Её ледяная цитадель

      С без пяти минут диагностированной анорексией Косторная не желала мириться. Мозг упорно давил на нужные рычаги, из-за чего воспринимать свою фигуру да и общее состояние стало невозможным. — Скажите, Вы не довольны своим телом? — Да. — Вы может быть считаете себя слишком… несовершенной? — Да, у меня есть лишний вес, а фигуристка не может так выступать. — Но послушайте, Алёна, по всем показателям у Вас излишне худощавое телосложение, вес застыл у низшей границы. Скинете ещё пару килограмм и, не то что на коньки, Вы в принципе на ноги встать не сможете. — Я должна держаться низкой отметки на весах, иначе не смогу прыгать и заниматься. Психиатр, которого девушка боялась больше всего на медосмотре, откинулся на спинку кресла и внимательно взглянул на пациентку. — А сейчас у Вас хорошо получается прыгать? Что-то мне подсказывает, что сидя на одной воде и хлебных крошках, Вы мало на что способны. — Мне надо больше тренироваться, — упрямо продолжала Алёна. Ей не нравилось сидеть на этом твёрдом стуле, разговаривать с этим недоумком и вдыхать воздух больницы. — К слову о тренировках. Сергей Александрович же Ваш тренер? — Да. — Именно он предупредил меня, рассказав о Вашем пищевом поведении и инциденте на последнем выступлении, — доверительно-вкрадчивый тон мужчины буквально лез под кожу. — Вы были близки к обмороку. Как Вы считаете, почему так вышло?       Косторная пожала плечами. У неё и раньше темнело в глазах от голода, но такой слабости, которая навалилась на неё под конец программы, она никогда не ощущала. Обморок в парке она упорно валила на расшатавшиеся нервы. — Не потому ли это, что вы вышли на лёд после многих недель голодания и изматывающих тренировок? — Мне надо было вернуться в форму, скинуть вес. — Я гляжу, эти установки плотно засели в голове. Тренер вселил в вас страх поправиться?       Поймав на шкафу солнечный луч, Алёна задумалась. Розанов наделил её чувством гораздо более въедчивым, чем просто страх. Ненависть к себе. К каждой клеточке тела. Но ведь он был прав во всём. Он всего лишь открыл мне глаза.       Винить в её лени и обжорству некого. Косторная помотала головой. — Знаете, обычно у людей с анорексией всегда есть травмирующий опыт, после которого их взгляд на собственное тело становится… неадекватным, да. У спортсменов в авторитете чаще всего стоит их тренер. Наверняка и Вам когда-то указали на лишние килограммы, а Вы восприняли это чересчур болезненно. А может проблема в семье? — Врач так резко сменил нить своих размышлений, что Алёна сначала в недоумении уставилась на него, а потом вскипела как по щелчку пальцев. — Расскажите, какие у Вас отношения с отцом. — У меня нет анорексии, я наоборот должна работать и работать ради результата — это раз, — Косторная встала со стула, — ничего я болезненно не воспринимаю, правда она на то и есть правда — это два, — она схватила куртку, лежавшую на кушетке. — И у меня нормальные отношения в семье и на тренировках — это три.       Врач не успел ничего сказать, как дверь хлопнула. Растеряно он потянулся к телефону, попутно вспоминая, как забил имя тренера обследуемой группы, но в этом скоро не стало необходимости. В кабинет брыкаясь ввалилась только что сбежавшая девушка, Розанов держал её за локоть и подталкивал к столу. В коридоре скрылись любопытные лица остальных спортсменов. — Сергей Александрович, да всё нормально, не хочу я тут сидеть, — канючила Косторная. Она вырвала из чужих рук куртку и натурально нахохлилась. — Хочухи-нехочухи оставь маме, а тут, будь добра, веди себя прилично. Третье место из тебя селебу не делает.       Розанов приземлился рядом на кушетку. — А я вот Вас хотел набрать, — оповестил доктор, снова расслабляясь на кресле. — Да-да, вот мы уже здесь. Давайте нам направления на все анализы, план лечения и всё такое, — мужчина слегка нервничал, постукивая ногой о бетонный пол.       Он собирался лишь сопроводить своих фигуристок в больницу. Работа нянькой его вовсе не привлекала. Нянькой Косторной — тем более. — Без полной диагностики могу предположить, что у девочки очень много признаков анорексии. Например… — Да нет у меня анорексии… — Косторная, закрой рот, пожалуйста, — прикрикнул тренер и Алёна обижено спрятала лицо в складки куртки. — Болезненно отношение к форме своего тела и навязчивая идея похудеть, — продолжил врач, делая пометки в медицинской карте. — К сожалению, сейчас она не в состоянии объективно оценить свою фигуру. Есть, по Вашим словам, она тоже отказывается, правильно? — Да, но… — Вот и второй признак, — перебил доктор, — отсутствие чувства голода. Алёна, я правильно предполагаю, что после приёма пищи, пусть даже насильного ты испытываешь неприятные ощущения в желудки, что-то вроде тошноты, тяжести? Алёна покосилась на тренера, выжидающе сверлящего её взглядом, и робко кивнула. — Возникает ли у Вас желание вызвать рвоту, чтобы освободить желудок от пищи?       Она глубоко вздохнула и снова кивнула, зарываясь в горячую ткань куртки. — Меня тошнить начинает и всё само выходит, — из глубины своего убежища еле слышно пробормотала Косторная. — Так. Вот вам для начала направление на сдачу крови и мочи, — врач протянул бумаги помрачневшему тренеру. — Без этих результатов я не могу выстроить план питания и назначить сессии психотерапии. Пока лишь могу посоветовать вводить пищу постепенно, желательно в виде пюрешек и супов. Разумеется, снизить количество тренировок. — Нет, — Алёнина голова мгновенно взмыла. — Да, — жестко отрезал Розанов. — Спасибо. С результатами на руках появимся. — Извините, но я должен предупредить на будущее, — уже в дверях, провожая осунувшуюся девушку и напряжённого мужчину, врач деловито понизил голос. — Но девочка ещё несовершеннолетняя и в дальнейшем с ней на приём должны приходить законные представители. Такая возможность имеется? — Имеется, но я бы предпочёл узнавать обо всём первым. В тренировочном процессе всё же я, а не родители, заинтересован больше, — эхом отозвался Розанов. — Что ж, я всё равно буду обязан поставить их в известность. — Ну разумеется.       У Алёны был шанс выскользнуть за дверь раньше тренера, а там уже беспрепятственно затеряться в лабиринте больничных коридоров. Но не успела она перешагнуть за порог, как врезалась в какого-то невнимательного фигуриста из команды Плющенко. Мальчик извинился и рассеянно уточнил, здесь ли принимает психиатр. Потирая ушибленный лоб, Косторная хотела уже нахамить (после похорон её агрессия росла с геометрической прогрессией), и тут услышала буквально за спиной голос Розанова, тоже еле сдерживающий ярость. — Здесь, проходи. А ты, — он схватил девушку за шиворот, — идёшь со мной. — Ну Сергей Александрович, мне ещё гинеколога и офтальмолога пройти надо, — запротестовала Алёна, во второй раз за день оказываясь во власти тренера.       Ответа не последовало. Сидевшая на подоконнике Трусова взволнованно проследила за парой, удаляющейся от общего скопления выходцев из академии. Она пообещала подруге подождать возле кабинета и теперь ровным счётом не понимала, что делать.       Окно на лестничной клетке было приоткрыто на проветривание, наверное, единственное во всей больнице. Тут Розанов и остановился, доставая из кармана снятого пальто пачку сигарет. И без того несчастное лицо Алёны нахмурилось. Эта вредная привычка плотно закрепилась за отцом, дымившем, как паровоз, столько сколько себя помнил. А девушка просто не переносила запах табака. А ведь Настя тоже курила… — Как же так вышло, Косторная? — Затягиваясь, тренер облокотился на стену. — Ни в чём ты меры не знаешь. Я же предупреждал, чтобы ты ела по плану, без голодовок, а ты? — Вес ушёл? Ушёл. Вот Вам результат, — Алёна уселась на корточки под подоконником, понимая, что разговор будет не из лёгких. — Только вот какими жертвами. Нет, ты всё же безрассудная максималистка. Это не очень полезно в жизни, уж поверь мне. Вон, Трусова: ест нормально, тренируется много, и всё прекрасно у неё и с весом, и с психикой. — Ну уж извините, уж вот такая я. Я между прочим ещё на первом занятии сказала… —… что хочешь делать больше и лучше, — завершил фразу Розанов, глядя сверху вниз на лохматый затылок и выдыхая дым в окно. — Потому что можешь. Да, я помню, и, поверь, очень ценю это. Видишь ли, не так много в наше время идеологически заряженных людей, но большой спорт требует не только желание побеждать, делать лучше, больше. Самое главное здесь — это железные нервы. Честно, никогда не понимал, как вы, фигуристки, ещё девочки-девочки такой характер внутри воспитываете. По вам и не скажешь, что стержень у вас внутри стальной.       Алёна закусила нижнюю губу, стремясь уйти в прострацию, лишь бы не слышать слов тренера. Лживых слов. Она не верила ни единому предложению, ведь знала правду. Не было у неё никакого стержня. Она жила сейчас на клубничной жвачке и добром слове. Каждый день её душили слёзы бессилия, которые она не могла выдавить из себя. Косторная чувствовала себя слабой во всех смыслах этого слова. — Да, стальной стержень. Но, видимо, у тебя, Косторная, он оказался чересчур тонким, раз с таким крахом треснул, — будто читая мысли, продолжал мужчина. — Вот скажи мне на милость, чего ты так из-за фигуры загналась? Надо работать, понимаешь? Ра-бо-тать! Ограничивать в питании, разумеется, но не проводить дни за самокопанием и самоунижением. Нытьё ничем не поможет.       Хотелось топнуть ногой и впервые обвинить, обвинить весь мир в его жестокой несправедливости. Разве она не работала? Не добивалась заветной цели любыми путями? И что в итоге? Все снова недовольны, а она нытик, cry baby, если угодно. Так чёрт, я даже плакать больше не могу, когда так надо       На лестнице послышались шаги, и тренер мигом выкинул недокуренную сигарету в форточку. Мимо прошла полная медсестра, морщась от тошнотворного запаха и осуждающе глядя почему-то на Алёну. — Почему не сказала, что тебя рвёт после еды?       Алёна обречённо уткнулась лицом в колени. Этого вопроса она боялась больше всего. Конечно, он не знал об этом, когда насильно пичкал меня едой. Сама не сказала. И теперь он сердится на меня, хотя сердиться должна я. Ну почему в этом мире всегда виноватой выхожу именно я? — Я говорила, что не могу и не хочу есть. — Ты же понимаешь, что твои хотелки меня, как тренера, мало волнуют. У тебя что языка нет, нормально объяснить? — Его спокойствие было показным. Маска, которую, Алёна знала, Розанов сейчас сорвёт. — Вы бы ни за что не выпустили меня на соревнования, — контролируя дрожь в голосе, пояснила Алёна. — Ну разумеется, блять, я бы тебя не пустил! — Вот оно: злой удар по подоконнику. — Ты думаешь оно мне надо, чтобы ты потеряла сознание во время прыжка, грохнулась на лёд и всё себе переломала? О чём ты вообще думала? О победе! Тогда как Вам плевать было на подготовку и меня в принципе!       Инстинкт самосохранения заставил проглотить эти слова. Сделав лицо как можно более жалостливым, Алёна медленно подняла глаза со вселенской печалью внутри. Однако скользя по ногам вверх, её взгляд предательски остановился на пахе мужчины. В голове всплыла та самая пачка презервативов, которые Настя так небрежно кинула на продуктовую ленту. Фигуристка сглотнула, силой заставляя себя подняться выше. У них что-то было после того случая в магазине. Наверное, такое общение — это норма. Она же не отложила ту коробку. А вот как у них было… чего? о чём вообще я чёрт возьми думаю! Меня вроде Розанов отчитывал — Ты вообще понимаешь, что я сейчас чувствую? — Снова гаркнул мужчина, пуская по коже табун мурашек. — Из себя значит мученицу сделала, а из меня главного злодея истории. Просто сука замечательно. Мне, думаешь, приятно было там над тобой с ложкой сидеть и в глаза твои зарёванные смотреть? — Он резко присел и дёрнул девушку вверх, заставив окончательно выпрямиться. — Я потом спать нормально не мог, последним ублюдком себя ощущал. Одно утешало, верил, что это тебе на пользу пойдёт и всю дурь из головы выбьет. Так ведь нет.       Изучая прекрасную зелёную стену напротив, Косторная слышала только раздражённое сопение рядом. Она знала, что её щеки точно пылают подстать ярко-красной толстовке, но верила в недогадливость тренера, обязанного свалить этот стыдливый румянец на эффект от своих громких слов. — Даже посмотреть на меня не можешь, м? — Голос раздался глуше, чем минуту назад. — Косторная, посмотри на меня, — помедлив, он всё же выдавил, — пожалуйста.       Он не мог видеть, как в конце коридора, прекрасно видного с лестничной площадки, показалась озабоченная фигура Воронцовой. Алёна же очень выразительно глянула за широкую спину, а потом всё же воззрилась в тёмные глаза напротив. — Я не хотел тебе навредить, — на выдохе вырвалось из уст Розанова.       Его обычно непроницаемое лицо пронизывала тревога. — Я знаю, — неестественно пискнула Алёна и снова взглянула на приближающуюся девушку Что этой дряни здесь надо? Лишь бы Розанов снова не разошёлся. — А я знаю, какая ты врушка, Косторная, — он грустно покачал головой. — Ты себя вообще как эти дни чувствуешь? — Лучше всех.       Она знала, что язвит, что нужно быть посдержаннее и помилее, но собственный организм давно предал её. Сначала тебя тошнит, потом тянет упасть, а потом ты залипаешь на ширинку мужчины в половину старше тебя. Блеск — Точнее, я хотела сказать, что всё терпимо, — без цели залазия в телефон, исправляется Косторная. — Сергей Александрович, мне правда надо ещё в два кабинета зайти. Автобус без меня не уедет, а я не хочу всех задерживать.       Розанов устало махнул рукой и развернулся к окну, наблюдая за снежным вальсом, покрывающем двор больницы блестящим ковром. Этому снегу уже было не суждено растаять.

***

      Холод бетонной стены обжёг затылок. Отвечать на расспросы подруги Алёна не собиралась, поэтому безмолвно закрыла глаза, уходя в некую прострацию. Они хотят назначить мне лечение, но кто они такие, чтобы решать за меня? Им не изменить мой характер: если я хочу побеждать, то буду! Карьера для меня важнее пары булок. Может, правда, и пора остановиться на этом весе, вроде ведь нормально себя чувствую… нет, пока не верну аксель, не перестану. Всё равно я квадратная, а Сергей Александрович… Бог ты мой, теперь я даже подумать о нём нормально не могу.       Девушка затрясла головой, прогоняя чёткую улыбку тренера, не сходившую с его лица всю их прогулку в парке. —… снова к Тутберидзе, — Саша закончила свою пламенную речь боязливым шёпотом. — Алён, ты чего? Я же говорю, что она сама мне позвонила, понимаешь? Ни её агент, ни Глейхенгауз, а сама! — Кто она? — Тусклый дневной свет резанул по глазам, и, морщась, Алёна повернулась к Трусовой. — Причём тут Глейх? — Ты меня вообще слушала? — Брови напротив сурово сдвинулись к переносице. — Я в хрустальный ухожу, а она… — Саня, ты сейчас серьёзно что ли? — Косторная так и подскочила на месте, но, заметив плотно прижатый к губам указательный палец, снова согнулась и пододвинулась ближе к Трусовой. — К мегере уходишь? А как же Розанов? Он в курсе? — Нет, ты что! — Спортсменка испуганно расширила глаза. — Я завтра-послезавтра с родителями пойду к Плющенко. Там и поговорим. Я тебе как подруге говорю, об этом пока никто не знает. — Не верю. Вот хоть убей. То есть, то что тебя позвали обратно — тут верю, тебя сейчас любой тренер с руками и ногами заберёт, но почему ты согласилась?       Тут из кабинета гинеколога выскочила Ира, довольно посасывая большой чупа-чупс. Девочки тут же смолкли. — Сдались мне ваши секреты паршивые, — фыркнула она, проплывая мимо их лавочки, — идите уже, там не кусаются, даже вон что дают, — и Воронцова покрутила между пальцев леденец. — А ты бы особо не налегала, — прыснула ядом Алёна, — свои цифры на весах видела? — А тебе завидно? — Соперница кокетливо откинула с плеч рыжие локоны. — Мне что-то не в кайф анарексичкой, как некоторые, быть.       Как у быка на корриде, глаза Косторной налились кровью. Ей уже удалось убедиться, что эти дни ярость текла по её венам в неприлично больших размерах, и каждая мелочь так и норовила вывести из себя. Сначала Алёна сорвалась на мать, пришедшую к ней в комнату посреди ночи в слезах. Родственники должны утешать, входить в положение и все дела, но в постоянных причитаниях женщины, дочь видела только слабость. Они обе переживали одно горе и не могли найти друг в друге поддержку. Что могло быть хуже?       Потом её довёл до белого коленья вахтёр, не желавший даже смотреть на старый пропуск. За пару дней её отсутствия система обновилась и тренерам, ровно как и спортсменам выдали новые удостоверения. Алёну пропустили только, когда она со всей силы ударила ладонью по бронированному стеклу, за которым сидел перепуганный старичок.       Затем она разбила новую рамку с той самой фотографией её и родителей, нахамила Елизавете Аркадьевне на взвешивании и чуть не ответила Розанову на вполне объективное замечание.       И вот сейчас Воронцова. Девушка была явно не в курсе проблем с контролем гнева у своей оппонентки. — Вали-ка отсюда, — тихо, но чётко произнесла Саша, поднимаясь вслед за подругой. — Я-то пойду, это ведь Косторная начала. Розанов в ней ни таланта, ни красоты не видит, вот она и бесится.       И тут по-настоящему снесло крышу. Если бы стоящая за спиной Трусова не успела схватить её руки, Алёна точно вонзилась бы ногтями в лицо Воронцовой. Чтобы раз и навсегда содрать самодовольную улыбку. — Лучше бы тебя заткнуться! — Прикрикнула Саша без особых усилий оттаскивая в сторону яро сопротивляющуюся Косторную. — Клянусь, я убью тебя! — Неистово шипела Алёна. — Вообще ёбнутая, — присвистнула Ира и, смачно облизав чупа-чупс, поспешила уйти. Они часто конфликтовали, но такой ненависти в обычно равнодушных голубых глазах ей видеть ещё не приходилось.

***

Как будто под конец года судьба решила устроить конкурс на самый ужасный день в году!       Алёна даже не пошла по обыкновению за самый дальний стол со своим подносом. Сегодня на ужин были грибы. Именно они и отправились первым же делом в мусорное ведро, а тарелка с грохотом полетела в кучу остальной грязной посуды, чудом не разбившись. Гадство-гадство-гадство, — отсчитывала в голове ступеньки и одновременно старалась не закричать во весь голос.       Косторную просто разрывало изнутри из-за спектра негативных эмоций. В амбулаторной карте у неё противопоказаний больше показаний, теперь придётся жрать таблетки горстями. Воронцова перешла все границы, за что непременно скоро поплатиться, в чём Алёна была железно уверена. Розанов со своими претензиями, так ещё и грибы, от запаха которых желудок просто выворачивало.       Будучи в своём черном спортивном костюме, фигуристка надеялась незаметно проскользнуть мимо лишних глаз на стадион, но стоило её руке коснуться входной двери, в нескольких шагах раздался немного сипловатый голос. — Опять прогуливаешь ужин? Говорю же, ситуация — гадство гадское.       Сделав три глубоких выдоха, чтобы хоть как-то успокоиться, Алёна обернулась к тренеру, прислонившемуся к стене. — Нет, я поела. Просто хочу теперь немного побегать. — Какая же врушка а, — риторически протянул Розанов и, не спеша, вышел на свет. — Иди в комнату и съешь пюрешку.       Алёна не сразу поняла, что за пакет висел на ручке двери по её возвращению в общежитие. Весьма тяжёлый, он рассыпался на кровати баночками и тюбиками с детским питанием. С вишей, малиной, грушей и бананом, морковью, цветной капустой и много ещё с чем — выбирай не хочу. Ну Косторная и съела одну пюрешку — вишнёвую, разумеется изначально тщательно изучив калорийность. — Это Вы, да, купили? — Девушка улыбнулась краешком губ. — Да, чтобы ты, балда, не одними нашими молитвами питалась. — Спасибо, — снова настолько искренне отозвалась она, что сама напугалась и вцепилась в ледяную дверную ручку за спиной. — Спасибо, но сейчас я иду бегать. — М-м, даже так, — Розанов скрестил руки на груди. — А если я скажу: «нет»? Точнее я уже отдал тебе приказ идти в комнату.       Алёна колебалась недолго — холод, тянувший из-за двери, давал уверенности. — Нет. Я пошла бегать.       Брови мужчины взлетели вверх. — Откуда такая прыть? Ты, по мнению врачей, — живой труп. Даже я, честно говоря, без понятия пока, как выстроить твой тренировочный процесс. Мы же и в Европу хотим поехать и на Игры, я правильно понимаю? — Хотим, поэтому я пошла бегать, — Алёна отчеканила каждое слово и шмыгнула на улицу.       Хотелось бы насладиться звёздным небом, загадать желания на пролетающий метеор, но, увы, мрачные тучи давили на землю, погружённую в мрак. На стадионе не горел ни один фонарь. С недавних пор Розанов прекратил вечерние карательные забеги, а у девушки это уже вошло в привычку. Как только её кроссовок ступил на асфальт с еле заметной в темноте белой разметкой, ноги сами понесли девушку по кругу.       Кровь стучала в ушах лучше любого клубного бита, прямо в такт шагам. Голова постепенно светлела, избавляясь от любых назойливых мыслей. Хотя вернее было бы сказать, что она наоборот наполнялась густой липкой смолой, стекающей на мышцы, сковывая их и замедляя. Вязкая жижа, проникающая в глазные яблоки, пуская мутную рябь в и так еле различимую картину окружающего мира.       Алёна пробежала от силы три круга, когда ноги стали заплетаться, а появившийся, наверное, из-под земли тренер подошёл ближе. — Ну молодец, хорошо размялась перед сном. Теперь как убитая заснёшь, — он накинул спортсменке на плечи откуда-то взявшуюся тренировочную жилетку. — В следующий раз одевайся только нормально, всё-таки декабрь на дворе. И в правду, как я могла не заметить, — переводя совсем сбившееся дыхание, хмыкнула Алёна. Она неосознанно прижала, обнимающую её за плечо ладонь ближе и зашагала к главному корпусу. — Я вижу, что тебе хочется продолжать тренироваться в том же режиме, но давай-ка, Косторная, договоримся с тобой: пока не закончатся все медицинские обследования, я сокращу интенсивность твоих нагрузок. Будешь заниматься вместе со всеми, в класс коррекции я тебя не спишу, но делать всё будешь по мере сил, идёт?       Розанов старался ровняться на семенящие нетвёрдые шаги рядом. Это непрекращающееся пыхтение очень настораживало. — Вот сейчас ты пошла бегать, молодец — хвалю. Пробежала сколько смогла, всяко лучше, чем если бы ты просто на диване провалялась, — участливо продолжал он, открывая дверь.       Но стоило Алёне отцепиться от своей опоры, как она тут же плавно сползла по стенке вниз. Розанов не успел её удержать, поэтому, покачав удручённо головой, присел на корточки напротив. — Видишь, как ты устала?       Молчаливый кивок, сквозь сдерживаемое, но всякий раз прорывающиеся сопение. — А знаешь почему?       Снова кивок. — А мне кажется, не знаешь. Ты профессиональным спортом занимаешься. Чтобы такие нагрузки выдерживать, организм должен нормально питаться. Знаешь, какая у тебя дневная калорийность должна быть?       Широко раздувающиеся покрасневшие крылья носа и такой же тупой кивок. — Около 1800 ккал! А ты съедаешь, дай Бог, сотку. Как ты ещё на ногах держишься — вот чудо из чудес. Так нельзя, понимаешь?       Кивок. — Ты хоть слушаешь меня? Алёна…       Ей показалось, что тепло этого слова буквально коснулось её. Густая смола постепенно стекала из головы, оставляя только крепкий запах древесины и пряностей. Розанов сидел так близко к ней, что их колени практически соприкасалась. Косторная вздрогнула и наконец-то вернулась в реальность. — Алёна, я боюсь, тебе действительно придётся пройти психотерапию. Я не знаю, почему у тебя в голове появилась такая опасная установка. Точнее догадываюсь, но надеюсь, что ты развеешь мои подозрения. — Сергей Александрович, я очень кататься хочу, — вырвалось из пересохшего горла. — Понимаю, но для этого надо полечиться. И ты займёшься этим в самое ближайшее время. — А аксель? Вы обещали мне его восстановить.       Вздох мужчины был способен проломить пол под ними, настолько он тяжело прозвучал. Алёна всё с тем же жалостливым нетерпением вглядывалась в его усталое лицо, когда он наконец промолвил, возможно не слишком довольно, но твёрдо: — Завтра. На утренней тренировке в зале не жду — отсыпайся. Потом зайдёшь коньки заточить в Павлу Алексеевичу и на лёд. Будет тебе аксель.