Угли Вместо Роз

Каждая страница альбома была похожа на предыдущую — белые розы крупным планом. Менялось только их расположение, оттенки в зависимости от времени дня. По альбому Хёнджина можно было увидеть цикл сада — вот он совсем юный, вместо пышных цветов лишь белые бутоны, через несколько страниц большинство из них уже превратилось в прекрасные сильные розы. Да, в них была видна сила. Это не нежные утончённые цветы, как их привыкли описывать романтики, розы в саду Ли были полны жизни. Плотные крепкие бутоны держались на толстых прочных стеблях, обрамлённых острыми шипами. Чтобы сорвать такую розу, придётся потрудиться. А белые лепестки крупные, сочные. Они завораживали Хёнджина. Ему нравились именно такие. Он хотел запечатлеть их буйную жизненную силу. Сегодняшний рисунок отличается от всех предыдущих, потому что сад впервые нарисован издалека. Через стекло, по которому бегут капли. Хёнджин сидит на подоконнике и рисует. Дождю его всё-таки не остановить. Получается интересно, но мрачновато. Цвета в такую погоду совсем тусклые, тёмные. Солнце клонится к закату, и скоро ничего не будет видно. Хёнджин промаялся весь день и сейчас пользуется каждой минутой, чтобы порисовать подольше. Глаза уже начинали болеть от напряжения, всматриваясь в свежие мазки в сумраке. От занятия отвлекает звук открывшейся двери. — Почему ты не стучишь? — Хёнджин сразу напрягается, подтягивая альбом к груди. Минхо не отвечает, облокачиваясь на дверной косяк, лениво скользя взглядом по комнате и только в последнюю очередь — по Хёнджину. От этого взгляда и секундной паузы у того начинает учащаться пульс. Это был первый раз, как они посмотрели друг другу в глаза после ночи. Но лицо Ли нечитаемое, как обычно отстранённое и холодное. — Мы выезжаем. Сейчас. Это даже к лучшему. Несмотря на то, что такие выезды на задания отца зачастую мрачные и пугающие, Хёнджин был рад поскорее закончить с этим и уже, наконец, иметь возможность покидать особняк. Он скучал по Юне. Переписок и разговоров по телефону было катастрофически недостаточно. А в последнее время Хёнджина тянуло к ней ещё сильнее. Он хотел в ней потеряться, утонуть с головой, словно пытаясь смыть с себя всё, что происходило с Минхо. Наивно рассчитывал, что так он может исправить то, что уже совершено и намертво высечено в истории. С первых же минут, как Хёнджин вышел в холл к отцу, у него появилось нехорошее предчувствие. Он не думал о том, что будет дальше, но атмосфера сегодня была особенная. Отец и Пак молчаливы, Минхо же вообще не раскрывал рта. На улице уже почти совсем темно, и всё ещё моросил мелкий дождь. На пути к распахнутой задней двери автомобиля Хёнджин успел немного намокнуть. И это ощущение сырости, холода и мрака вгоняло в схожее с депрессией состояние. Они снова на задних сиденьях вдвоём. Но не соприкасаются ни телом, ни взглядом, каждый глядя в своё окно. Тем не менее, Хёнджину даже от такой близости с Минхо становится не по себе. Сквозь стук капель о крышу машины, сквозь шум асфальта под колёсами слышно его дыхание, и даже доносится запах сигарет. Хёнджин не может перестать думать о нём, о произошедшем ночью. О новой стороне Минхо. Он был бы и рад не думать, но Минхо словно шаровая молния — если попадает в поле зрения, то игнорировать его невозможно. Чем ближе он становится, тем явственнее чувствуется покалывающее в воздухе электричество, а инстинкты вопят «БЕГИ!». И в то же время зрелище это уникальное, завораживающее — чистая неогранённая стихия. — Держи, — голос Пака возвращает к реальности. С переднего сиденья Хёнджину протягивают… пистолет. — Проверь магазин и держи наготове, — Пак ободряюще улыбается и отворачивается. А Хёнджин взвешивает в ладони увесистый корпус, чувствует прохладу металла. С огнестрельным обращаться он умел, уже научился, но ещё никогда ему не давали оружие на выезды с отцом. От этого смутное ощущение тревоги только усиливается. Куда его теперь деть? Ходить с ним в открытую в руке нельзя, кобуры у него нет. Хёнджин растерянно повертел пистолет в руке, ткнул дулом в карман своей куртки, проверяя, уместится ли. Сбоку кашлянул Минхо, привлекая внимание. Он наблюдал за ним, а когда тот обратил внимание, вскинул бровь и задрал край своей куртки, показывая торчащую из-за пояса джинсов рукоять. Хёнджин кивает и приподнимается с сиденья, чтобы толкнуть холодный ствол за пояс, предварительно проверив, что тот на предохранителе. Металл ощущается очень твёрдым, тяжёлым. Он постепенно нагревался от тела, но Хёнджин ощущал его каждую секунду — чужеродный. Ангары, закрытые на ремонт заводы, пустыри, леса, стройки, цехи… встречи всегда проходили в подобных местах, и Хёнджин не удивился, когда машина затормозила на окраине города в переулке, где даже не работали фонари. Дома здесь все были низкие, хлипкие — очевидно, бедный район. Стоит Хёнджину выйти из машины вслед за Минхо, как он обращает внимание на то, что в этот раз с ними нет сопровождения. Никаких конвойных машин, никаких членов синдиката. Только они четверо — оба Ли, Хёнджин и Пак, который сразу же отделился от группы и зашёл в небольшое здание, напоминающее круглосуточный магазин. — Помните Сону? — Ли-старший просто стоял у машины, не торопясь следовать за своим подчинённым. Рядом с грузной фигурой мужчины вырисовывалось два тёмных силуэта подростков, что ждали указаний. Хёнджин хмурился, отводил глаза, он не мог вспомнить это имя, хотя, кажется, его уже слышал. Тишину нарушает Минхо: — Да. Лидер шайки бандитов. — Верно, — цедит Ли-старший и, глядя на железную дверь, за которой исчез Пак, продолжает. — В природе даже самая мелкая дрянь обладает инстинктом самосохранения. Псы поджимают хвост перед лицом опасности и опускают голову. Но этот… продолжает щёлкать пастью. Он не поддаётся контролю, не становится частью системы — он бешеное животное. Ты ведь знаешь, что делают с бешеными псами, Хёнджин? Вопрос, заданный конкретно ему, застаёт врасплох, но ответа отец не ждёт — коротко похлопывает по плечу и ведёт внутрь. За дверью действительно оказывается склад магазина. Маленькое помещение кажется ещё более тесным из-за нагромождения коробок. В глаза сразу же бросается наведённый тут хаос: несколько железных стеллажей завалены на бок, подпирая стены, на полу россыпи битого стекла, банок, наполнителей для посылок. Всё грубо и наспех раздвинуто, чтобы освободить место в центре комнаты, где стоит стул с… привязанным к нему человеком. Волосы на загривке встают дыбом, когда Хёнджин, не моргая, смотрит на человека… на тело в центре комнаты. У него приоткрыт рот, но он кажется зияющей чёрной дырой, потому что в нём всё темно от крови. На взрослом мужчине везде видны следы побоев — один глаз заплыл, и был виден лишь второй с полопавшимися сосудами. Его руки связаны за спинкой стула, а ноги странно неуклюже раскинуты в стороны. Неестественно. — Всё готово, — окинув помещение оценивающим взглядом, спокойно докладывает Пак. В этот момент Хёнджин замечает скрытую за накренившимся стеллажом вторую дверь, куда в этот момент люди отца тащили другое тело, оставляя смазанный красный след на полу. К горлу подкатывает тошнота. Становится ясно, что сопровождения не было с ними раньше, потому что они уже давно все были здесь. И, похоже, почти закончили. Хёнджин уже понимал, чем занимается синдикат, но теперь впервые видел это своими глазами. Прежде дальше деловых разговоров, угроз и холостых выстрелов в воздух дело не заходило. Рядом стоял Минхо, искоса наблюдая за ним, но Хёнджин не замечал ничего, не в силах оторвать взгляд от истерзанного тела перед ними. — Хёнджин, помнишь, я говорил тебе о порядке? — отец отворачивается от пленника и прохаживается по комнате вперёд-назад, заводя речь спокойным ровным тоном, словно вёл лекцию в университете. — Мир, который ты считал своим родным и единственным правильным на самом деле, — давно прогнивший продукт в красивой обёртке. В нём всем друг на друга плевать. Бюджет Кореи растёт в геометрической прогрессии, но финансирование программ по борьбе с онкологией урезано. Люди из низшего класса не получают даже шанса на иную жизнь, потому что цены на образование недостижимы для них, а банки с радостью за свою помощь накрутят процент, который оставит их в глубокой долговой яме. Этот одетый в костюм сотрудник банка пойдёт домой и будет спать спокойно, передав документы должников компаниям коллекторов. Если ты попал в беду, если ты голодаешь, если у тебя нет денег, — ты никому не нужен. Но, что хуже всего, — в этом мире ты не можешь надеяться на правосудие. Если тебя оскорбили, ударили, обокрали, уверен ли ты, что полиция тебе поможет? А если этот человек работает в правительстве? А если у него связи в полиции? В этом мире ты живёшь в неизвестности, надеясь на удачу. Но знаешь, Хёнджин… непредвиденное случается. И в этом случае тебе не поможет никто. Тело сковывает оцепенение, когда размеренный глубокий голос вводит своей речью в транс, задевая все обнажённые струны души. В глазах влага, а в ушах биение сердца. — Синдикат — это оазис в пустыне. Общество внутри общества. Но у нас каждый может рассчитывать на справедливость, поддержку… на возмездие. И чтобы обеспечить эти права, существуют законы. Человек перед тобой их нарушил. Сону обокрал синдикат, предал договор и подверг опасности жизни наших людей. Какое, по-твоему, он должен понести наказание? Хёнджин большими глазами смотрит на мужчину на стуле, а тот, словно придя в себя, вдруг криво усмехается, отчего дорожка вязкой крови сбегает с губы, тягучей струйкой тянется к полу. Наказать? Разве не нужен суд? Если он украл, то… должен сесть в тюрьму? Если он виноват… — Сука… — хриплый булькающий голос звучит жутко, заставляет кровь стынуть в венах. Никто не замечает короткий жест, кроме Пака, которому он и адресован, — Ли-старший кивает. Стоящий за спиной пленника Пак понимает без слов и одним движением перерезает ленты у того на запястьях, освобождая. Но ни Сону, ни подростки не сразу это осознают. — Хёнджин. Какое он должен понести наказание? — в голосе отца начинает звенеть металл. Сердце разгоняется. Хёнджин стоит в оцепенении, думая, думая, думая. Наказание? Разве он уже не достаточно наказан? Если он раскается… — Я вырежу твоё сердце… а потом и твоих щенков, — Сону смеётся отчаянным безумным смехом, обнажая полностью красные от крови зубы. И именно в этот момент в сознании Хёнджина вспыхивают недавние слова отца. Он не знал, как выглядят животные в бешенстве, но теперь думал, что именно так. — Ты ведь знаешь, что делать, Хёнджин? — ровный голос звучит контрастом этому безумному смеху, отзывается эхом в голове, но совершенно не помогает. Хёнджин паникует. Что делать? Мерзкий запах в душном помещении давит, становится нечем дышать. Кровь на полу, избитый до неузнаваемости человек и его абсолютно безумный голос, плюющий угрозы… Хёнджину становится плохо. А пока ему на пятки начинает наступать паническая атака, Сону вдруг осознаёт, что его уже ничего не держит. Кружится голова, вместо тела сплошной эпицентр боли, он знает, что уже не жилец. Но единственная эмоция, заполняющая одичавшее сознание, — отчаяние. Ярость. Месть. Братья Сону всегда славились своей горячей головой и отсутствием тормозов, это их и привело на вершину. Но сейчас… похоже, настал конец его яркой истории. Что ж… он хотя бы может попытаться уйти красиво. Ты же знаешь, что делают с бешеными псами? Нога сломана, но до мальчишки рукой подать. Он стоит ближе всех, бледный, оцепеневший. Сону вскидывается со стула резко, опираясь на относительно целую ногу, и вкладывает всю свою ярость в то, чтобы одним-двумя шагами добраться до него. Вцепиться в горло. Он лёгкая жертва и, очевидно, отпрыск Ли. Убить его будет прекрасным финальным аккордом. Хёнджин громко вскрикивает и отшатывается назад, врезаясь лопатками в стеллаж. Рука беспорядочно шарит по куртке, пытаясь забраться под неё, нащупать ствол. Но пальцы дрожат так, словно у него приступ эпилепсии. Сону двигается быстро, несмотря на своё тяжёлое состояние, и вот-вот достанет. Потная ладонь Хёнджина не справляется и замирает, когда тот понимает, что уже не успеет. Сердце окончательно уходит в пятки, и Хёнджин застывает в абсолютно неправильном, но инстинктивном рефлексе, словно лань посреди трассы, на которую несётся фура. Выстрел оглушает звуковой волной, и от неё звенит в ушах. По лицу, по куртке ударяют тяжёлые капли. На мгновение Хёнджину кажется, что его убили. Что выстрелили в него. Но тело бандита дёргается и заваливается вбок, так и не достигнув его. Впиваясь пальцами в железную основу стеллажа за собой, Хёнджин дикими глазами смотрит на вытянутую сбоку руку Минхо, в которой крепко зажат пистолет. Из дула едва уловимо сочилась дымка. Отец всё это время был безучастен и лишь сейчас обратил на себя внимание, вздохнув. — Бешеных псов убивают, Хёнджин. Влага в глазах высохла. Только сердце всё ещё билось так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Хёнджин вжимался в шаткую конструкцию, не мигая глядя на труп в своих ногах. — Потому что, если этого не делать… Шок достигает какого-то предельного значения, в ушах стоит звон. Чужая кровь жжёт кожу проклятым клеймом. — … они убьют тебя первыми. Звон разливается по всему сознанию, заглушая звуки извне. Хёнджин слепо смотрит на голову у своих ног, на приоткрытый глаз с белком, полностью красным от крови, на тёмную точку от пули в виске. В этот момент он странным образом перестаёт бояться, перестаёт переживать. Он чувствует лишь звенящую пустоту. Штиль. Вокруг мельтешат люди. Из поля зрения исчезает труп, когда его за ноги просто утягивают в другую комнату. Сквозь толщу воды доносится голос отца, но его слов не разобрать. Спустя секунду или час Хёнджина трогают, тянут за плечо, размыкают его пальцы, сжатых вокруг железных прутьев стеллажа. В себя он приходит уже в машине, когда её слегка подбрасывает на лежачем полицейском. Пака нет. За рулём отец. Рядом Минхо. То, что для Хвана оказалось шоком, для обоих Ли было ожидаемо: и сама ситуация, и его на неё реакция. Минхо, правды ради, не знал, что именно произойдёт на сегодняшней встрече, но знал, что рано или поздно этот момент настанет. Не слишком ли рано? Хотя, если так подумать, он был младше него, когда впервые убил человека. А если говорить о том, когда он впервые увидел смерть своими глазами… даже сложно вспомнить. Это было ещё в детстве. Из-под приопущенных ресниц Минхо наблюдает за всё ещё неестественно ровной спиной Хёнджина, за его пальцами, сжимающими края рукавов, за его, на первый взгляд, спокойным лицом. Напряжение выдают лишь детали, которые заметны только тому, кто хорошо знает Хвана: его полные губы, которые обычно всегда приоткрыты, придавая лицу легкомысленный вид, сейчас плотно сжаты в ровную линию, глаза распахнуты чуть шире обычного. На бледной щеке чёрные капли крови. Несколько из них даже попали на шею, за воротник куртки. Минхо очевидно, что Хёнджин сейчас не в себе, но он лишь отводит глаза обратно к окну. Это естественный процесс. Он должен через это пройти. *** Когда Хёнджин стоял у раковины и механически умывал лицо, стрелка часов ещё даже не перевалила за полночь. Его не было дома буквально пару часов, но такое чувство, словно прошли годы. Он чувствовал себя другим человеком. Он повзрослел. На экране смартфона маячит уведомление от Юны, но Хёнджин не чувствует своего обычного рвения тут же его разблокировать. Ему не хочется сейчас разговаривать. Даже переписываться. Но, утерев лицо и руки полотенцем, он всё же делает это, отвечая в своей обычной манере. Благо, напечатанный текст будет всегда бездушно ровным, неспособным передать то, что на самом деле чувствует его автор. Юна не заподозрила ничего. Дальше всё происходит на автопилоте. Так же как и всегда. Душ. Пижама. Тёмная пустая спальня. Постель. Кошмары. Окровавленные лица с пустыми глазами скалятся. Руки со скрюченными пальцами тянутся к нему, пытаясь достать до горла. Одно из них открывает рот, и из него хлещет кровь. Прямо на Хёнджина. Он сейчас задохнётся. И он действительно задыхается. Это дополняет иллюзию того, что Хёнджин так и не проснулся, подпитывает веру в реальность кошмара. Но такие пробуждения становятся постоянными, и Хёнджин даже к ним привыкает. Уже не удивляется. Просто со стоном переворачивается на бок, сминая на груди футболку, вдыхая так глубоко и часто, как может. Хёнджин потерял счёт этим ночам. Между ними нет промежутков. Такого не было ещё никогда с момента смерти отца. Раньше между кошмарами проходили недели, а иногда и месяцы, а сейчас… сейчас Хёнджин чувствует вселенскую усталость, которая притупляет даже страх смерти. Силой воли заставляет себя вылезти из нагретой, влажной от пота постели и уже отдаёт себя автопилоту: босиком плетётся к Минхо. *** Коротко щёлкает зажигалка. По воздуху разносится горький тяжёлый запах табака. Он щекочет чувствительные ноздри, оседает в лёгких, и этой тяжестью заземляет Хёнджина, вырывая его из костлявых, мертвецки холодных лап кошмаров. Вместо этого на виске лежит другая рука. Тёплая. Живая. Она привычно и невозмутимо теребит прядь, потирая её между пальцами. Сухой звук трения волос раздаётся прямо над ухом и кажется странно приятным. От него по шее бегут мурашки. Хёнджин наконец выдыхает и опускает напряжённые плечи, расслабляясь в чужой постели, что в последнее время стала привычнее собственной. Эта тенденция в обычное время вызвала бы у Хёнджина тревогу и мысли, что нужно что-то предпринять. Но сейчас не было сил даже на них. Шок пережитого наложил отпечаток, который пройдёт ещё не скоро. Если пройдёт вовсе. Хёнджин не знал, что ему делать, и что ему думать. В этот вечер и так идущий трещинами привычный мир разбился окончательно. Минхо выдыхает дым и опускает глаза на своё бедро, на котором примостился Хван макушкой к нему. Его лица не видно, но по раскрытым лопаткам, скованным мышцам спины заметно, что тот далёк ото сна. Что он думает. И этот мыслительный процесс был ощутим физически, висел напряжением в воздухе. — Думаешь, это наказание было слишком жестоким? — Минхо без труда угадывает чужие мысли, словно мог их слышать. Они были слишком громкие, и это раздражало. Сам поднимает эту тему, несмотря на то, что не был любителем разговоров, особенно ночных, но всё же спрашивает… как тогда. В их первую ночь. Знает, что иначе Хёнджин сам не решится. От неожиданного вопроса, от звука голоса, в первый раз за ночь нарушившего тишину, Хёнджин вздрагивает. Минхо ждёт ответа, но он молчит, съёживается. Рука на волосах замирает, просто ложась своей тяжестью на укрытый мягкими прядями висок. — Сону изначально объяснили правила, и он их принял. Совершил сделку с отцом. С синдикатом. Но не прошло и месяца, как он остановил фуру с товаром на своей территории и украл часть. Он украл у нас. И всё ещё отец был добр, давая ему шанс, — Минхо вовремя остановил себя на этом моменте, делая затяжку. «Был добр» означало, что Минхо убил брата Сону за его проступок. И это действительно было ещё великодушно, но Хёнджин бы вряд ли понял. — Он играл с синдикатом, пытался выставить его на посмешище. Законы здесь суровые, Хёнджин. Слушает. Это заметно по тому, как плечи замерли, словно Хёнджин и не дышит. — Только строгость гарантирует порядок, — Минхо цокает и откидывает голову на изголовье постели, выпуская струю дыма в потолок. — Разве убийство — это единственный выход? — тихий голос звучит впервые за ночь, и Минхо прикрывает глаза, неожиданно чувствуя, что ему приятно его слышать. — Иногда — да. — У него же могла быть семья… дети, — голос звучит ещё тише, хрипло, но Минхо лишь пожимает плечами. — У Сону нет детей. И никогда не было бы. Это не человек, Хёнджин, это именно бешеное животное. Он не способен себя контролировать, мыслить трезво. Я сегодня сделал мир чуть чище, — тонкие губы трогает улыбка, когда Минхо договаривает эту фразу. Он не врал, но и не был до конца искренним: действительно считал Сону отбросом, но на мир и чистоту ему было плевать. Хёнджин всё время после возвращения провёл в каком-то трансе, шоковом состоянии, думая о случившемся, о своём к нему отношении. Сейчас же всё это напряжение находило выход в том, в чём он так нуждался… в разговоре. Своей парой фраз Минхо словно пробил дамбу изо льда, которая сковывала его, и Хёнджин переворачивается лицом вверх, глядя на Минхо прямо, встречая угольно-чёрные глаза. — И тебе… не страшно было…? — вопрос волнует искренне, но с каждым словом Хёнджину всё сложнее договорить, потому что Минхо смотрит прямо в глаза, не мигая. За тучами не видно луны, и этой ночью спальню почти ничто не освещает. Силуэт Минхо кажется ещё более таинственным. Нечитаемым. В полном мраке лишь иногда поблёскивают его глаза, различимо белое пятнышко наполовину выкуренной сигареты, которую он подносит ко рту и так и оставляет там, прикусывая зубами. — Убивать? — голос ровный и спокойный. Хёнджин кивает, и Минхо скорее чувствует это ногами, чем видит. — Нет, — отвечает честно, без раздумий. — Когда ты стреляешь, ничем не рискуешь. Что в этом страшного? Это совсем несложно. А он… он это заслужил… Прохладная сухая ладонь вдруг ложится на стык шеи и плеча, касаясь пальцами тонкой кожи горла. Хёнджин словно проваливается куда-то вниз от этого безобидного касания. Всё дело в контексте. В обстановке. Во взгляде Минхо, который так и не оторвался ни на секунду, словно гипнотизируя. Это касание было… опасным. Это было предупреждение. — Если бы я его не убил… — Минхо понижает голос, практически переходя на шёпот, в этот же момент тушит сигарету о прикроватный столик, — … он бы убил тебя. Последние слова звучат хриплым шёпотом и теряются в шорохе одеяла, когда рука на шее перемещается под неё и приподнимает голову, освобождая ноги Минхо. Он одним движением опускает Хёнджина на подушку и сам опускается над ним, без малейшей паузы впиваясь в его губы. Хван на вкус сладкий и нежный. Мягкий. Влажный. Подавленный. Пережив настоящий шок, затем кошмары и паническую атаку, Хёнджин чувствовал себя плохо. Ему нужно было время. Но Минхо не спрашивает. Он берёт. Когда чужие губы накрывают его и давят своим напором, Хёнджин даже не способен прочувствовать это. В нём не отзывается ничего, но это заставляет растеряться лишь больше. Это неправильно. Чудовищно неправильно. Но Минхо не обращает внимания на отсутствие реакции и горячо выдыхает в губы, а затем запускает обе ладони под тёплую футболку, сжимая талию Хёнджина, прижимая к себе. Выпускает язык и целует глубоко. Он бы убил тебя. В уголках глаз Хёнджина стоит влага. Ему кажется, что он всё ещё может почувствовать чужую кровь у себя на коже, перед закрытыми веками всё ещё изувеченный труп мужчины. Его начинает трусить. Всего слишком много. Но Минхо лишь проникает глубже языком, своими руками — под футболку, своим коленом — между бёдер. До тех пор, пока не вытесняет собой и мысли, и страхи, и самого Хёнджина, потому что он только из них и состоит. По итогу остаётся лишь неосознанная его часть. Глубинная и примитивная. Та, что хнычет, но зажимает чужое колено между своих ног. Та, что цепляется за источник всех своих бед как за спасательный круг. Та, что открывает рот шире, неловко встречая чужой язык своим, проигрывая ему в напоре. Минхо старше лишь на год. Но опытнее на целую жизнь. Он подавляет парня без каких-либо усилий, игнорируя его переживания и страхи. Это всё было таким бессмысленным. Он просто делал, что хотел. Он хотел его. А Хёнджин учился. Желал он того или нет. Минхо тренировал и его сознание, и тело. Оно отзывалось на его руки, он доставал из него нужные реакции. Настраивал его под себя, как музыкант свой инструмент. Бёдра о бёдра. В глазах начинает искрить. Хёнджин срывается быстро. Он и так держался шатко, а сейчас его жестоко сбивает волна похоти от Минхо. Шестнадцатилетний, он заводится легко, с пол-оборота. Позже, кончая от жёсткого трения одних только бёдер Минхо себе в штаны, Хёнджин будет плакать от избытка чувств. От потрясения. От невыносимой палитры эмоций. Будет плакать, но тянуться рукой к Минхо, к его шортам. И в этом диком хаосе событий и ощущений не остаётся места для обдумываний, для стыда. Для здравого смысла. Хёнджин действует инстинктивно, когда сквозь плотную ткань доводит и его тоже. И, кажется, Минхо что-то шепчет. Возможно, снова его имя. Но всё это происходит как в лихорадочном сне, и Хёнджин с трудом потом сможет вспомнить детали. *** В кромешной тьме чужой спальни Хёнджин не понимает, открыты его глаза или нет, когда гораздо позже лежит лицом к потолку. Ни шок, ни страхи не отпустили его, но смешались со множеством других переживаний, сбивая с толку. Хёнджин не знал, что он чувствовал. И от этого ему казалось, что он не чувствовал ничего. Это было практически… спокойствие. Мир действительно сплошной хаос. Ли был прав.