Её ледяная цитадель

***

      Мягкие касания. Их не перепутать ни с чем, только один человек может так обращаться с твоим телом: трепетно, как с настоящим сокровищем чёрной жемчужины. Будоражащий шёпот на ухо. Неразборчивый поток нежных слов, провозглашающих и утверждающих святость духа и бренность плоти. — Ты чёртова дева Мария Теплота в районе солнечного сплетения. Ощущения с родни эйфории, будто ты проглотил горсть настоящих бабочек, устраивающих теперь мятеж в животе. Аромат обжаренных кофейных зёрен с нотками лаванды.

***

      Я хочу кофе, — с этой мыслью Алёна открыла глаза и с ней же удивлённо уставилась на высокий пластиковый стакан с маленькой запиской рядом. Слегка подрагивающие пальцы дотянулись до бумажки.

Хороший кофе для хорошей девочки.

И это мой кодекс чести :)

Да ну нет. Да ну его, ну нет же       Косторная не знала, пищать или кричать. Всю ночь её мучали неопределенные образы, однако беспокойный сон ещё никогда не был так сладок. Как собственно и латте с приторным лавандовым сиропом. Девушка залпом отпила четверть и не поморщилась. Настало время ещё раз перечитать записку. Такой аккуратный почерк, он что каллиграфией в свободное время занимается? Опять эта «хорошая девочка» вплыла. Она вот всплыла, а я сейчас утону в неопределённости. Что это всё значит, Сергей мать вашу Александрович? «И это мой кодекс чести…» — видимо кто-то всё-таки песню переслушал. Наверное, это его любимая строчка, он ведь рыцарь. А ты его маленькая принцесса.       На телефон за ночь пришло ещё с десяток сообщений, хотя Алёна потратила весь остаток вчерашнего вечера на налаживание связи с друзьями. Юрка вообще отказался по-другому общаться, как кружочками в телеге, и их один диалог вышел на добрую сотню видосиков.       Игнорируя новые уведомления, девушка быстро перешла в пока ещё пустой чат с новым контактом. Над именем она особо не заморачивалась. Мечась между «Розанчиком» и «Чародеем», она, успев зайти перед снов в тик ток, остановилась на «Злодее британце». А что, выглядит он как злодей киношный, а британец потому что… ну мне британцы нравятся просто.

доброе утро! —

как и обещала, отчитываюсь: кофе ваш заценила. тхенькью, данке и мерси —

всем бы такой кодекс чести, как у вас —

      Отправив последнее сообщение, фигуристка заметила, что в отражении тёмного экрана её улыбка выглядела ну уж слишком глупой и наивной. За безразмерным удовольствием последовал страх: а вдруг что-то не так написала? Розанов так часто сокращал между ними дистанцию, что ощущать себя снова и снова откинутой на километр назад из-за какого-то глупого поступка — не очень приятно, даже обидно.       Ещё несколько глотков практически горячей жидкости. Кофейный вкус на языке заставлял мозг пускать фейерверки перед глазами. Тут вибрация телефона привлекла внимание. Косторная нервно отпила до середины стакана и одним прищуренным глазом взглянула на экран блокировки. — Доброе, Косторная, я вообще-то…       Алёна ткнула пальцем на уведомление, чтобы незаметно прочитать полностью, но великий и могучий face-ID распознал её сморщенную и бледную мордашку с высокой точностью. Под крик ужаса сразу открылась вкладка их диалога. — Доброе, Косторная, я вообще-то тебе кофе покупал, чтобы ты его выпила, а не заценила.       Заблокировала экран, ударила им себе по лбу, сжатыми челюстями выдавая какие-то ругательства. Разблокировала экран, выдохнула в сторону, как перед шотом текилы.

а я выпила —

      Розанов был в сети, поэтому ответ не заставил себя долго ждать. — Ну-ну, верю       Какая-то детская обида кольнула в сердце. Надув губы, Алёна выставила перед собой уже полупустой прозрачный стакан и навела на него камеру.

*вложение* —

выкусите —

— А ты умеешь приятно удивлять)       На этом нервы девушки сдали. Она убрала телефон в нижний ящик тумбочки и заглушила в подушке визг нахлынувшего эмоционального возбуждения.

***

      То ли Розанов не выпускал сегодня из рук телефон, то ли девушка подгадывала самое нужное время. В общем то стоило Алёне написать слово, как его тут же прочитывали и уже строчили свой ответ. Это сильно нервировало ту, которая привыкла выжидать как минимум по пять минут перед следующим ответом. Не потому что занята, а чтобы цену набить. С Розановым так, к слову, не выходило. Заставлять тренера ждать было как-то совестно, поэтому дрожащими от страха пальцами Косторная быстро набирала слова в ответ. Прошло только пол дня, а она уже успела отчитаться о завтраке, приёме медикаментов, короткой перебранки с лечащим врачом (за что, тренер уточнил, она ещё получит) и пропущенном обеде.

не могу я. мне вашего кофе и очередного десерта за глаза хватило. кстати я правильно поняла, что вы лсп заценили? —

      Ещё медля с отправкой, Алёна резко вскинула голову на скрип её входной двери. Медсестра только что сняла капельницу — в ближайшее время не вернётся, для посетителей ещё рано, поэтому силуэт в больничной сорочке, крадущийся из-за ширмы, сильно смутил Косторную. Это была девушка, немногим старше самой фигуристки, а может возраст ей придавали глубоко запавшие серые глаза. Будь Алёна немного суеверной, то точно посчитала, что за ней пришла сама смерть, разве что без косы. Перед ней стоял вылитый скелет, обтянутый тонкой синюшной кожей, под которой была видна каждая венка и артерия. — Простите? — Косторная отложила телефон, так и не отправив сообщение, и сощурилась, присматриваясь к посетительнице. — Привет, Я –Таня, — её голос на удивление оказался весьма приятным с лёгкой хрипотцой и южным акцентом. — Из соседней палаты. Мне уже который день говорят, что в нашей дурке появился кто-то кроме старых маразматичек и чокнутых фанатиков. Девушка подошла ближе (двигалась она очень медленно, почти не отрывая ступни от пола), и Алёне пришлось податься вперёд с вытянутой рукой. — Алёна, приятно познакомиться, — коснувшись чужой кожи, она поняла, что гостья наверняка жутко замерзла, стоя на бетонном полу в одних бумажных тапочках: её руки были ледяными, даже холоднее, чем у самой спортсменки. — Тут вообще не топит, похоже, хочешь накрыться?       Тёплый костюм, заботливо привезённый вчера тренером, стал для Алёны настоящим спасением, поэтому поделиться одеялом не стало для неё проблемой. — Не поможет, — Таня натянуто улыбнулась, — это не отопление, а моё кровообращение с перебоями работает. Оставь себе. — Ты из какой палаты?       Девушка махнула рукой себе за спину, и тут до Косторной наконец дошло, кем могла быть её гостья. Та самая девчонка с паническими атаками. Она кричала той ночью — А правда говорят, что тебе на завтрак манго носят? — Э-э, ну да, — за это признание стало совестно и Алёна ни на секунду не пожалела, что медсестра ещё утром забрала стаканчик из-под кофе вместе с упаковками от шприцев и лекарств. — Реально? — В тусклых глазах собеседницы сверкнул огонёк восторга. — Бля, я до конца не верила. Вчера медсестры только об этом и шептались. А я говорила, типа, чего за бред. Если она ест манго с маракуйей на завтрак, тогда я Наполеон. Кстати, на будущее, не шути так, меня чуть на повторное обследование не отправили.       Таня болтала так непринуждённо, что Алёне тоже стало легко на душе. Она отодвинула больную ногу и кивнула на свою кровать, предлагая присесть. — Хорошо, я запомню. Но, если честно, это не очень-то вкусно, я даже половины не съела. — Это не потому, что не вкусно, — парировала Таня, — а потому что у тебя РПП. Как собственно у всех нас. Вот так, сколько раз говорила себе не принимать поспешных выводов. — Не куксся, если ты пока не проработала это, то можем не касаться больной темы, — так же спокойно бросила девушка, заметив недовольство на лице Алёны. — Кто тебе такие подарки такие каждое утро носит? Родители поди? — Нет, папа — умер, а маму я сама особо видеть не хочу. Она совсем тронулась из-за горя. — Оу, ну а моим обоим насрать на меня, — она пожала плечами, в её голосе не звучало той же боли, что и у Косторной. — Мне тоже до них, как до лампочки. Довели меня до такого состояния, а потом бросили — во прикол, а? — М-да, не приятно. — Похуй уже, если честно. Кстати, ты не против, что я матерюсь?       Алёна молча покачала головой. В её компании много, кто пропускал то и дело крепкое словцо, она реагировала на это абсолютно нейтрально. Даже тот же Юрка мог войти в такой кураж, пересказывая очередную историю с урока, что прохожие косились на их пару не то что с осуждением, а скорее с намерением вызвать полицию, за оскорбление своих чувств. — Кайф, а то уже не могу среди этих ханжей торчать. Так кто тогда? Ну подарки носит?       Не дожидаясь ответа, Таня шустро подцепила с тумбочки записку Розанова и с любопытством пробежалась по строчкам. — Ууу, понятно, парень? — Что? Нет! — Алёна подскочила, стараясь вырвать бумажку, но девушка вытянула руку с ней над головой. — Понятно всё с тобой, — широко улыбаясь отозвалась она, — ну молодой человек, это же круто, чего ты взвилась так? Знала бы, что это не совсем молодой, да и лично для меня не человек, а тренер.       Долго бесить Косторную гостья не стала и вернула записку, снова оглядывая комнату предмет ещё каких-либо интересностей. — Это не мой молодой человек, это… не важно в общем. Близкий друг? — Во френдзоне его держишь? Забавно. — Да никто никого не держит. У него есть девушка, а у меня, — Алёна на секунду задумалась, — а у меня никакого интереса к нему. — Окей, а чем по жизни вообще занимаешься?       Тут на телефон пришло новое сообщение. Краем глаза Косторная заметила, что это опять Розанов:

Чего молчишь, солнце? Я же вечером всё равно приду и всё выпытаю —

— Солнце, — тупо повторила спортсменка и выключила экран. — В каком смысле? — Не догнала Таня, потирая друг о друга руки. — Он назвал меня «солнцем» — Твой недолюбовник-передруг? Мило, чё. А вообще круто, что тебе телефон оставили, у меня сразу симку вытащили. Странные здесь правила, сама вот сколько лежу и…       Её голос превратился в белый шум на фоне. Он же сегодня снова придёт, а я...       Алёна потянулась к фронтальной камере, желая проверить не слишком ли бледной она сегодня выглядит. Какой кошмар, что это за шелушения на лбу, почему такая голова грязная, а когда я в последний раз была в ванной? — Таня, извини, что перебиваю, — девушка не представляла, как можно справиться со всей этой лавиной навязчивых мыслей. оставалось подчиниться, а потом уже думать о последствиях, — а как здесь можно душ принять?       Казалось Таня совсем не обиделась, что её не слушали, а потом так нагло вклинились со своими проблемами. — Здесь есть душевая и ванны для лежачих. Ты сама в состоянии помыться? — Вполне, — косясь на свою больную ногу, выпалила Алёна. — Тогда просто вызови медсестру, она тебя туда проводит и может выдаст полотенце и кусок мыла.       К слову, «кусок мыла» — это была не метафора к банным принадлежностям. Алёну действительно оставили посреди женской общей душевой с вафельным полотенцем и куском хозяйственного мыла. Поначалу девушке было всё равно чем мыться, лишь бы избавиться от липкого пота и катышков грязной кожи. Тем более нога сильно ныла из-за долгой дороги на первый этаж, не говоря уже об общей усталости, которая сопровождала почти всегда. Просто хотелось поскорее закончить и вернуться в мягкую постель. Вот только обтираясь полотенцем, Косторная осознала, что едкий запах мыла въелся в волосы и в кожу. А у меня же даже духов и керма нет.       Мокрый лоб обессиленно коснулся запотевшей обшарпанной плитки. Ничего не поделать. Хотелось сделать лучше, а вышло, как всегда.

***

      Когда за тренером закрылась дверь, Алёна уже была готова. Да, такие же тусклые волосы и измученное лицо, но всё равно она чувствовала себя гораздо увереннее, раскидав пряди по костлявым плечам и подкрасив губы блеском Тани. Зачем нужны были все эти манипуляции, Косторная определенно не знала. Просто это «солнце» заставило её распрямить свои лучики и выглянуть из-за свинцовых туч. А заметив в руках тренера завернутый в изящную бумагу букет розовых пион вперемешку с белыми тюльпанами, фигуристка и вовсе поплыла. — Сергей Александрович! — Запищала она, забавно мельтеша в воздухе руками и чуть ли не прыгая на кровати. — Нет! Это что мне? Я не знаю, господи, какая красота! Тренер не смог подавить улыбку умиления. Даже если бы он нёс букет не ей, он не посмел бы разочаровать такую радость. — Это тебе не за красивые глазки, а за полностью съеденный завтрак и самостоятельную прогулку по больнице, — он протянул Косторной цветы, а сам не без внутреннего удовлетворения заметил свою записку, лежащую на тумбочке. — Съела бы обед с ужином — получила бы розы. — А я пионы больше люблю, — Алёна показала тренеру язык и зарылась носом в буке ароматов. — Какая прелесть! — Слышал, ты подружилась с девочкой из соседней палаты. Она меня так взглядом сверлила в коридоре. Вы поладили? — А, вы про Таню. Да, вроде того, — В голосе скользнуло нетерпение.       На самом деле девушка не очень хотела обсуждать новую знакомую. Не потому, что та показалась странноватой, зацикленной на своей болезни и местных сплетнях, а потому что просто хотела сместить центр внимания Розанова на себя. Он же как ни как к ней пришёл. — Общение пойдёт тебе на пользу, не известно, сколько тебе придётся здесь пролежать. Я вот уже сомневаюсь, что решение, положить тебя в отдельную палату, было хорошим. — Более чем! Не хочу я никого видеть, мне и одной хорошо. В одну ночь Таня устроила истерику и подняла на уши всю палату. Я, конечно, тоже проснулась, но хотя бы не видела, как её мед братья успокаивали. Боюсь представить, как они заставили её замолчать.       Розанов немного поразмыслил над слова Алёны и в итоге кивнул, соглашаясь с ними. — Может и правда… Ты готовишься к экзаменам? — Как-то в лоб перевёл он тему. — Меня спрашивала твоя классная руководительница, сможешь ли ты в конце месяца написать итоговые работы по всем предметам. Одно другого лучше. Вы прямо мастер разговор поддерживать, Сергей мать вашу Александрович.       Фигуристка надула губы и, так и не решив куда деть букет, отодвинула его подальше на кровати. Конечно, она не готова, но это часть проблемы, ведь списывание никто не отменял. Бесило то, что Розанова стало слишком много в её жизни. Точнее в тех сферах, в которых она его не очень-то и хотела видеть. Почему руководство школы связывается с ним, а не мамой. Почему он возит ей вещи из дома и договаривается об отдельной палате, а не её законная представительница? — У меня ещё есть время, — дипломатично выкрутилась Алёна, понимая, что врать тренеру сейчас совсем не выгодно. — Почитаю книжки, решетники полистаю. Не волнуйтесь в общем. Можете передать, что я сдам все экзамены. — Может тебе привезти учебники? — Мужчина, сидевший на своём привычном месте прямо рядом с кроватью, внимательно следил за любыми изменениями лица девушки. — В телефоне посмотрю, — вздохнула в сторону та и даже полезла в меню, желая продемонстрировать нужные файлы. — Чтобы ещё и зрение посадить? Нет, уволь, я завтра завезу тебе всё необходимое. — А с чего Вы вообще взяли, что у меня будет здесь время на подготовку? — Алёна вскинула голову и наконец задала вопрос, мучавший её с начала их разговора. — Мне кажется, что нога почти не болит, могу возвращаться к тренировкам. Если вы опять начнете про питание говорить, то пожалуйста, — она, не отрывая взгляда от погрустневших глаз мужчины, кивнула в сторону бесхозно валяющегося букета, — сама ем ваши завтраки. Всё в порядке. Сколько меня ещё намерены здесь держать?       В палате воцарилась тишина. Косторная чувствовала, что её сердце с невероятной скоростью бьётся о грудную клетку, пуская вибрации по всему телу. Будь она подключена к аппаратам, то врачи могли предположить, что ей нужна госпитализация. Розанов не долго собирался с мыслями, готовясь к этому разговору с момента их встречи с хирургом в тот злополучный день падения спортсменки. Выпрямившись, мужчина медленно, чтобы не отпугнуть Алёну взял в свою руку её щупленькую кисть. Та вздрогнула, но не отстранилась. — Алёна, — он откашлялся, всякий раз это обращение давалось ему не просто, — Алёна, мне есть что тебе сказать. Но пообещай, что выслушаешь. Хотя бы половину, хотя бы четверть — я знаю твой характер, да и твоё отношение конкретно к сложившейся ситуации. Поэтому дай мне шанс озвучить хоть малую долю своих мыслей. По рукам, м?       Глаза спортсменки бешено забегали по одеялу, но вместе с тем она слегка поджала губы и еле заметно кивнула. Тренер чуть сжал её руку, словно заключая пари на молчание. — Что ж… Вот же шь чёрт, я вообще боюсь что-то сказать, — нервный смешок вырвался из его груди, — знаешь, сказать нечто такое, что может усугубить твою болезнь, — на обречённый вздох разочарования Розанов снова откашлялся и заговорил уже увереннее, вспоминая все свои наработки бессонными ночами. — Да, Алёна, это болезнь. У неё есть название — нервная анорексия, и пока ты не замахнулась на меня подушкой, как на того несчастного психолога, позволь мне кое за что извинится. Девушка зыркнула на него со смесью раздражения и непонимания. — Мы оба помним тот день. То взвешивание. Я знаю: ты помнишь. То событие и стало, наверняка, отправной точкой всего этого безумия, которое тебе пришлось пережить. Шесть утра, ты в конце очереди, задача скинуть вес до своей нормы.       Холодное утро, ледяная поверхность весов, колючий взгляд скользит по её телу к заветным цифрам. Натуральный мороз в начале осени пробирает всё обнажённое тело, когда она в беспамятстве в слезах падает на бетонный пол. Саднящие колени, простёртые к небу руки. — Я боюсь сказать что-то сейчас, хотя уже наговорил достаточно, — глухой голос бьётся о больничные стены. — Алёна, я произнёс ужасные вещи, и это нельзя списать ни на злость, ни на разочарование, ни уж тем более на твоё состояние. Я… я привык работать так, привык принижать, там, где сносно, ругать, где великолепно. Но невозможно же всех подвести под одну гребенку. — Это не Ваша вина, — Алёна терпела достаточно и, улучив маленькую прореху в стройной речи тренера, влезла не менее уверенным тоном. — Вы сказали правду, разве можно за это на Вас обижаться и всё такое. Вы открыли мне глаза на моё тело и на мой вес. Сергей Александрович, да я благодарна Вам за это! Кто, если бы не Вы?       С каждым её словом Розанов вздрагивал. Она даже не подозревала, что каждой похвалой наносит ему ножевой удар прямо в сердце. — Алёнка, у тебя был прекрасный вес, ты заходила за норму буквально на несколько килограмм, — щемящая боль вспыхнула в его речи с новой силой, –С этим можно было справиться за пару-тройку недель стабильных тренировок и сбалансированного питания. Чёрт, а я ждал от тебя невероятного, неподвластного человеку. Алёна, да ты не могла физически скинуть столько за одну неделю! — Но Воронцова же смогла, — ненавидящим эхом отозвалась фигуристка. Она до сих пор помнила тот пристыживающий пример с Ирой, вытянувшейся и сбросившей вес одновременно. — Так в тебе и капли жира не было! Воронцова сбросила жир, или, что ещё вероятнее, воду. А мышечную массу очень трудно подсушить, я ведь сам знаю. И тогда знал, и всё равно ждал какого-то чуда… Ты ведь сама по себе чудо, Алёна, понимаешь? — Выдохнул он, вглядываясь в лицо напротив. Такое напряженное и… не верящее. — Не понимаю, потому что это не так, и Вы сааами об этом знаете Сергей Александрович. Вы меня в команду из жалости взяли. Ни ума, ни таланта, так ещё и жирная — скажете не так? — Да кто тебе такие мысли в голову вложил? — Он знал ответ, но очередное признание означало бы муки возможно не совместимые со здравым сознанием. — «Косторная, разбивающая сердца» — тебе это вообще ни о чём не говорит? Я, как только в первый день тебя на катке увидел, понял, что сработаться нам будет непросто, но я бы ни за что не отпустил тебя, — его хватка стала крепче, но не болезненнее. Он вкладывал в это касание все свои эмоции, всё что он думал, каждый раз глядя на её белобрысый хвостик, скачущий рядом, и на погрустневшие в один день глаза. — Но я как тренер не могу только хвалить спортсменов, ведь тогда пропадёт мотивация и тому подобное. Только вот с тобой я зашёл слишком далеко.       Ни одного доброго слова Стань машиной и работай Бегемот в пуантах Ну конечно ты повторишь, и не один раз. Каждый элемент, который плохо вышел. Боюсь тебя огорчить, но вышло плохо всё Для тебя я в первую очередь тренер, а не человек, уяснила? Такой упрямости и гонора в одном флаконе никогда раньше не встречал Всё, маленькая дрянь, сейчас ты у меня получишь! Знаешь, тебе бы действительно не помешала хорошая взбучка — Говоришь, ни таланта, ни мозгов? Я не видел ещё не одного спортсмена так эмоционально отдающегося на льду и не теряющего ни капли техники. Я знаю, что ты меняешь музыку для прокатов, знаю, что предлагаешь львиную долю своей хореографии. Ты чертова звезда нашего погорелого театра.       Алёна закусила нижнюю губу и отвернулась к окну. Может ей нужны были эти слова тогда. Когда выходила в кромешной тьме на каток, когда растягивалась перед выступлениями на Гран-при не получая и капли внимания. Каждый день, чего уж врать, ей хотелось слышать хотя бы каплю из всего того, что сейчас ей шептал тренер. — Я думал, что смогу заставить тебя прыгнуть выше головы. Возвёл в своих мечтах тебя на пьедестал, но в жизни только тянул тебя ко дну. Алёна, может мои слова для тебя ничего не значат, но поверь в одно: мне правда очень-очень жаль, — в душной комнате стало ещё жарче, а их руки были совсем ледяными, словно назло всем законам природы. — Я заставил тебя возненавидеть своё тело, вселил тебе в голову глупейшие, не достойные взрослого человека, мысли. Поэтому ты перестала есть.       Алёна почувствовала вкус крови во рту из-за прокушенной губы. — Стала изматывать себя на тренировках, только вот в совсем плохом смысле. Вдох-выдох. От этого не легче, но девушка медленно оборачивается к тренеру. Хочет видеть, хочет понять. — Каждый день говорила себе то, о чём я даже боюсь подумать, — продолжал Розанов и, собравшись с духом, озвучил самую страшную правду для себя, — а я даже не осознавал этого. Не мог ничего сделать, потому что был слеп. Не знаю, глуп, заносчив. Я был узколобым кретином, Алёна. Теперь, я боюсь, что я единственная причина, по которой ты патологически боишься приёмов пищи и набора веса.       Его слова бьют в цель без промаха. По одной точке в ледяной стене лупят, так что трещины идут повсюду. Крепость, которую, Косторная возводила вокруг себя, тщательно, старательно, заливая форму слезами и замораживая её на катке, рушилась. Её цитадель была на грани развала. — Сергей Александрович… — язык не слушается, и тренер не даёт ей перебить. — Алёна, ты болеешь, понимаешь? Но у тебя не крайняя степень анорексии, можно выкарабкаться. Только вот ты должна это сама захотеть. Ты не поймёшь, как мне больно от того, что я сам загнал тебя в эту ловушку, а выбраться не могу помочь. Ты сама должна, понимаешь, Солнышко? Солнышко? Солнышко. Солнышко… — Из-за меня ты потеряла столько сил, столько здоровья… — голос мужчины надорвался и он уронил голову вниз.       Алёна проследила за его взглядом: он смотрел на её ладонь в своих мощных руках. Такую маленькую, практически прозрачную. Косторная пригляделась тщательнее: тонкая кожица серовато-синего цвета обтягивала натянутые сухожилия, на костяшках она вообще пересохла и походила больше на наждачку. А ногти, её здоровые блестящие ноготки натурально крошились по краям, приобретая противно-желтоватый оттенок. Рука фигуристки выглядела хрупкой и… нездоровой в тренерских ладонях. Словно рука Тани, нет, даже смерти! Алёнины глаза расширились, неподдельный ужас сковал её. Неужели я вся такая?       Ей надо было вскочить, скинуть с себя одежду и ещё раз взглянуть на себя. Не могло быть всё так страшно. А сейчас Косторной было реально страшно. Страшно от того, что глаза тренера не врали: она верила им куда больше, чем своим. И сейчас в них читалась боль, боль за неё, Алёну Косторную, лежащую прямо тут рядышком на больничной койке и держащую свою вялую кисть в мужских сильных и, что главное, здоровых руках!       Она еле совладала с внезапным порывом вскочить и броситься к зеркалу. — Сергей Александрович, можно мне одной побыть?       Как вчера было приятно тонуть в его тёмных глазах и как же отчаянно хотелось выплыть из них сегодня. Он смотрел на неё по-другому, он не видел в ней уродки, жирной, квадратной свиньи, бегемота в пуантах, да как угодно. А видел ли когда-то? Сейчас Алёна не была ни в чём уверена. Может быть тогда воображение сыграло с ней злую шутку, а может быть сейчас её воспалённый мозг издевается над умирающей плотью. — Алёна? — Всё в порядке, просто надо подумать.       Мужчина медлил. Потребовать от девушке ответ после всего, что он вылил на неё — просто блять не гуманно. Но и уходить в неопределённость, проживать полную кошмаров ночь — разве справедливо. Справедливо. «Вспомни, через какое дерьмо ты её заставил пройти», — отчаянно воскликнуло подсознание. — Хорошо, — он бережно опустил чужую руку на кровать, стараясь избегать уродливых синяков в местах бесконечных капельниц. «Нет, смотри, это тоже из-за тебя», — ехидный голос не замолкал, и Розанов смотрел сглатывал перекрывающий кислород ком в горле и глядел на результат своей работы. — Я принесу вазу, — также тихо добавляет он и через пару минут возвращается с графином воды.       А когда за ним уже окончательно закрывается дверь, Алёна ещё долго лежит. Может час, может больше. Её всю колотит, как перед тем последним прокатом, когда ей удалось взять третье место. Смотреть правде в глаза? Хотя, может это и не так пугает, ведь девушке уже удалось глянуть одним глазком. Тренер сказал ей многое. О нет, не в своей патетической речи. Своим прикосновением, своим взглядом. Куда чувственнее, куда серьёзнее.       На кровати лежал спортивный костюм: штаны на одной части кровати, кофта, вывернутая на изнанку, — на другой. Голеностоп побаливал, но не отвлекал от главной мысли. Фигуристка, в одном нижнем белье, стояла перед открытой дверцей шкафа, на внутренней стороне которой было зеркало в полный рост.       Торчащие ключицы, слегка впалый живот, тазовые косточки отвратительно натягивали ткань трусов, а бёдра… Алёна наклонилась и попыталась обхватить из обеими руками, и её берёт оторопь. Пальцы соединяются, она может просто обхватить своё бедро, какой кошмар таится в этих словах, если повнимательнее вслушаться в них. Нащупав выключатель, Косторная погружает комнату во тьму, чтобы скрыть безобразное отражение, но в ответ продолжает смотреть её личная Кэрриган. Как я не умерла, а ведь всё клонилось к этому? Кто это там за стеклом? Не могу же это быть я?       Руки начинает трясти то ли от страха, то ли от тремора. Плечи тоже заходили ходуном. Я больна, я на грани, я так больше не могу.       Последний удар по стене оборонной и ледяная цитадель рушится. С треском и грохотом. Осколки падают под ноги, превращая пол в минное поле, каждый шаг опасен: тут покоятся разбитые надежды, страхи, чувства.       Из груди вырывается истошный вопль. Ноги подкашиваются, и Алёна падает на холодны, как знакомый каток, бетон. В тёмном зеркале, ловящем лишь малые блики луны и звёзд (а ночь то прекрасна), отражается девушка, рыдающая взахлёб, рыдающая впервые за долгое время. Душа трясётся вместе со всем телом, оплакивая потерю отца, боль падений, страх одиночества и чувство ничтожества. Косторной плохо. Настолько плохо, что становится хорошо, как от сильного наркотика. Когда в палату влетают санитары и тащат её на кровать, она не сопротивляется, на вопросы не отвечает, спокойно позволяет сделать себе укол. Перед тем как провалиться в забытье, девушке всё же удаётся дотянуться до телефона и с мокрым, опухшим от слёз лицом, напечатать всего лишь одно слово:

спасибо —