пройти мимо, но Минхо, не глядя, отводит руку с ножом в сторону перед ней, продолжая играть лезвием, очерчивая им опасный круг в воздухе, намекая, что сюда Хёнджину не сунуться. — Пока ты бегал за юбкой, отцу нужна была помощь. Тебя не было. Опять, — Минхо склоняет голову набок и делает акцент на последнем слове, наблюдая, как Хёнджин убирает ногу и поджимает губы. Хёнджину ясно, что Минхо и так знал, где он был. Как и ясно то, что тот ищет конфликта. Внутри автоматически поднимается волна раздражения, словно Хёнджин инстинктивно собирается клин клином выбивать. На подначивания Минхо он всегда реагировал гневом и схватки с ним не избегал, если до неё доходило. Он ненавидел этот насмешливый взгляд с издёвкой, когда Минхо на него смотрел как на что-то убогое и забавное. Победить его… удавалось редко. Но Хёнджин никогда не сдавался без боя. Никогда не терпел его выходки. Он слишком сильно его ненавидел. Даже если совершенно не было сил или настроения, для Минхо всегда находился резерв, чтобы дать отпор. Чтобы попытаться. — Я не знал, — Хёнджин звучит напряжённо и почти обиженно. — Меня никто не предупреждал. — Я тебя предупреждаю сейчас. В конце недели будет встреча. Я не знаю, когда именно, так что лучше тебе просто сидеть дома и ждать. Минхо звучит деланно спокойно и ядовито на словах «сидеть» и «ждать», и Хёнджин безошибочно угадывает его тонкую издёвку. Он не может скрыть раздражение, когда проводит языком изнутри под губой. — Дай пройти. Минхо делает взмах лезвием, оно со щелчком захлопывается. Почему ему так идут… ножи? Он встаёт со ступенек и выпрямляется, и так некстати сейчас оказывается выше Хёнджина, глядя на него сверху вниз с лёгкой улыбкой. — Ты сегодня весь светишься, аж глазам больно. Тебя можно с чем-то поздравить? Ты стал мужчиной, Хёнджин? И пока Хёнджин ловит ртом воздух в возмущении от такого прямого выпада, Минхо добивает: — А, или лучше… Джинни? Выслушивать провокации Минхо было такой же частью рутины, как чистить зубы, но Хёнджин удивительным образом так и не выработал к ним толерантность. Что-то было в Ли такое, что не давало привыкнуть, что делало каждый его тычок до жути болезненным и бесячим. Хёнджин заводится, как в первый раз, с пол-оборота. Задыхается и делает быстрый шаг навстречу, останавливаясь к нему почти вплотную. И раздражение резко взлетает до каких-то невиданных масштабов, потому что слух всё ещё режет некогда милое и интимное прозвище, которое принадлежало не ему, но которое Минхо выкрал и испоганил. А ещё потому что, чёрт возьми, они так неудачно стояли — Хёнджину пришлось задирать голову, чтобы посмотреть Минхо в лицо. Он стоял на две ступеньки выше. Забывая вообще обо всём, Хёнджин хватает Минхо за воротник джинсовой куртки и с силой сжимает её. Он в невыгодном положении, это не выглядит устрашающе, но Хёнджин не думает ни о чём сейчас. Даже о том, что у Минхо в руке нож. — Сука, Минхо! Он рычит, а Минхо чувствует, как расширяются собственные зрачки от наркотического удовольствия от происходящего, от красивого вида Хвана, в котором не осталось ни тени той возвышенности. Он был здесь, он был одной ногой в аду, куда и хотел сбросить Минхо. Он с удовольствием посмотрит, как Хёнджин попытается. Минхо даже не пытается сопротивляться, когда его дёргают за воротник, он смотрит на Хёнджина и улыбается шире. Они уже были в этой ситуации, и он знает, что тому не хватает буквально капли, чтобы окончательно сорваться. — В чём дело? Или так тебя называть можно только тем, кто раздвигает перед тобой ноги? Сильный рывок на секунду сбивает дыхание. Хёнджин вкладывает всю силу, сбрасывая Минхо со ступеней. Равновесие удержать не удаётся, и он падает на одно колено на жёсткий гравий у ступеней. Кожа под тканью джинсов сразу начинает ныть, но Минхо боли словно и не чувствует. Хёнджин мог бы воспользоваться моментом и пройти мимо, но он так зол, что это даже не приходит ему в голову. Он делает шаг к нему, ещё не зная, что хочет сделать… ударить, пнуть, заставить заткнуться… но Минхо поднимается на ноги быстро. Они оказываются лицом к лицу. Небо неожиданно вспыхивает белым светом, резко ослепляя обоих. Тонкая змейка молнии рассекает ночь бесшумно, и в её короткой вспышке света Хёнджин успевает лучше разглядеть взбудораженные глаза напротив своих и кровь, чернеющую маленькими пятнышками на чужой щеке и подбородке. Какого чёрта он в крови? Минхо улыбается как-то дико, он словно пьян. А затем… запоздалый раскат грома взрывается, режет по ушам, вместе с этим Минхо сжимает в ладони холодный корпус сложенного ножа, используя его просто как утяжеление для кулака, и бьёт Хёнджина под рёбра, второй рукой схватив его за плечо, удерживая на месте. Хёнджин не успевает среагировать и с шумным выдохом сгибается. Секундный болевой шок выключает зрение, не даёт пошевелиться и даже вдохнуть. Но Минхо ждёт, держа за плечо крепко, не давая упасть. Он даёт эти пару секунд, чтобы прийти в себя, чтобы ответить. И Хёнджин не заставляет себя ждать. В один момент он резко вскидывается, делает попытку подсечь, заставляя Минхо попятиться, и вместе с этим обрушивает несколько сильных ударов, целясь в лицо. Минхо приходится защищаться, принимая удары плечом, вскидывая руки. Хёнджин мажет кулаком по щеке, задевает ухо, и оно начинает гореть, когда Минхо чувствует, как его рвёт неудачно задетая серёжка. Как бы ни начиналась драка, она всегда быстро перетекала в ближний тесный бой. Потому что Хёнджин дрался без какой-либо стратегии, им управляли эмоции, и он наступал без перерыва, пытаясь достать, схватить, задеть, ударить. Он хватал за одежду, подключал длинные ноги, колени, локти. В его руках было на удивление много силы. В таком худом теле отсутствие жира компенсировали мышцы, ещё давно заложенные плаваньем, развитые частой ходьбой, когда у Хёнджина банально не было денег на проезд. Он в этом параметре сильно уступал Минхо, но мог порой нанести действительно тяжёлый удар. Но чаще всего он напоминал Минхо бешеную кошку. Хёнджин цеплялся за него, и пальцы больно царапали даже сквозь одежду, намеревались разодрать ткань. В такие моменты его невозможно было отодрать от себя, и Минхо просто отвечал тем же. Они сцепились в ближнем бою, и со стороны было абсолютно неясно, что происходит. Они боролись с переменными успехами, временами доносились болезненные выдохи обоих, которые заглушал гром, звучащий всё чаще и громче. Чужое колено бьёт по внутренней стороне бедра, мышцы ноги сводит судорогой, и Минхо на секунду теряет равновесие, чем и пользуется Хёнджин, тут же поваливая его на землю. Как же. Он. Был. Зол. Драка только распаляла уже существующую эмоцию и доводила до какого-то истеричного состояния. Хёнджин уже не соображал, просто слепо нанося удары. А Минхо, как мог, их блокировал, а когда надоело — метко направил кулак в солнечное сплетение Хвана. Удар получился слабым, из-за того, что Минхо бил снизу вверх, прижатый к земле, но и его хватило для того, чтобы сбить напор. Хёнджин медлит лишь секунду, но Минхо пользуется ею сполна, хватая одной рукой его за предплечье, дёргая вбок, заставляя упасть на землю. Он меняет позиции так, словно всю жизнь учился борьбе, и вот уже сам оказывается сверху, садясь на Хёнджина, придавливая его бёдра собой. Первые капли бьют в затылок, но Минхо не обращает внимания, он всё ещё пытается побороть руки, которые вцепились в него до синяков. Щелчок. В глазах под ним вспыхивает эмоция ярче и быстрее, чем та молния, рассекающая небо. Ужас. Пальцы на плечах замирают и ослабляют хватку, практически полностью отпускают его. Хёнджин весь замирает и, кажется, почти не дышит. Минхо чувствует, как его отравляет это зрелище, чувствует, как туман заволакивает глаза, и как тянет где-то в животе. Тонкое лезвие упирается Хёнджину в горло. — Ты… совсем… спятил? — Хёнджин не говорит — шепчет. Старается не двинуть шеей или кадыком, дышит быстро и мелко. Он смотрит расширенными глазами на Минхо над собой. У того падают на лицо тёмные волосы, обрамляют его пушистой гривой, а в глазах настолько сильная эмоция, что Хёнджина пробирает дрожью. В нём плещется голод, жестокость и что-то ещё… так смотрит верующий на икону. Минхо быстро облизывает губы, и Хёнджину в глаза не смотрит. Его взгляд прикован к месту соприкосновения бледной кожи и ножа. В затылок бьют капли и стекают по шее за воротник, воздух наполняется шумом листьев, по которым барабанит вода, но сейчас это последнее, о чём они думают. Это смотрится так… красиво. Это ощущается так… правильно. Минхо никогда не использовал нож против младшего. Так, пару раз было в шутку играл рядом с ним лезвием, но никогда не делал… так. И то, как Хёнджин тут же замер, отпустил его и подчинился, будоражило. Опьяняло. Он ведь не мог видеть, что к его горлу примыкает тупая сторона. Всё, что он чувствовал, — холодную узкую полоску стали под кадыком, он прекрасно помнил этот нож и знал, что тот самый настоящий и очень-очень острый. Ему было страшно. А Минхо чувствует, как теряет контроль, его накрывает, как под наркотиками. Но с Хёнджином терять контроль он не любит. Поэтому быстро моргает и пытается что-то придумать… Нож убирать не хочется, и Минхо тянет, вместо этого скользнув взглядом по шее Хвана, замечая пластырь. — Что это? — Минхо спрашивает быстро и абсолютно неуместно, просто пытаясь себя отвлечь. И к своему удивлению он замечает, что Хёнджин почему-то тушуется, отводит глаза и, кажется, даже краснеет, хоть в этом освещении ничего не было ясно. Дождь усиливался с каждой секундой, и Хёнджину приходилось щурить глаза из-за падающих на лицо капель, собственные волосы уже были насквозь мокрые, постепенно промокала и одежда. — Убери нож… Минхо, — несмотря на проигрышное положение, Хёнджин всё равно шипит на него злобно, ужас постепенно отпускает, и он опять злится, но пошевелиться всё ещё не решается. Минхо не отвечает. И нож не убирает. Вместо этого тянется рукой к чужой шее и поддевает край намокшего пластыря. Вдавливает лезвие тупой стороной в горло сильнее, когда Хёнджин мешает ему рукой, и с лёгкостью отдирает пластырь. В таком освещении поначалу кажется, что там вообще ничего нет, но, прищурившись, Минхо замечает два тёмных пятнышка. Минхо прекрасно знает, откуда берутся такие следы. — Так всё-таки стал мужчиной, да, Джинни? Этот вопрос заставляет растеряться. Что он несёт? — Долго же вы тянули, я уже было подумал, что у тебя на девушек не встаёт. Хёнджин хмурится, но даже не чувствует привычного гнева, потому что не понимает, что за комедию здесь ломает Минхо. Он реально забыл? Он притворяется, что ничего не было? Хёнджин понятия не имеет, что говорить, а ему в шею давит этот блядский нож, и глаза уже почти невозможно открыть из-за дождя. — Да, блять, стал! Доволен? Это ты хочешь услышать? А теперь отвали от меня, ты конченый… Хёнджин отплёвывается от воды и шипит злобно, но Минхо его не слушает. Он подносит пальцы к метке и проводит по ней задумчиво. Подушечки с одной стороны шеи скользят по влажной коже нежно, в полном контрасте лезвию, которое тычется в горло с другой. Минхо обводит контур засоса и вдруг улыбается. Вспоминает. Уголки губ ползут вверх, а затем он резко встаёт, захлопывая нож. Он даже протягивает Хёнджину руку, но тот продолжает ругаться и не принимает её, перекатываясь вбок, потряхивая головой, заставляя воду стечь с лица. Позже, будучи уже в сухом и чистом, лёжа в своей постели, Хёнджин будет сам себе бубнить под нос что-то о том, что шиза Минхо прогрессирует. Перед тем, как уснуть, он успевает подумать две мысли. 1. Нужно начинать с собой носить нож. 2. Нельзя дать повториться тому, что было прошлой ночью. Но у его тела были другие планы. Хёнджин постепенно поймёт, что смена таблеток не прошла для него гладко. Аппетит вернулся, но ухудшилось его психическое состояние. У него случались перепады настроения, что, с одной стороны, было даже неплохо — он порой был вне себя от счастья. Но злость тоже в нём взвинчивалась за рекордные сроки и до рекордных масштабов. Он стал раздражителен. А ещё… …кошмары теперь случались каждую ночь.