Её ледяная цитадель

Я всё равно его люблю!       С этой мыслью Алёна проходила весь день, а потом кричала эти слова в подушку, мокрую от слёз. В любимых мелодрамах отношения рисовались счастьем для обоих, а не тяжким бременем для одной. Любовь — это созидание.       Алёнина любовь — саморазрушение, помноженное на уже какую-то зависимость. Не разговаривать с Розановым, не касаться его, не подъезжать близко — всё ощущается как ломка, потому что хочется до скрежета в зубах.       Футболку она так и не вернула. Оказавшись вечером в номере, снова облачилась в неё, словно вещь могла хранить воспоминания о прежнем владельце. В реальности она уже успела пропахнуть Алёниными духами и изрядно помяться, комком валяясь в спортивной сумке. Почему в жизни всё так приземлённо!       Ещё о себе всё чаще давала знать нога, опухая без тейпа в районе голеностопа за считаные минуты. Физическая и душевная боль разрывали на части, только заветная цель не давала воспалённому разуму окончательно вскипеть. Последствия для здоровья, конечно, пугали, но вместе с тем, выбрать жалость к себе (читай благоразумие) Алёна не могла. Всё равно, что переступить через себя. Через себя пятилетнюю, ту маленькую девочку, загоревшуюся мечтой о золотой медали. Назовите это одержимостью, и будете правы. Может любовь ко льду была единственным чувством, пересиливающем зависимость от темноволосого мужчины со строгим взглядом.

Глаза в глаза, ладонь в ладонь, и это на вечно

Спасибо, что делаешь несчастной, — закончила за Анну Асти Косторная, сидя в наушниках на поперечном шпагате. Через пару минут их пригласят на разминку, а потом и сами прокаты. Короткая программа. Алёна уверенна в ней, как в себе. А вот тренер нервничает. Во-первых, Алёна проспала на 2 минуты, и он собственноручно пришёл её будить, старательно делая вид, что не признаёт на ней своей футболки. Во-вторых, фигуристка скинула целый килограмм, так что запрыгнула буквально в последний вагон нормы по весу.       Может для людей незнакомых волнение и было скрыто, но вот уж Алёна сразу отметила, как мужчина подозрительно быстро мерил шагами территорию перед катком, как до белых костяшек сжимал ни в чём неповинный бортик. А ещё на нём потрясающие брюки, и я знаю, что под ними, вот ведь паршивое чувство       Девушка ещё старательнее принялась тянуться, как вдруг в её бедро тыкнули ботинком. И ещё раз, и ещё. На обиженный взгляд зелёных глаз, нависший сверху Розанов лишь указал на наушники. — Чего расселась? Разрешена разминка первой группе участниц.       То ли из жалости, то ли из-за своего природного джентельменского чутья он всё же протянул руку. Алёна приняла помощь. Просто коснуться его. На пару секунд, мне хватит, чтобы откатать программу. Как допинг, но легальный       Сравнение с наркотиком лучше. Уже стоя ровно на ногах, она не могла отлипнуть в прямом смысле этого слова. Пока тренер многозначительно не тряхнул рукой, девушка и не думала отстраняться. Уже на льду всё вспоминались эти крошечные мгновения: шершавая ткань пальто, гладкая кожа, горячие ладони, небрежно мазнувшие по её голым предплечьям. — Алёна! 4 минуты осталось, ты хоть что-то делать будешь? — Донеслось из-за борта.       Тренер был готов убить взглядом, а стоящая недалеко Тутберидзе лишь надменно хмыкнула, ну точно: «Смотри, Серёжа, плод твоего труда». — Соберись! Аксель давай!       Собралась и прыгнула. Приземление вышло чересчур неудачным, так что всё лицо скривилось от боли, благо телом спортсменка была повёрнута от тренерского штаба. — Алён, норм всё? — Трусова подкатила мгновенно, давая подруге возможность опереться на своё плечо. — Заметно? — С оттяжкой выпуская воздух через нос, прошипела Алёна. — Очень не очень выглядишь, если честно. Макияж — супер, ничего не скажу, но у тебя на лице написано, что ты сейчас сдохнешь. И никакой тональник тут не поможет. — А румяна? Может ещё добавить?       Саша закусила губу и бросила взволнованный взгляд на Розанова. — Лучше выпрямляйся, твой сюда палит. Он всё так же не в курсе?       Сделав ещё пару глубоких вдохов, Косторная снова встала на две ноги. — Нет, и не должен. — Он твой тренер, Алёна, он должен быть в курсе всего, что происходит с тобой. Мне кажется, если бы ты ему сразу всё рассказала, он бы что-нибудь придумал. — Снял бы меня ко всем чертям с Игр — вот что бы он придумал. Сама разберусь. — Скажи ему, теперь то ему деваться некуда, — настойчиво повторила Саша, прежде чем уехать.       Она бы сказала. Вообще в голове накопилось много чего, что можно было ему сказать, но страх связывал язык. Раньше Алёна молчала из-за гордости, теперь только это липкое ощущение, пробирало до дрожи. На неё накричат, обвинят и не дадут выступить. Это наверняка. Уж лучше переболеть, подавиться этой жалостью к себе и исполнить мечту. — Это что такое было? — Накинулись на неё сразу, стоило коньку ступить на резиновый коврик. — Быстро за мной.       Уже в закулисье, в коридоре, по которому туда-сюда шныряли спортсмены в костюмах своих сборных, они остановились. Больше изучать свою шнуровку не было возможности. — Голову подними, я с тобой разговариваю, — опять железные нотки, «спокойно, он просто нервничает, надо держать марку». — Что с прыжками? Алёна, я не шучу. Ты выступаешь третей, ясно? У тебя точно всё в порядке?       Немного задумчивый взгляд скользнул по стене, расписанной в тематике Олимпиады. Расфокусировался, проходя по лицу мужчины, и снова сосредоточился на пуговицах его неизменного чёрного пальто. — Конечно. — Ты уверенна во всей программе? Мы же вчера её до тошноты откатывали. — Да. — Тогда какого хрена так ужасно получилось на разминке? — Сергей повысил голос так, что даже проходящий мимо пожилой китаец вздрогнул и испуганно покосился на пару. Он его боится. А я не боюсь. Мне уже ничего не страшно. Лишь бы только коснуться ещё раз перед выступлением. Мне надо. — Может мне ещё румяна нанести? — Непроизвольно вырвалось из еле шевелящихся губ.       Тренеру даже пришлось немного наклониться вперёд. — Что? Это как вообще связано? — Саша сказала, что у меня на лице написано, что я без пяти минут труп, — всё также блуждая взглядом где угодно кроме нахмуренного лица, как блаженная продолжила Алёна. — Наверное, стоит ещё подрумянится. — Не говори ерунды, нормально ты выглядишь, — немного помешкав он добавил, — чудесно выглядишь.       За что немедленно получил полный укора взгляд, в первый раз за сегодняшний день. — Врёте. — Нет.       Слишком поспешно. — Выкини из головы этот бред. Надо на технике сконцентрироваться. — Сергей Александрович, — вот сейчас лучший момент, Косторная потянула свои ладони вперёд, но силой мысли опустила их пока мужчина не заметил, — хотя ладно. Не волнуйтесь, короче. Всё будет. — Легко сказать, не волнуйтесь, — проворчал в ответ тренер, решив одновременно потереть переносицу и затылок, но запутавшись просто скрестил руки на груди. — Мне только поддержка нужна. Скажете мне там перед выходом, что всё хорошо будет. Как-будто сами в это верите. — Я верю, Алёна. В тебя в первую очередь верю.       Кивнув больше себе, чем ему, фигуриста развернулась. — Заколка… Заметил       Тот самый подарок из Германии — изящная веточка — покоилась сверху на собранных волосах. Изумруды, разбросанные по ней поблёскивали, гармонируя с зелёным платьем. Надеть украшение было решено в один из знаковых моментов. Олимпийские Игры — куда уж более значимый этап?       Розанов больше ничего не сказал, а его непроизвольно потянувшиеся вперёд руки, девушка не увидела, ускоренно шагая к катку. Первая спортсменка из Англии уже завершала выступление.       Пока её не объявили, Алёна с каким-то лёгким помешательством сверлила взглядом изрезанный лёд, с показным интересом следила за чужими прыжками, скольжениями. Сама же девушка махнула рукой на разогрев и растяжку, как приклеенная сидя на жёсткой лавке на безопасном расстояние от Розанова. Вопрос лишь в том, кто нуждался в этой безопасности. На коленях у тренера было бы куда удобнее, чем на деревяшках, впивающихся в пятую точку. Известно не понаслышке. А ещё наушники и телефон у него       Тоска бы нахлынула с новой силой, если бы не подступающее к горлу волнение. Алёна пошевелила травмированным голеностопом — боли нет. Облегчение? Отнюдь. Пересилив себя, Косторная всё же бросает скрытый под густыми ресницами взгляд на мужчину. Тот смотрит на неё. Непрерывно, изучающе, серьёзно. — На лёд приглашается Алёна Сергеевна Косторная…. — На всю ледовую арену объявил женский голос.       Подрываются оба. — Готова? — Что? Ах, да-да. — Давай чехлы. Прыгни сейчас второй каскад. — Хорошо — В суставах разогрейся. Оставишь пока кофту? Алёна? — Да-да. — Давай быстренько, и ко мне подъедешь.       Возникшая в секунду суета с зашнырявшими вокруг камерами, из ниоткуда взявшимся персоналом и поднявшимися аплодисментами подогрела и так раскалённые до предела нервы. Уши заложило, а миллион касаний Розанова прошли словно бы мимо.       Алёна выехала на лёд. Чересчур яркий свет отражался от довольно прозрачного льда и бил в глаза. Бесстрастный женский голос уже дублировал все звания фигуристки на английский. Первый, второй — прыжки выходили играючи. Привычной ритуальной улыбки на лице пока нет и в помине, до выступления она не появится, по лишь глубокая сосредоточенность на себе. Залог хорошего проката, не сыграть эмоции, а пережить их. Музыка располагала, настроение тоже. Осталось лишь погрузиться в них без остатка. Чтобы потом, когда выступление кончится, трясло ещё пару минут, а голова шла кругом. Однажды Алёна даже расплакалась, сбежав от тренерского штаба в раздевалку, так её пробрало. Тутберидзе говорила, что это плохо для психики, но никогда не отговаривала бросить такой подход. Слишком уж он выигрышно выглядел на фоне напряжённых и заточенных на одной лишь технике конкурентках. — Молодец, хорошо сейчас, — сразу же вымолвил Розанов, стоило фигуристке подъехать уже со снятой кофтой. — Спасибо, что не бросила, — нервно усмехнулся он, но заметив знакомую отчуждённость на чужом лице в миг стал серьёзнее, — настраиваешься, вижу. Послушаешь меня?       Ожидаемо было бы увидеть рассеянный кивок или даже встретить молчаливый отъезд, но взгляд девушки наконец сфокусировался. — Да.       Встав перед тренером на льду, Косторная протянула свои руки в его. Крепкие пальцы вжались в холодные ладошки, он начал. — Ты просила сказать, что я в тебя верю. Я говорю это, но не из-за твоей просьбы. Ты большая труженица, ты очень сильная. Все, кто выходил перед тобой на лёд, никто по сравнению с тобой. Ты сделаешь всех, Солнышко.       Наверно вот это — имя, которым окрестил её Сергей, вот оно стало последней каплей. Алёна поняла, что готова. Одно слово добило, сбросило с обрыва. Свободного падения в бездну безнадёжности она и добивалась. Было ещё много сказано про вращения, триксель и финальную позу — всё мимо. Больше голова ничего не воспринимала. На уровне чувств Алёна ещё цеплялась с диким отчаянием за тепло, исходившее от тренера, но мыслями она была не здесь.       Деревянным болванчиком кивая на все вопросительные интонации, девушка наконец почувствовала пустоту, там, где раньше были мужские руки. Её отпустили. Она молнией рванула в сторону центра льда. Только аккуратно! Не расплескать бы океан чувств, волнующийся в груди. *Torna a casa - Måneskin       Начальная позиция. Вместе с Плющенко в дверь входит молодой мужчина. Гордая осанка, равнодушный взгляд тёмных глаз.       Легко, словно она не весила и своих несчастных килограмм, Алёна заскользила назад. Взмах руками, обнимая весь стадион, весь мир, его. Его прямой стан посреди спортивного зала. Дрожишь перед тем как подойти. От страха — попадёт по самое не хочу, от желания — всё ещё с непроницаемым лицом кивнёт, одобряя.       Каждый разворот — тройка, скобка, — будоражит сверкающую поверхность, а вместе с нею и саму Алёну. Это её место силы, она плоть от плоти лёд. Первая улыбка. Краешком губ, совсем незаметная. Хлопнул тогда по плечу, подъехал ближе и снял удочку. Поверил в неё.       Нога тянется назад, вот-вот через музыку прорежется голос тренера «колено выпрями!». Алёна это знает. «Руками не маши!». Да, ведь только у куриц руки в перьях, а она ангел, её белые крылья на спине. Безупречно. В жюри перешёптываются: неужели сейчас взлетит? Впервые назвал не по фамилии. Её имя из его уст звучит совсем по-другому. Хочется слушать постоянно. Делать всё правильно, быть хорошей девочкой. Только бы «Алёна», а не опостылевшая «Косторная».       Тройной флип — тройной тулуп — первый каскад всегда страшно, но никто это не увидит. Может лишь тренер, не отрывая пристального взгляда от коньков, поднимется и опустится вслед за своей фигуристкой. Он был рядом после смерти отца, на его похоронах, в больнице. Не забыть ни тех цветов, ни тихих разговоров на равных. Почувствуй себя особенной. Извинения. Расцветающая в душе роза.       Весь мир увидел её возвращённый аксель. Три оборота, чисто, практически образцово. Чуть-чуть дёргается травмированная нога, но даже укол боли не останавливает от второго прыжка в каскаде. Сахарная вата в луна-парке. Настя. Смотрит на её каре и ало-красную помаду в недоумение. Если Бог есть на свете, то может хоть с капелькой желания. Иначе зачем все эти кожаные пальто и едкий дым сигарет?       Прыжок бабочка — лёд мелькает прямо напротив глаз. Обычно Алёна закрывает в этом элементе глаза, чтобы не видеть, как тело параллельно земле проносится в воздухе. Сегодня нет необходимости. Напротив, только чужие глаза и злое дыхание. В лицо выдыхают дым, уже прожёгший все лёгкие. Очень по-взрослому хотеть поцеловать, но впиваться острыми ногтями в ладони.       Снова вращение, а щёки уже разрезают дорожки слёз, мгновенно высыхающих из-за холода. Внутри колотится столько эмоций, что становится плохо физически. Программа близится к своему завершению, и Алёна отталкивается в прыжок-шпагат. Свой фирменный Впереди стоит он. Только что нёс её на руках с разбитыми костяшками и испачканным в крови лицом. Теперь стоит и смотрит-смотрит-смотрит. Усталость. Она дралась из-за него. Ему не нужны жертвы.       Последняя дорожка шагов. Главное вовремя вернуться в центр, так глупо будет потерять добрую дюжину баллов за такую оплошность. Лицо искажает страдание — не эмоция, а чувство. И вот, последнее из вращений, и Алёна замирает, вскидывая руки вверх кольцом, хватаясь за воздух, ставший таким ощутимым.       А потом резко вспомнились слова, прочитанные в какой-то книжке. Они врезались девушке в память, зацепили сразу своей абсурдностью, нереалистичностью. Он любил, а она позволяла себя любить       Чуть не задохнулась. Как обухом по затылку ударило. Оказалось, что в одной строчке больше жизни, чем во всех учебниках и романах вместе взятых. Эту простую истину Косторная искала давно, чтобы сейчас, пока стихает музыка, пока зал ещё молчит, пока прожектор неотрывно обличает каждое её действие, за эти несколько секунд осмыслить всё.       Позволить любить?       Оказать такую милость и позволить любить. Может ли она, Алёна, попросить этого от Розанова? Хотя бы в награду за победу. Может он позволит просто любить его, безвозмездно, без каких-то ответных чувств.       Всего то не сторониться её, не бросать по приезде в Москву, позволять смотреть на него со всем безмерным обожанием. Как тяжело прятать эти тайные взгляды, когда можно получить разрешение на любовь.       Мгновение. Трибуны взрываются аплодисментами и радостными криками. Голос на английском что-то объявляет, но Алёне форменно всё равно: тренер улыбался и хлопал, поставив на бортик салфетницу в виде корги. И дёрнул же меня чёрт влюбиться?       Конечно, надо помахать в камеру, улыбнуться. Сердечки и воздушные поцелуйчики. Она несётся к выходу со льда чересчур поспешно. В голове слишком много мыслей. Не сказать сейчас — тогда уже никогда. — Алён! Умница, ты…       Только конёк коснулся резиновой поверхности, девушка набросилась на Сергея, прервав так хорошо начинавшуюся патетическую речь. Заключила его в крепкие объятия, утыкаясь носом в широкую грудь. — Сергей Александрович, Сергей Александрович, — только и удавалось жалобно лепетать, пока назойливый оператор с камерой наворачивал вокруг них круги. — Ну что случилось? Алёна? Всё хорошо, — оправившись от лёгкого замешательства, тренер стал успокаивающе поглаживать дрожащую голую спину. — Идём в kiss&cry, а?       Топчущийся рядом репортёр с «Первого канала», хотел уже было податься вперёд к спортсменке, но под уничтожающим взглядом мужчины снова отпрянул к стенке. — Можно я Вас любить буду, пожалуйста?       Сначала Сергей не разобрал невнятного мычания снизу, но когда смысл сказанного дошёл до него, то его всего словно парализовало. — Пожалуйста, можно? Вы только мне разрешите, я ничего от Вас в ответ не жду. Толь ко мне разрешите. Я очень сильно хочу Вас любить, разрешите. Я так хорошо откатала, чего же Вам стоит. Я не буду надоедать, честно.       Эти неловкие признания сломанным голосом били в самое сердце, возвращая мыслями к той ночи. Она открылась ему ещё тогда, без стеснения открыла не тело, а душу. И снова груз противоречий придавил Розанова к земле.       Что ей сказать?       Мы не можем быть друзьями, не можем быть любимыми или хоть капельку значимыми друг для друга.       Да он просто сам уже не может удерживаться от любви к этим слегка покрасневшим, но всё таким же зелёным глазам, с надеждой смотрящих снизу-вверх.       Слишком хороша для него. Он просто не может воспользоваться этой первой, чистой любовью, чтобы запятнать своей, омрачённой прожитыми годами, разочарованиями и жестокостью.       А она всё так же смотрит, молит об одной возможности быть тихим обожателем рядом. Тихо и безответно любить. Неужели она готова избрать для себя такой путь? Женский голос на английском снова пронизывает стадион. Надо идти. Алёна ждёт ответа, не отстраняясь, даже кажется не моргая уже с целую минуту. — Хорошо, Алёна, хорошо, — тренер кивает, вкладывая в этот жест всю уверенность. Снова коротко потирает напряжённую спину, потихоньку увлекая фигуристку к зоне ожидания оценок.       Аккуратненькие губки трогает недоверчивая улыбка, но Косторная покорно следует за мужчиной, а уже на скамейке, садится как можно ближе, чтобы их колени и плечи соприкасались. Время обсудить прокат, поругать за ошибки, похвалить за успехи, но пара молчит. Розанов мрачнее тучи — внутренняя борьба уже превратилась в настоящую битву со звоном клинков и пролитой кровью. Алёна незаметно утирает слёзы, скапливающиеся в уголках глаз и улыбается, уже искренне, спокойно. Зрители ликовали, а она даже не заметила, как на табло с результатами её имя взлетело на первое место среди уже выступивших спортсменок. Почему-то рядом с Розановым блеск золотой медали каждый раз тускнел.

***

*What About Us - P!NK — Снова куришь?       Сергей не слышал, как она подошла, но догадался о её присутствие, ещё до того, как услышал голос. Терпкий аромат дорогих духов, подаренных им на какую-то годовщину, тень с пучком волос, распадающимся на макушке, как хвост павлина.       На улице было прохладно, а сидеть на каменной площадке рядом с лестницей ещё хуже. И всё равно, зажав в зубах сигарету, Розанов стянул своё пальто и положил рядом. Настя, недолго думая, села рядом, подобно мужчине свесив ноги в светлых карго брюках вниз. Из заднего кармана достала свою пачку дамских тонких сигарет. Сергей молча дал прикурить. — Надо бросать. — Однажды — обязательно.       Поднимающиеся в гостиницу спортсмены с любопытством смотрели на пару в чёрном и светлом вязанных свитерах, глазеющих на первые звёзды и неспешно выпускающих табачный дым в разные стороны. — Хорошее начало, — заметила девушка, стряхивая пепел под ноги, — для Алёны, я имею в виду. Сразу на втором месте после Саши. Таки темпом весь пьедестал в русских фигуристках будет. — Если бы Щербакова в конце право и лево не перепутала, то стала бы третьей, — безэмоционально заметил Розанов. — Но произвольная у неё сильная. У нас нет права на ошибку. — Иностранных спортсменов ты вообще не воспринимаешь?       Эти слова одарили скептической ухмылкой. Снова замолчали. Один лампа за спиной погасла. — Тоже матеры-ломастеры… — Так же будут три месяца чинить… — И снова только на день хватит       Улыбнулись. Обоим сразу на ум пришёл фонарь перед их подъездом, который отремонтировали только спустя чёртову кучу гневных писем жильцов, и который погас буквально на следующий вечер. Как тогда на их кухне проклинали управляющую компанию слышала вся площадка. — Озяб?       Стоило женской руке потянуться к чужому плечу, как Сергей автоматически ушёл от касания. Настя потушила сигарету. — Извини, — глухо отозвался Розанов. — За что, Серёжа? За то, что любишь её?       Тяжёлый вздох. Конечно, спустя столько лет совместной жизни, как он вообще мог засомневаться в Настиной проницательности. — Нельзя за это извинятся. В конце концов наши чувства подвластны нам процентов на 10, — в её голосе не было и капли обиды или осуждения.       Сергей повернулся к ней с полными тоской глазами. — Я не знаю, как это вышло. Я просто однажды это за данность принял и ничего теперь с этим сделать не могу. — Алёна в курсе? — Да. — Она не против? — Да.       Настя улыбнулась, отведя взгляд в сторону возвышающихся в вечерней дымке гор. — Тогда всё хорошо. — Настя, она меня любит с какой-то юношеской отчаянностью, и это… — Сергей ненадолго задумался, — это пугает меня до чёртиков.       Он даже не ожидал что когда-то сможет сказать об этом вслух. Но это ведь Настя, его добрая и понимающая Настя. Казалось, с ней можно было обсудить всё, что угодно. Тёплая ладонь коснулась его поросшей лёгкой щетиной щеки, словно подтверждая его мысли. — Тебя пугает тот факт, что тебя вообще кто-то может любить. Никогда не понимала это и не пойму. Ты только на публике имитируешь синдром Бога, а… — А внутри неуверенность младенца? — Серёжа, ты просто как будто на зло игнорируешь все свои положительные черты, упиваясь мыслью, какой я плохой. Первый грешник — очень по-христиански, — и этот жест, и слова были пропитаны такой нежностью, что так легко сказанная в лицо правда не резанула по живому. — Но я ведь и в правду не смогу подарить ей то, чего она ждёт. — Откуда тебе знать, чего она хочет? Зачем ты берёшь ответственность ещё и за её мысли? — Я боюсь её разочаровать.       Улыбка на женском лице дрогнула, Настя убрала руку. — Если будешь всего бояться упустишь может быть счастье всей своей жизни. Тем более, если она разочаруется, то это будет только её проблемой, проблемой ей несбыточных ожиданий. — Настя… — Но если ты спросишь меня, — поспешила перебить его девушка, — то я наблюдала за Алёной давно и скажу так: её чувства — это не забава молодой девицы. Алёна настоящая. Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Если она ненавидит, то разбитых костяшек, если любит, то до глубины сердца. — Настя, — Розанов дотронулся до чужого локтя, привлекая внимание, но девушка настойчиво смотрела на далёкие горы. — Если я не устраиваю здесь истерику, это не значит, что мне не больно, Серёж. Я ведь не слепая, наш союз уже давно дал трещину и с каждым днём разваливался по крупицам. И всё равно, у нас есть прошлое, от него не избавиться, про него не забыть.       Женский голос был до умопомрачения спокоен, но Розанов чувствовал глубже. — Я тоже всё помню. — Я бы спросила тебя, что на счёт нас, но ответ слишком очевиден. Я не хочу тебя держать, я не эгоистка, ты же знаешь. — Настя, мне очень жаль, что так случилось. — Нет, прекрати извинятся. Ради нашего прошлого. Когда ты полюбил меня, или если… — Когда, — жестко оборвал мужчина, — я любил тебя больше жизни, Настя, и не смей сомневаться в моих словах. Ты сама всё видела. — Ты прав. Так вот, ты же не испытывал вину, когда полюбил меня? Так и сейчас не надо. Да, может мы с тобой всплакнём, когда будем листать ленту инстаграма вниз. Но я буду плакать не из-за грусти, эти фотографии вернут меня время, когда я была с тобой и мы были счастливы. — Мы хотели купить дом на Рублёвке, — вдруг вспомнил Розанов, глядя на лицо напротив и проваливаясь в пучину воспоминаний, растекающихся теплом в груди. — И съездить на сафари в Африке, и съездить на концерт Nickelback. Это не конец жизни, Серёжа. Думаю, Алёна поддержит все твои идеи. Она полна энергии и такого задора, которому, я, честно скажу, завидую. По-доброму, конечно.       Ветер с запада не только растрепал обоим волосы, но и унёс их далеко в прошлое. Знакомство через друзей, прогулки по набережной, неловкие касания, поддержка на выступлениях, первая жаркая ночь, кофе в постель, походы в горы с огромными рюкзаками, новая работа, похороны родителей, крепкие объятия, разговоры всю ночь, сплав по реке, изнасилование в клубе каким-то пьяным мужиком, боль, злость, суд, месть, тайна, пляж, крепко сжатые руки, глаза в глаза, до конца? До конца. Нет. — Самое страшное в отношениях — это ложь и притворство, — выдавливает в тишину Настя, но слышно, что она верит в каждое слово. — Понял, что не любишь — уходи, иначе плохо будет обоим. Я искренне желаю тебе счастья и… — Мы провели с ней одну ночь, — на выдохе тихо проговорил Сергей. Настя кивнула. Молчание затянулось, задумались оба. — Ладно, вот за это можно извинится, — наконец она подала голос, — ну козёл же ты, Серёня. — Я знаю. — Мудак. — Я знаю. — Сволочь — Знаю — Прости, больше не могу на тебя злится.       Оба прыснули. Мужчина приобнял Настя, а она положила голову ему на плечо. — Ты главное себе врать перестань, и Алёну мучать. Она хорошая, а мне кажется, что ты ей нервы только так треплешь. — Я постараюсь исправится. — Уж постарайся.       Они любили друг друга. Они уважали друг друга. Они ценили друг друга. А главное, они понимали, что пришло время выбрать разные пути, для блага обоих. Поэтому обоим было спокойно на душе, немного скорбно, но вместе с тем умиротворённо.