Угли Вместо Роз

Под одеялом было хорошо и уютно. А что самое главное — тепло. Хёнджин успел промокнуть насквозь, как бездомная собака, под тем дождём, пока его в мокрую землю вдавливал своим весом Минхо, чёрт его дери. И хоть он уже успел и в душ сходить, и переодеться, ему всё ещё было зябко. Возможно, теперь простудится. Лёгкий озноб проходил по телу, и Хёнджин подтянул к себе ноги, сворачиваясь калачиком. И тут же захныкал от тянущей боли по всему телу. Минхо его больно ударил в живот. Там наверняка останутся синяки. И на руках тоже. И на ногах. Хёнджин был весь побитый. Но физическая боль не так сильно донимала, главное, что Хёнджин дал сдачи. Не стерпел, не позволил Минхо безнаказанно трепаться о себе, о Юне. Казалось, что в этот раз Хёнджин даже почти его поборол, но Минхо не был бы собой, если бы не играл грязно. Нож. Пальцы касаются горла там, где на него давил металл, и словно ищут подтверждение тому возмутительному поступку, но на коже ни царапины. Тем не менее, Хёнджину в один момент стало по-настоящему страшно. Казалось, что Минхо окончательно слетел с катушек, когда сидел сверху, со слипшимися от дождя мокрыми волосами, которые чёрными разводами прилегали к щекам и его шее. И глаза его при этом были совсем… странные. Такие туманные и словно пьяные. Хёнджин тогда оцепенел так, что даже забыл дышать. Казалось, что Минхо его просто возьмёт и прирежет. — Ёбаный псих… И, как всегда, прекрасное счастливое начало дня стёрто испорченным вечером. У Минхо словно стояла цель — всегда быть последней мыслью на уме Хёнджина перед тем, как он уснёт. За пределами особняка разбушевалась гроза. Тот дождь, в который они оба попали, был ещё цветочками по сравнению с бурей, накрывшей город глубокой ночью. Порывы ветра бросали в закрытые окна потоки дождя, заставляя капли нестройной дробью разбиваться о стёкла. Вспышки молний сразу сменялись раскатами грома, сперва отдалёнными, а затем… К-Х-Х-Р-Щ-Щ-Щ! Хёнджин подкинулся на постели чуть ли не с криком. Тревожный сон, воронкой уходящий глубже и глубже в кошмар, подпитывался и усиливался втрое грозой, которую он слышал даже сквозь сон. Последний раскат грома звучал так близко, словно прямо над особняком, и ударил по ушам не любящего громкие звуки Хёнджина, заставляя едва проснувшееся сознание сразу подвергнуться панике. Такой сильной грозы Хёнджин не помнил прежде. Молнии сериями вспышек осветили комнату бесшумно, заставляя тени на стенах резко проявиться загадочными и жуткими силуэтами, словно стоп-кадры в фильмах ужасов. В груди щемило, и было сложно вдохнуть. Тело било крупной дрожью. Сознание затапливал иррациональный страх, который родился в кошмарах и питался грозой как топливом, он взвинчивался с каждой секундой всё больше. У Хёнджина начиналась паническая атака. Это чувство его накрывало довольно часто прежде, он даже к нему отчасти привык. Он научился различать, насколько близок к панической атаке, и чаще всего мог её предотвратить, пытаясь сменить фокус, делая дыхательные упражнения или… сбегая к Минхо. Но сейчас она накрыла сразу. У Хёнджина не было шанса подготовиться, и всё, что он мог, — просто пытаться продержаться. В этом состоянии он не мог даже встать, поэтому побег был невозможен. Хёнджин сидел в постели, согнувшись к своим ногам, хватаясь рукой за ворот футболки. Он оттягивал его и прижимал к груди. Ему нечем было дышать. В эти моменты, чем бы ни был вызван страх или стресс до этого, он сменялся на один простейший и самый первобытный — страх смерти. Хёнджину казалось, что он сейчас задохнётся. Кровь стучала в ушах, в груди жгло, а вокруг была лишь темнота просторной пустой спальни. Гроза была безучастна к его страданиям, продолжая свою пляску, кидая молнии и обрушивая потоки дождя на крыши и окна. Он был совсем один. За очередным взрывом рокота Хёнджин не услышал скрип двери. Не услышал шаги. Не услышал, как рядом скрипнула постель. — Хёнджин? Он дёргано вскинул голову, вглядываясь в лицо напротив. Минхо. Но зрелище казалось слишком невероятным, и Хёнджин подумал, что спит. Как он мог здесь оказаться? А Минхо был разбужен тем особенно сильным раскатом грома и, пока пытался снова уснуть, захотел отлить. Сонно шагая босиком по коридору, он услышал странный звук из комнаты Хвана, когда проходил мимо. Рваные сдавленные вдохи. Едва слышные. Будто он плакал или… задыхался. Обычно Минхо никогда не заходил к нему ночью, но сейчас решил проверить. Из любопытства. Хёнджин сидел на постели в напряжённой скованной позе, словно высеченная из камня изысканная древнегреческая статуя. С таким же застывшем на лице выражением страдания. Красивым. Брови заломаны, а глаза, фокусируясь, смотрели отчаянно. Он дышал быстро и мелко, прижимая руку к груди. Минхо не понимал, в чём его проблема. Он не понимал, что с ним происходит. Но, глядя на Хёнджина, не испытывал волнения. В его собственном понимании всё было просто. Чем бы ни было это вызвано, он знал, как это прекратить. — Пошли. Минхо зевнул и протянул руку, но, когда Хёнджин не отреагировал, просто взял её сам и потянул, буквально вытаскивая его из постели. А сам Хёнджин был сфокусирован только на том, чтобы дышать, поэтому легко поддался и позволил себя вести. Руку сам Минхо не выпустил вплоть до собственной развороченной постели, ещё тёплой. — Я сейчас. Усадив Хёнджина на кровать, Минхо снова зевнул и поплёлся на выход. Он так и не сходил из-за него в туалет. Дверь он не закрыл, просто исчезая в темноте коридора, а Хёнджин так и сидел на краю, уставившись в чёрный прямоугольник дверного прохода. Ему впервые хотелось, чтобы Минхо не уходил. Раскаты грома звучали уже тише, отдалённо, но дождь лил с удвоенной силой, поднимая за окнами шум. Хёнджину было всё ещё плохо, но он пытался успокоиться. Смена обстановки сделала лучше. А, может, дело именно в комнате Минхо с её хаотичной, но не беспорядочной атмосферой. Здесь каждая деталь выдавала хозяина комнаты: пара накинутых друг на друга драных джинсовых курток на спинке кресла, лежащая на столе мятая пачка сигарет, сложенный нож-бабочка, а рядом ещё один поменьше и попроще. На краю стола небольшие деревянные бруски, некоторые из них, лишь наполовину обтёсанные, напоминали фигурки животных. В воздухе неизменно улавливался запах табака, проникал в лёгкие приятной тяжестью. Хёнджин не любил дым, но здесь этот запах успокаивал. Как бы парадоксально это ни было, здесь легче дышалось. Окна приглушали ливень, но он звучал достаточно громко, превращаясь в белый шум. Под такой приятно засыпать. Но Хёнджин пока ещё не отошёл от панической атаки, так и сидя, как его оставили, на краю постели. Глубокий вдох через нос, выдох через рот. А глаза засмотрелись на очертания фигурок из дерева. Это шло вразрез с образом Минхо. Настолько, что Хёнджин не поверил бы, что он способен на такое творчество, если бы своими глазами однажды это не увидел, застав его случайно в гостиной. Разобрать пока, что именно Минхо вырезал, не получалось. — Чего сидишь? Голос тихий и сонный, но прозвучал близко и неожиданно, поэтому Хёнджин дёрнулся, напуганный. Минхо либо кот, либо привидение. Его босые стопы не издали ни единого звука. Минхо обходит постель и заваливается на свою половину, прикрывается одеялом по пояс, и откидывает голову на подушку с глубоким вздохом. Потом смотрит на Хёнджина из-под приопущенных ресниц. Тот почему-то медлит. Недолго думая, Минхо подаётся вперёд и со спины обхватывает его талию, заваливает на постель и тянет на себя. Хёнджин не сопротивляется, но максимально напряжён и скован, а ещё шипит, когда чужая ладонь давит на живот, где уже образовалась гематома. Минхо ни на что внимание не обращает и подтягивает его лопатками к своей груди, набрасывает сверху одеяло и свою руку заодно тоже оставляет поверх его рёбер. Своей грудью и рукой Минхо чувствует, как все мышцы Хвана в тонусе, его тело ощущается твёрдым от такого напряжения, плечи мелко подрагивают. Но Минхо уже привык. Он такой всегда, когда приходит. Весь на иголках, дёрганый, словно через него пропустили ток. Но потом расслабляется и засыпает. Чтобы на утро исчезнуть так, словно его и не было. Минхо к этим ночёвкам относился спокойно. Хёнджин ему не мешал ни отдыхать, ни спать. Чаще всего просто тихо лежал, пока Минхо курил или читал. А потом просто спал под боком как домашняя собака. В этом даже что-то было. Это ощущалось… правильно. Но в последнее время всё совсем изменилось. Отношения между ними словно резко сорвались и куда-то стремительно катились. Куда — неизвестно, но движение это ощущали они оба. Хёнджин его чувствовал каждый день, пересекаясь с Минхо, когда взгляд невольно натыкался на его пальцы, подносящие к губам сигарету, вяз в этом зрелище, в том, как эти губы улыбаются широко и насмешливо. Хёнджин больше не мог их воспринимать нормально. Он бы и не хотел, но сознание предательски подкидывало воспоминания во всех красках. Не визуальные, а тактильные. Минхо целовался как дьявол, и Хёнджин и подумать не мог, что поцелуем можно сделать так. Заставить его потерять всякий рассудок, подчинить и разрушить. Поэтому Хёнджин прилагал больше усилий к тому, чтобы его избегать, не оказываться к нему слишком близко и чтобы точно не показывать своей слабости, которая его накрывала с головой, стоило Минхо начать с ним бороться, давить на него, хватать за руки и напряжённо выдыхать ему в лицо во время боя. Минхо это тоже чувствовал. Но чаще не днём, а ночью, когда Хёнджин лежал в его постели добровольно. Тёплый и расслабленный. Когда он своими пальцами мог касаться его волос или тела, как сейчас — едва уловимо сжимая его рёбра. Всё изменилось бесповоротно, когда Минхо узнал, что в этом неприступном и холодном, как айсберг, теле есть настоящее пламя. Которое он — Минхо — в силах распалить, заставляя самого Хёнджина мучиться и сгорать. Это вызывало восторг и брало лучше любых наркотиков. Всё изменилось. И они оба это знали. Минхо выдыхает через нос, и тёмные пряди шевелятся перед ним. Он прижимал к себе Хёнджина и чувствовал его всё ещё напряжённое тело. Минхо накрывало. Он не чувствовал этого ни с одной девчонкой, ни с одним парнем. С Хёнджином всё всегда было иначе. Он был наркотиком, к которому невозможно выработать толерантность. На новом выдохе Минхо утыкается носом в макушку перед собой и отправляет ладонь исследовать впалый живот. Хёнджин вздрагивает от мимолётной боли, но уже чувствует, как от чужой ладони по всему телу расходятся волны тепла. Не дать этому повториться. Не дать этому повториться? Его опять начинало терзать собственное противоречие, ведь он прекрасно понимал, что происходит. Но тело узнавало Минхо и словно только и ждало действия с его стороны. На нежное касание оно реагировало благодарностью, и Хёнджину хотелось утонуть в этом ощущении. Ласка. Юный, неопытный, с дефицитом любви, у него не было и шанса в умелых руках Минхо. Минхо ведёт носом вниз, чуть приподнимаясь, и проводит им по шее, горячо выдыхая, опаляя кожу. А Хёнджин жмурится и запрокидывает голову, открывая доступ. И Минхо улыбается. Пока Хёнджин борется с собой и, как первооткрыватель, сталкивается с новыми ощущениями, Минхо все эти реакции были понятны. И он прикладывает губы к нежной коже, которая тут же покрывается мурашками, медленно зацеловывает её, лишь один раз коротко мазнув по ней языком. Он с каждым разом всё менее осторожен, всё более уверен. Пальцы сквозь футболку пробегаются от пупка к линии лёгких штанов, сразу ныряют под резинку, от чего Хёнджин невольно пугается и подаётся бёдрами назад. Но лишь врезается в бёдра Минхо. А тот чувствует, как Хёнджин сам толкнулся задом о уже вставший член, и закатил глаза, на секунду замирая. Его терпения так надолго не хватит. Было кристально ясно, что Хёнджина он должен взять. Он должен ему вставить. Он должен быть сверху, быть внутри него. Без этого его власть над ним недостаточна. Но Хёнджин под его руками ещё зажат, он всё ещё дичится каждого касания. Ему всего шестнадцать. Минхо не привык себе отказывать в удовольствиях, но здесь терпение было его собственным выбором. Он не хотел сломать его. Не так скоро. Ведь целью проекта была не секс-игрушка, а нечто большее. Поэтому сдерживает себя, прикусывая нежную кожу под ушком, и находит пальцами возбуждение Хёнджина, сразу обхватывает крепко, обозначая контроль. А Хёнджин реагирует ярко, цепляется руками за его запястье и мычит, откидывая голову. Минхо приподнимается на одном локте и проводит языком от края нижней челюсти к подбородку, оставляя дорожку из слюны, касается кончиком языка края пухлых губ, но Хёнджин не реагирует, держа их приоткрытыми в сдавленном стоне, когда Минхо делает из пальцев плотное кольцо и двигает им вниз, оттягивая кожу. Пользуясь его шокированным состоянием, Минхо раздвигает языком мягкие губы и толкает его внутрь, в горячий рот, воруя вздохи, перекрывая кислород. Хёнджин им почти давится, но Минхо безжалостен — он углубляет поцелуй максимально, проводит языком даже по нёбу, и Хёнджину кажется, что ему больше не принадлежит даже собственный рот. Минхо врывается и заявляет свои права, наводит свои порядки, а попытки сопротивления игнорируются совершенно. Движения рукой становятся ритмичными, он дрочит Хвану сухо, оттягивая нежную кожу, чувствуя под ладонью подрагивания уже максимально твёрдого ствола. Штаны мешают, и Минхо оттягивает резинку вниз, освобождая Хёнджина полностью, тут же возобновляя ласку. Хёнджин жмурится и хнычет в поцелуй, начиная подмахивать бёдрами, от былой зажатости уже не осталось и следа, она начисто стёрта похотью. Ещё неуклюжей в силу возраста, но от того ещё более несдержанной и яркой. Хёнджина всегда накрывает быстро и сильно, все ощущения с Минхо похожи на фейерверк. Которым ему выстрелили в голову. Минхо разрывает поцелуй и просто дышит ему в губы, наблюдая за замученным выражением на лице. Хёнджин всегда в этот момент выглядит так чудесно. Блестящие от слюны губы обнажают сомкнутые зубы, когда он выгибается и замирает. Хёнджин уже сам толкается в кулак, так настойчиво. Требовательно. Его узкие бёдра двигаются в такт, и Минхо прижимается своим пахом к ним, трётся. Хван сейчас на пике и ничего не замечает. Крупная дрожь проходит по телу, и с влажных губ срывается резкий выдох, будто Хёнджина ударили под дых. Он сгибается и кончает, всё ещё хаотично толкаясь Минхо в руку, а тот сам теряет рассудок от невыносимой картины, трётся стояком об упругую ягодицу сквозь штаны, неосознанно имитирует секс. Рядом с таким Хван Хёнджином терпеть не сможет и святой. А Минхо был каким угодно, но не святым. Хёнджин ещё парализован оргазмом, спазмы ещё не прекратились, он всё ещё изливался мерными толчками, но Минхо его отпускает и быстрым движением берёт руку, тянет к себе. Он обхватывает Хвана за запястье и прикладывает ладонь к своему паху. Хёнджин ещё не в себе, его пальцы расслаблены, и Минхо обхватывает их своими, накрывает член через тонкую ткань штанов, от избытка ощущений роняя голову ему на плечо. Он толкается сам навстречу чужой руке, которую заставляет сжиматься, держит крепко и двигает себе навстречу. Хёнджин моргает и осознаёт, что Минхо утыкается ему в плечо, дышит так загнанно, будто умирает, а собственная рука… ощущает член во всех деталях. Несмотря на преграду в виде ткани Хёнджин чувствует чужой твёрдый ствол, выступ головки, а ещё впервые понимает, что… у Минхо действительно большой. Он впервые трогает парня за… за… Хёнджин заливается краской, но этого никто не увидит. Сердце бешено колотится от осознания, что сейчас происходит. Почему-то это шокирует даже больше, чем тот факт, что его самого только что довёл до оргазма другой парень. У Хёнджина нет контроля, его рука крепко зажата, сцеплена вокруг стояка Минхо, и пока он думал, что ему в этой ситуации делать, произошло нечто шокирующее… Толчки становятся мелкими и резкими, дыхание Минхо сбивается, он весь дрожит. Хёнджин чувствует, как тот совершенно теряется, тычется носом ему в шею, его трусит, в его движениях сквозит что-то похожее на… отчаяние. — Джинни… Карие глаза распахиваются в темноте, когда слово, произнесённое едва уловимым шёпотом, врезается куда-то в сердце, эхом разносится по сознанию. Некогда украденное и поруганное прозвище сейчас звучало так, словно только для этого момента и существовало. Донельзя гармонично и правильно. Шёпот Минхо был надрывным, просящим. В нём не было ни капли той надменной власти, словно сейчас его жизнь зависела от рук Хёнджина. И он, слепо глядя в потолок, сжимает собственные пальцы. Минхо стонет, и этот звук получается почти нежным. Он замирает и кончает в собственные штаны, дрожащей рукой прижимая к себе чужую. Но в этом не было надобности. Хёнджин держал пальцы сомкнутыми, ощущая пульсацию под ними, ощущая влагу на кончиках пальцев. Он не мог сделать ничего сверх этого, но чувствовал, что сейчас это было честно. Позже он умрёт со стыда и будет терзаться этим ещё добрую неделю, но сейчас перед глазами был лишь тёмный прямоугольник потолка, в шею хрипло дышал загнанный Минхо, а в голове всё ещё прокручивалась плёнка с одним единственным словом. *** Пятница ведь считается концом недели? Хёнджин не был уверен, но решил на всякий случай остаться дома. Даже пропустил визит к психологу. Потому что Минхо его предупредил. Приходится весь день просидеть в комнате, даже без возможности рисовать в розовом саду, потому что погода ещё не наладилась. Буря прошла, но мелкий дождь ещё капал, трава и земля были мокрые. Запертый внутри из-за обстоятельств, Хёнджин чувствует, что всё, как назло, располагает к тому, чтобы он варился в своих мыслях без возможности на что-нибудь отвлечься. А мыслей было много. Случившееся отпечаталось клеймом где-то внутри. Оно жгло и не проходило, намертво въевшись в тело и душу. Они с Минхо давно перешагнули черту, за которой их отношения стали сплошным хаосом, не поддающимся объяснению. Давно. Но оказывается ещё было, куда падать. Потому что вчера Хёнджин пробил ещё одно дно. Хочется зарыть лицо в подушку и так и лежать, спрятавшись от всего мира и от себя в том числе. Ему сильно страшно. И безумно стыдно. Ему нравятся девушки. Он любит Юну. Но вчера он позволил другому парню кончить в свою руку. Сам помог Минхо. Хёнджин лихорадочно искал в себе признаки отвращения, доказательства того, что он совершил ошибку, сделал что-то неправильное, ужасное. Но отвращения не было. Даже если вызвать воспоминание во всех деталях, что получалось даже слишком легко, вспомнить каждое тактильное ощущение: движение кожи под пальцами, липкую влагу, хрипы Минхо на стыке шеи… это вызывало какие угодно чувства, но не отвращение. Мурашки бежали по шее сзади, поднимали волоски дыбом, и Хёнджин нервно сглотнул. Он чувствовал себя странно. Он похоже всё-таки простудился. Джинни. Хёнджин замирает, затем переворачивается на спину и смотрит в потолок. Его посещает неожиданная мысль. Осознание. Это слово не зря вчера показалось особенным, хоть он и не смог сразу понять, почему. Минхо его как только не называл до этого. Но в этот раз всё было совсем иначе. И догадка закрадывается в сознание Хёнджина и заставляет его удивиться до глубины души. Это звучало как признание. Что он сказал, и как он сказал. Минхо признался в слабости. Минхо открылся. Хёнджин абсолютно точно почувствовал, что это была сторона Ли, которую он раньше не видел. Которую никто не видел. Он был уязвим. Он был слаб. И от этой мысли всё внутри переворачивается, потому что рушится устойчивая картина мира, где Минхо — незыблем и бездушен как камень, как скала с острыми пиками. Всё оказывается совсем не так. Минхо тоже может упасть. Минхо тоже может нуждаться. Минхо может просить. Именно этот момент становится переломным, когда Хёнджин понимает, что это больше не односторонняя игра в одни ворота. Что он тоже может забить Минхо.