Начало конца
7 апреля 2024 г., 11:02
Очереди в магазинах — действительно адская штука. Хёнджин жалеет, что решил надеть тёплое худи на голое тело и сейчас буквально обливается потом, пока недовольный Феликс копается в телефоне.
Сегодня у Минхо день рождения, а про подарок оба вспомнили только сейчас и даже успели поссориться, пока выбирали. К слову, ни на чём конкретном они не остановились, поэтому Хёнджин просто кинул в корзину бутылку дорогого алкоголя и предложил подарить деньги. Этот вариант не понравился Ли, и теперь он не разговаривает с Хваном, делая вид, что того не существует. Иногда с Ликсом бывает слишком сложно, но оттого интереснее.
— Так и будешь обижаться? — усмехается Хван и тычет его пальцем в плечо, когда блондин даже не смотрит на него, как только они покидают магазин.
— На дебилов не обижаются, — хмыкает Ли и в ответ на тычок пихает в бок изо всех сил.
— Мразь, — шипит Хёнджин.
На улице настолько солнечная погода, что невольно сам начинаешь улыбаться, глядя на зелёную траву, голубое небо и редкие цветы, которые только начинают пробиваться сквозь землю. Весна — тот самый период, когда проходит зимняя хандра и после долгих месяцев холода и стужи можно наконец-то расслабиться. Расцветают не только цветы и аллергия, но и любовь. Весной на каждом шагу можно встретить гуляющие парочки, которые беззаботно едят мороженое и пьют один коктейль на двоих. Счастливые люди провожают их улыбками, а одинокие резкими комментариями. Хёнджин тоже нагоняет Феликса и сцепляет их руки в замок, не позволяя вырваться, и плевать он хочет на ворчливых людишек, в чьих жизнях нет ничего прекрасного. Есть в этом что-то особенное.
— Я тебе не собака-поводырь, — закатывает глаза он, даже не пытаясь освободить ладонь. Он, наоборот, посильнее стискивает, про себя признавая, что ему нравится, когда Хёнджин становится таким тактильным.
— Скучаю по временам, когда ты был милашкой.
— Хочешь, чтобы я тебе глазки строил?
— Не получится.
Феликс резко останавливается на месте и подходит к Хёнджину так, чтобы тот смотрел только на него и ничто больше не отвлекало его внимание. Ли не строит глазки, как это делают другие. Он не хлопает ресницами, не улыбается, как все девушки в дорамах. Он не делает ничего. Просто смотрит, но Хван тонет в этих карих глазах, смутно замечая, что все звуки внешнего мира отходят на второй план. Правильно говорят, что влюблённые идеализируют объект симпатии, и хоть они рьяно это отрицают, но взгляд выдаёт их. Хёнджин может говорить что угодно, но его глаза буквально кричат о том, что перед ним самый лучший человек в его жизни. Он никогда не признает этого, но то, как он смотрит, забывая о дыхании, говорит само за себя. Феликс тоже это видит и знает, что Хван чувствует, и блондин уже должен бы привыкнуть к тому, что в чьих-то глазах он идеальный, но каждый раз сердце трепещет, а сам он начинает краснеть. Отвратительно. Ему не нравится это, но сделать парень ничего не может. Ли будто весь сжимается под этим проницательным, полным любви, взглядом Хёнджина и отходит в сторону, не прерывая зрительного контакта, а потом не выдерживает и всё же отворачивается.
— Моргай хоть, — советует он, и Хван действительно моргает, поджимая губы.
Оба смущены. Да, они побывали и в других неловких ситуациях, живя вместе, но впервые на Феликса смотрят, как на искусство. Впервые Хёнджин смотрит так, будто нет ничего дороже этого невыносимого паренька с кучей веснушек и растрёпанными светлыми волосами. Каждая пара рано или поздно проходит через это, но для Феликса с Хёнджином, которые привыкли бросаться друг в друга оскорблениями и едкими замечаниями, вся эта нежность кажется неправильной.
— Кстати, — прочищает горло Хёнджин, чтобы хоть как-то нарушить эту тишину между ними. — У тебя случайно нет никакого второго имени?
— С чего вдруг такой интерес? — моментально напрягается Ли.
— Просто у тебя имя не корейское, вот и стало интересно, — врёт Хван. — У меня вообще второе имя — это Сэм.
— Серьёзно? Из всего множества иностранных имён тебе дали именно это? Самое невзрачное?
— Моя мама — удивительная женщина, — жмёт плечами парень. — Ну так что?
— Есть, — выдыхает Феликс и морщится, будто само напоминание об имени ему противно. — Но я его терпеть не могу.
— Дай угадаю, — перебивает его Хван, когда Ликс собирается назвать его. — Ёнбок?
Феликс дёргается так, будто его ударило током. Он переводит вопросительный взгляд на Хёнджина, но тот лишь легко улыбается, показывая, что для него это не секрет. Хван был прав, когда говорил, что Сан по-своему одержим Феликсом. Нет, он совсем не влюблён в него. Он влюблён в его страх перед ним, ведь так он чувствует себя властнее и опаснее. Без страха младшего брата он лишь одна из пешек более влиятельных людей, и поэтому он цепляется за любую, даже самую крошечную, крупицу тревоги.
— Откуда? — рискнул спросить Ли, заранее зная, что ответ ему не понравится.
— Мама сказала, что Сан оформил билеты в Нью-Йорк на имя Ким Ёнбок, поэтому я и спросил, — выдаёт полуправду парень
— Стой, в Нью-Йорк?
— Он улетит, Ликс, — улыбается Хёнджин, но сам в свои слова не верит. — Тебе больше нечего бояться.
— Ты не врёшь?
— Зачем мне тебе врать? — хмурится Хван, открывая перед Ли двери в подъезд, где дальше приходится говорить на пониженных тонах.
— Не знаю, — всё ещё недоверчиво тянет Феликс.
Он хочет верить, но просто не может себя заставить, ведь он привык к тому, что в его жизни не бывает чудес. Парень давно понял, что не является главным героем в своей же истории, ведь так не бывает. Главным героям всегда помогают, они сильные, их любят. У Феликса же ничего нет из этого списка. Точнее, есть, но любовь и помощь появились слишком поздно в его жизни, а сила и вовсе решила оставить его. Он просто напуганный подросток, которого сломал собственный брат. Спустя время ничего не изменилось, кроме того, что он больше не подросток, а взрослый человек. Жизнь жестока по отношению к тем, кто заслуживает всех благ. Она жестока абсолютно ко всем, ведь нельзя вылепить из человека личность, пока он не столкнётся с трудностями. Увы, таковы правила, и никто не властен нарушать их.
— Феликс, — зовёт Хёнджин, когда они заходят домой.
— Что? — бросает через плечо блондин, собираясь скрыться в комнате.
Хёнджин не позволяет ему сделать это. Он ловит его за руку и резко, даже слегка грубо, поворачивает его к себе. Феликс пробует вырваться из хватки, но это больше для вида, ведь, когда большие горячие ладони оказываются у него на щеках, он уже ничего не может сделать, пойманный в плен обеспокоенного взгляда. Они стоят так секунду, минуту, а может, и все десять. Он не знает.
— Ты можешь мне верить, — тихо говорит Хван, почти незаметно улыбаясь. — Если я говорю, что он уедет, значит, так и будет.
— Я хочу верить тебе, но мне никогда не везёт.
Хёнджину хочется глупо пошутить, чтобы разрядить обстановку и чтобы не видеть поникшего Феликса, но он не может. Не может, потому что это не избавит Ликса от тяжёлых мыслей и чувства тревоги, а лишь на время забудется, чтобы позже вернуться и ударить с тройной силой по самым больным местам. Время никогда не лечит.
— Не говори, — просит Феликс.
— Что именно?
— Что тебе жаль.
— Но мне жаль, — Хёнджин не знает, зачем он говорит об этом. Раньше это было, просто чтобы побесить Феликса, но сейчас…
— Пошёл на хуй.
Так каждый раз. Феликс раскрывает душу и тут же захлопывает эту выдуманную дверь, как только видит хоть один намёк на жалость. Он привык делать вид, что его ничего не волнует и боится, что если увидит это отвратное сожаление в глазах другого, то его маска, которую он годами вылепливал, треснет, не выдержав всех чувств, что обязательно нахлынут огромной волной. Брюнет обещал ему, что жалеть он его не станет, но ведь он и не жалеет. Он просто говорит то, что и так очевидно. Хван знает об этом, но ему искренне хочется научить Ликса принимать себя таким, какой он есть. Сломанным и напуганным. Только вот Феликсу это не нужно.
— Ладно, прости, — вздыхает Хёнджин. — Не хочешь со мной до родителей?
— Нет, я пораньше к Минхо поеду.
— Хорошо.
Он подаётся вперёд, почти касаясь своими губами чужих, но Феликс лишь мажет по ним, резко отстраняясь. Хёнджин не обращает на это внимания. Лишь молча проходит мимо, чтобы забрать Кками. Он хочет вытащить его из этой бездонной ямы, но это не значит, что он будет делать это против его воли. Хёнджин умеет ждать, и он протянет руку помощи в тот момент, когда Феликс и правда будет готов.
* * *
Снова звонок в дверь, хотя она открыта. Тяжело расставаться с привычками, но это не единственная причина, почему Хёнджин продолжает нажимать на чёртов звонок каждый раз, когда приезжает в родительский дом. Что сделает незнакомый человек, когда приедет к чужим для себя людям? Правильно, он позвонит в звонок или постучит в дверь, ведь он без понятия, что они никогда её не запирают. Хёнджин чувствует себя таким же чужим. В его детстве никогда не было искреннего семейного счастья. Он привык сочинять в школе выдуманные истории о семейном досуге и хороших отношениях с родителями. Привык улыбаться в камеру, когда это от него требовалось, и умело прятал слёзы, ведь мальчики не плачут. Отцу было плевать, что он всего лишь ребёнок. Если ты Хван, то у тебя нет права на ошибку и на детство в том числе. Его растили как достойную замену отцу, и от него он всё время получал холод и огромную кучу нравоучений. Мама любила и любит его, но иногда хотелось, чтобы было наоборот. Забавно, что даже мысленно он не может назвать Хвана Хонджуна папой. Всегда отец и никто больше. Это тот самый случай, когда семьёй ты называешь лишь тех, кто тебя родил и вырастил, потому что так надо. Но это всё фальшь. У Хёнджина нет семьи, лишь одно название. Сейчас повзрослевший Хван надеется, что к другим детям, которые вот-вот родятся, будет другое отношение, а если нормальное детство им не обеспечат мама и отец, то это сделает он. Никто больше не будет жить, как жил он сам. — Привет, дорогой, — улыбается Джису, когда открывает сыну дверь. — А что сегодня за праздник? — с ходу спрашивает Хёнджин и показывает на своё лицо, намекая на яркий макияж мамы. — Об этом с тобой папа поговорит. Хван хмурится и изо всех сил держится, чтобы не закатить глаза. Он надеялся, что не застанет отца дома из-за большого количества работы, но просчитался. Не то чтобы он избегает его, просто не хочет лишний раз с ним сталкиваться, ведь мужчина обязательно найдёт миллион поводов, чтобы придраться. Это очень сильно выводит из себя, но ничего против него парень сделать не может, ведь с детства ему твердили, что отца нужно слушаться и что если он решит сделать по-своему, то будет очень плохо. Хёнджин наклоняется, чтобы выпустить Кками из рук и поднимает глаза, встречаясь взглядами с Хонджуном, который спускается со второго этажа. — Ко мне в кабинет. Всего четыре слова. Никаких приветствий и вопросов о самочувствии. Отцу слишком плевать на формальности, ведь перед ним не очередная журналистка или бизнес-партнёр. Перед ним просто Хёнджин, который обязан послушаться и сделать всё, как велит господин Хван. Слишком надоело. Брюнет остаётся на месте, зло сверля спину удаляющегося мужчины, и даже не думает шевелиться. И всё для того, чтобы просто позлить его. Пусть выйдет и скажет ещё раз, если это так важно. — Джинни, — слух режет ненавистная форма имени, но Хёнджин не подаёт вида. — Сходи. — Нет, — неуверенно, но при этом твёрдо отвечает Хван. — Если ему так надо, то сам спустится и скажет, что хотел. — Не стоит злить его. — Не стоит тогда обращаться ко мне, как к собаке, — громче, чем следует, возражает Хёнджин. Он знает, что отец слышит его. Более того, он надеется, что Хонджун услышит каждое слово, пропитанное ядом. Хёнджин всё ещё боится его, ведь слишком долго он жил в этом страхе, но он просто обязан переступить через него. — Я не буду исполнять каждый его приказ, — продолжает он, проходя в гостиную. — Я думала, что ты приехал помириться, а не продолжать ссориться, — Джису идёт следом, привычно кладя руку на живот. — У щенка молочные зубы сменились на коренные, — откуда-то сзади говорит Хонджун. Оба понимают, что сегодня в этой бесконечной борьбе проиграл Хван-старший, когда уступил Хёнджину. — Хочешь, чтобы я говорил при матери? Хорошо. Через полчаса сюда приедет журналист одного популярного журнала, чтобы взять у нас семейное интервью. — У меня нет времени на этот бред, — качает головой Хёнджин. — Я приехал только оставить Кками, у меня дела. — У тебя никто не спрашивал, есть у тебя время или нет, — щурит глаза господин Хван. — Если я раз позволил тебе огрызнуться со мной, это не значит, что я потерплю это в другой. — А какой смысл мне присутствовать? — закипает парень. — Давай мне свой список, где по пунктам расписано, что мне говорить можно, а что нет. А хотя, погоди, я и так знаю, что должен сидеть с идиотской улыбочкой и говорить, что моя семья самая крутая, хотя это нихуя не так, и, видимо, ты знаешь об этом, раз каждый раз выдавал мне этот сраный текст. — Хёнджин, — встревает мама, и он тут же замолкает. Просто из уважения. — Не смей говорить в подобном тоне при мне. Он прикрывает глаза, чтобы не видеть разочарование в её глазах. Хёнджин знает, что перегнул, но держать всё в себе он больше не намерен. Парень не хочет ссориться с Джису, но едкие слова сами рвутся из него. Он очень жалеет, что относится к тому типу людей, которые в порыве злости грубят, выливают всё то дерьмо, что копилось долгое время и совсем не контролируют этот бесконечный поток. Спустя время им жаль. Такие люди ненавидят себя за каждое слово, сказанное в моменты, когда от злости застилает глаза и контролировать себя просто невозможно. — Твоя пьянка подождёт, — последнее слово, как всегда, за отцом. — Ты даже не слушаешь меня. — Зачем мне слушать твои истерики? Я думал, что ты уже перерос этот возраст. И Хёнджин замолкает. Нет смысла пытаться что-то доказать. Даже если он прямо сейчас вырвет своё сердце и покажет родителям, то они не взглянут на ту черноту, которая, словно зараза, расползлась по всему периметру. Мама посмотрит на него своими до невозможности грустными глазами, чтобы глупому сыну стало стыдно, а отец в очередной раз спихнёт всё на истерику, целью которой является обратить на себя внимание. Хёнджин устал пытаться что-то им доказать и изменить. Эту семью уже не спасти, потому что она изжила себя слишком давно. С самого своего начала. — Иди переоденься, — велит отец, и Хёнджин слушается, молча покидая гостиную. Галстук, который Джису так старательно поправляет, душит парня. Но не только в нём дело. Дыхание перекрывает не только кусок ткани, но и все слова, сказанные Хонджуном ранее. Хёнджин молчит, не говоря ни слова. Послевкусие после ссоры ему совсем не нравится, но он уже привык. — Прости, — тихо говорит он, когда мама проводит по пиджаку липким роликом, чтобы убрать с него шерсть Кками. — Не извиняйся, милый, — вымученно улыбается женщина и отходит на пару шагов назад, чтобы оценить свою работу. — Кажется, это нам с папой нужно извиниться. — Уже слишком поздно. — Мне жаль, что так вышло. — А мне жаль, что только тебе, — лицо не выражает эмоций, и только поджатые губы говорят о том, что парень всё ещё зол. — Пообещай, что с ними такого не будет. — Хёнджин… — Просто пообещай. — Обещаю. Люди нарушают свои обещания по нескольким причинам. Иногда они просто забывают, а иногда обещают просто потому, что не могут признаться в том, что плевать они хотели на свою клятву и для них это лишь пустой звук. Хёнджин думает над этим, пока молодая журналистка бегает по всей гостиной, отвратительно цокая каблуками. Парень даже не замечает, когда именно она успела приехать и войти в дом. Он молча делает то, что ему говорят и начинает злиться, когда девушка никак не может найти идеальный ракурс для семейного фото. В костюме становится жарко, тяжёлая рука отца, которую тот кладёт ему на плечо, давит, и её хочется столкнуть, как назойливую муху, но вместо этого Хван широко улыбается, чувствуя, как щёки начинают болеть, а тошнота от всей этой фальши медленно поднимается к горлу. Рядом сидит мама, и вторая рука отца, который стоит позади дивана, якобы чтобы показать, что он глава семьи, так же лежит на её хрупком плече. Но она улыбается искренне, а не натянуто, как сын, и этот факт больно колет в самое сердце. — Фото вышло просто идеальное, — широко улыбается девушка, показывая зубы, перепачканные красной помадой из-за того, что она слишком часто кусает губы от нервов. — Хотите посмотреть? Джису и Хонджун одновременно подходят к журналистке и склоняются над экраном фотоаппарата. Хёнджин сидит на месте, наблюдая за тем, как мама пытается скрыть беременность, ненавязчиво прикрывая живот рукой. — Господин Хван, вы не хотите посмотреть? — интересуется у него девушка и сильнее сжимает камеру. — Нет, уверен, что мы получились хорошо, — вежливо улыбается парень и поднимает взгляд выше, натыкаясь на колючие карие глаза отца. — Фото действительно отличное, — говорит Джису и возвращается на своё место, кладя декоративную подушку себе на колени. — Тогда мы можем начать? — прокашливается девушка и садится в кресло напротив семьи Хван, включая небольшой диктофон, который принесла с собой. Мозг Хёнджина отключается. Он не слушает, что у родителей спрашивает журналистка и тем более не вслушивается в их ответы. Он просто сидит с дурацкой улыбкой на губах и кивает каждому слову отца или мамы. Так было всегда. Не то чтобы у них часто брали подобные интервью, но каждый раз, когда приглашали Хёнджина, он должен был сидеть тихо и делать вид, что ему интересно, пока к нему не обратятся напрямую. Его роль проста и оттого до бесконечности смешна. Зачем сидеть здесь и кивать, как болванчик, если можно взять свои вещи и уйти отсюда? Ответа на этот вопрос у Хвана нет. Он не привык идти против семьи, поэтому всё ещё сидит на чёртовом диване и гипнотизирует точку на полу, думая совершенно о другом. — Хёнджин, вы единственный и главный наследник бизнеса вашего отца. Хотите ли вы продолжать семейное дело, или есть то, к чему ваша душа тянется больше? — брюнету требуется несколько секунд, чтобы понять суть вопроса. Хонджун, сидящий рядом, ощутимо напрягается. — Мне с детства говорили, что однажды я займу место своего отца, поэтому я, если честно, даже не задумывался о том, чтобы посвятить свою жизнь чему-нибудь другому, — отвечает Хёнджин, используя текст, который выучил, когда был ребёнком. Ему всегда задают одни и те же вопросы. На самом деле, когда-то давно он мечтал попасть в большой спорт и отдать всего себя волейболу, но отец быстро опустил его с небес на землю, запретив даже думать об этом. — Мне известно, что сейчас вы обучаетесь в одном из лучших университетов страны, Сеульском университете. На каком вы факультете? — Я учусь на третьем курсе архитектурного, — всё так же вежливо отвечает Хёнджин, не понимая, почему эта девушка прицепилась к нему. Обычно все журналисты ограничивались одним вопросом. — Почему ваш выбор пал именно на эту профессию? Ваши родители поддержали вас, когда узнали? Потому что Хонджун чётко дал понять, что Хёнджин обязан получить высшее образование и ему было плевать на желания своего ребёнка. Мама была рада, узнав, что парень выбрал архитектуру, а отец даже ни разу не спросил о факультете. Он поинтересовался об этом только тогда, когда у него намечалось очередное интервью, где могли бы спросить о занятии сына. Хочется ответить именно так, но вместо этого Хёнджин говорит совершенно другое: — Я всегда любил искусство, поэтому мой выбор пал на это направление. Родители поддержали мой выбор, несмотря на то, что совсем не ожидали этого. — А чего они от вас ожидали? — Хёнджин прав, мы были слегка шокированы, когда он поступил на архитектурный факультет, — встревает Хонджун, обращая всё внимание журналистки на себя. — Но он всегда был творческим человеком, поэтому я счастлив, что мой сын — разносторонняя личность и развивается не только в одной сфере. Сладкая ложь капает на открытые раны, словно яд. Хёнджин держится изо всех сил, чтобы не фыркнуть от смеха. Если бы он не знал отца, то мог бы купиться на эти лживые речи и комплименты, притянутые за уши. Жаль, что Хвана Хонджуна он знает слишком хорошо. В детстве Хёнджин мечтал, чтобы отец стал тем добрым папой с экрана телевизора или обложки журнала, но вскоре понял, что этого не случится. Детские мечты разрушились так же, как яркая многоэтажка в момент землетрясения или карточный домик, неосторожно забытый на улице, где гуляет холодный ветер. На душе так же холодно, но непроницаемая маска не позволит показать настоящие эмоции.* * *
Джисон не знает, что делает тут. Почему стоит напротив запертой двери, вместо того чтобы отпустить того, кто и так стремится убежать от него. Любовь не всегда прекрасна. Иногда она вызывает зависимость, которая отдаёт тупой болью в солнечное сплетение, не позволяя вдохнуть полной грудью. За неё нужно бороться, но когда это ранит вас обоих, то лучше отступить и забыть того, кто искромсал сердце и порубил его на мелкие кусочки, оставив вместо него непонятную кашицу, которая ещё совсем недавно была смесью эмоций, чувств и воспоминаний. Хан прекрасно это понимает, но всё равно наступает на одни и те же грабли. Почему? Потому что любит. Он давно принял тот факт, что без Минхо его жизнь наполнена лишь серыми красками и обременена мрачными событиями, повторяющимися из раза в раз. Все в компании не раз говорили, что эти двое словно инь и ян, кусочки одного пазла, ну или Биба и Боба, как их ласково прозвал Хёнджин. Их никак нельзя разлучать, но та спонтанная совместная ночь, которая вылилась в целую серию таких связей без обязательств, разрушила то, что они строили по кирпичикам. Последний их разговор привёл к морю слёз, мыслям о том, что Джисон — полное ничтожество, и ночам самокопания, в ходе которых он пришёл к выводу, что каждый заслуживает ещё один шанс, даже если этот шанс не изменит ничего. По крайней мере, сегодня он поставит одну большую жирную точку вместо сотни запятых. Страх имеет огромную силу. Хан понимает, что молчанием он только отсрочивает неизбежное, но всё равно не может нажать на дурацкую кнопку звонка. Он боится, что не сможет сказать то, ради чего приехал сюда. Боится, что Минхо закроет перед ним дверь так же, как захлопнул сердце, не желая впускать туда Хана. Он чувствует себя отвратительно, когда рука начинает мелко дрожать, а в голове появляются тысячи вопросов. Что он тут забыл, если сам поставил точку, хотя на деле это была очередная запятая? Что он сделает, когда получит ответ, которого совсем не ожидает? Как он будет находиться рядом с ним, когда сердце буквально вопит и разрывается от боли? У страха глаза велики, но закрыть их никак не получается. Рука безвольно виснет вдоль тела, а глаза застилает слезами от обиды и собственного бессилия. Джисон проиграл самому себе. — Какой же идиот, — шепчет он в пустоту и делает шаг назад, надеясь, что позади окажется пропасть. До лифта остаётся всего ничего, буквально пять шагов, но Хан замирает, как вкопанный, когда слышит щелчок дверного замка. Первой мыслью было убежать, чтобы не столкнуться с Минхо, но разве ради этого он сюда пришел? Чтобы убежать, испугавшись ответственности? Лучше он сейчас получит очередной плевок в душу, чем после будет жалеть о том, что держал в себе всё, что должно было быть озвученным. Для Хана секунды становятся минутами и часами, а шум сердца в ушах начинает нервировать. Парень так и стоит спиной к двери, но неосознанно выпрямляет спину, когда чувствует покалывание между лопаток, будто кто-то пристально смотрит на него. — Джисон? — удивление в голосе Минхо ни с чем не спутать. Хан медленно оборачивается к нему и видит в руках пакет с мусором. Значит, их встреча совершенно случайна. — Что ты тут делаешь? — Не знаю, — честно признаётся тот, кусая губы. «Ещё хоть одно слово, и я больше никогда в жизни не посмотрю на тебя и ничего не скажу». Это были слова Джисона, когда Минхо пытался с ним поговорить в прошлый раз. Ему всё ещё страшно, что они окажутся реальностью, но, раз Хан сам пришёл к нему, значит ли это, что ему дают второй шанс? — Зайдёшь? — осторожно спрашивает Минхо, отходя в сторону, чтобы освободить проход. — Я не… — Джисон замолкает на полуслове, не зная, что сказать. Любой другой человек на его месте давно ухватился бы за эту призрачную надежду решить всё раз и навсегда, но Хан не хочет «раз и навсегда», ведь это «навсегда» может оказаться совсем не тем, что он хочет. — Хорошо, — еле слышно выдыхает он. Он же за этим пришёл. Всё решить. Значит, нужно пользоваться моментом. — Зайду. — Хорошо, — повторяет за ним Минхо и наблюдает за тем, как Джисон переступает порог его квартиры. Он видел это сотни раз. Иногда Хан приходил к нему просто посмотреть фильм или переночевать после того, как общежитие закрыли, а иногда они переступали этот порог вместе, слившись в быстром безумном поцелуе. Но сейчас всё по-другому. Сейчас Джисон заходит сюда будто впервые, оглядываясь по сторонам и явно чувствуя себя некомфортно. Это бьёт в сердце огненной стрелой, но Минхо молчит, закрывая дверь на замок и ставя пакет с мусором неподалёку. — С днём рождения, кстати, — говорит Хан и опускается на корточки, когда большой рыжий кот выходит к нему навстречу. — Привет, малыш. Ли невольно улыбается, когда смотрит на то, как Джисон воркует с его котом. Суни всегда был нелюдим и почти никогда не подпускает к себе людей, пока не узнает их получше, но с Ханом такого не было. Он в первый же день их знакомства дал себя погладить, а в следующий раз, когда парень пришёл в гости, Суни выбежал к нему и не отходил весь вечер. Минхо наблюдает, как тонкие пальцы гладят место за ухом, и слушает, как громко мурчит кот. Джисон же продолжает это делать только потому, что боится начать разговор, ради которого сюда приехал. — Будешь кофе? — спрашивает Минхо, когда молчание слишком затягивается. — Нет, спасибо. — Тогда, может, посмотрим что-нибудь? — Нет, я не за этим приехал, — глубоко вздыхает Джисон, настраиваясь на неприятный разговор. — А зачем тогда? — Скажи, — начинает Хан, но замолкает, пытаясь произнести слова, которые режут не хуже кинжалов. Минхо напрягается и молча приглашает парня пройти в гостиную. — Я правда тебе нравлюсь, или ты сказал это, потому что тебе меня жалко? — Что? — не понимает Ли. — Повторить вопрос? — Нет, я услышал. — И что же? — Правда, — твёрдо отвечает Минхо, смотря прямо в глаза. — Я никогда не врал, когда говорил, что ты мне нравишься. — Тогда почему у нас всё так сложно? — голос слегка надламывается, но никто из них не обращает на это внимание. — Раз наши чувства взаимны, почему бы не перестать мучить друга друга? — Я не могу так, — Ли опускает голову, рассматривая свои сцепленные в замок руки. — Когда я сказал тебе, что я не тот, кто тебе нужен, я не врал. Я не умею любить, Джисон, и не смогу тебе дать того, что ты хочешь. Нужно ли тебе это? — Нужно, — не думая, отвечает Хан. — Мне нужен только ты, потому что ты не просто мне нравишься. Я люблю тебя. Слова слетают с губ слишком легко. Будто не было этой борьбы с собой и мыслей о побеге. Хан говорит то, что лежит у него на сердце, только вот сразу же жалеет об этом, когда видит абсолютно холодное выражение лица Минхо. Говорят, о кусок льда нельзя обжечься, но Джисон только что доказал обратное. — Мне не нужны отношения, — сухо отвечает Ли, а внутри в это время всё переворачивается. — Классно, — поджимает губы Джисон, пытаясь скрыть боль. — Рад знать, что мною воспользовались. — Я тобой не пользовался. — В следующий раз, когда решишь найти себе другого человека для одноразового траха, сразу предупреди, что ты грёбаный эгоист и не давай поводов усомниться в этом, — перебивает Хан и резко поднимается с дивана. Больно. Холодно. Пусто. Джисон ждал такого ответа и готовил себя к нему, но ему всё равно чертовски больно до слёз из глаз, которые он яростно стирает с щёк. Он медлит, когда смотрит в сторону выхода, потому что надеется, что у них не будет такого конца. Ведь это не точка и даже не запятая. Это бесконечное многоточие, которое не сулит ничего хорошего. — Мне не нужны отношения потому что я боюсь, что опять случится то, что уже было в прошлом, — быстро тараторит Минхо, пока не передумал и не захлопнул рот. Джисон дорог ему. Он знает, что лучше отпустить, позволить ненавидеть себя, ведь он заслуживает каждое оскорбление, потому что действительно ведёт себя как эгоист. Ошибки прошлого никак не отпускают его, и он уже давно запер тот случай в сундук, который спрятал глубоко внутри себя, но одно неосторожно брошенное предложение заставило лопнуть все замки и позволить освободить то, что следует похоронить. — Что именно? — тихо спрашивает Хан, потому что, если повысит голос, то Минхо услышит, насколько он охрип от скопившихся слёз. — Я не смогу рассказать, — нижняя губа парня подрагивает, и он кусает её, пытаясь успокоиться, ведь паническая атака ему точно не нужна. — Ты не замечал, что у меня никогда никого не было с момента, как я поступил в университет? — Не было? А как же… — Я имею в виду пару, а не одноразовые связи. — Ну, тогда не замечал, — хлопает глазами Хан, ничего не понимая. — К чему всё это? — Я не хочу совершить ту же ошибку, которую уже совершал. — И это всё, что ты мне скажешь? — Не хочу, чтобы ты разочаровался. — Знаешь, я уже разочарован. Хуже точно не будет. — Из-за меня умер человек, которого я очень сильно любил, — выпаливает Минхо, и сам не верит, что смог это произнести вслух. Назад пути нет. — Что? — оказывается, хуже может быть. — Расскажи. Минхо сильно прикусывает себе язык, пытаясь отвлечься от душевной боли с помощью физической. Он знает, что должен уже отпустить ситуацию, ведь прошло много лет, но каждый раз, когда он даёт себе свободу, ночные кошмары вновь возвращаются к нему. Кошмары, в которых только одно лицо, искажённое от боли. — Это было, когда я оканчивал старшую школу, — каждое слово даётся слишком сложно, и парень замолкает. Джисон возвращается на своё место и кончиками пальцев касается тыльной стороны ладони, подбадривая. — Тогда я впервые вступил в отношения, но не знал, как должен вести себя в них. Этот человек был тихим и его постоянно гнобили, но я не замечал того, как сильно его это ломает, потому что готовился к поступлению сюда и торчал в зале целыми днями, — Ли переводит дыхание, чувствуя, как тёплые подушечки пальцев Джисона нежно гладят его по руке. — Перед выпускным он повесился, оставив только предсмертную записку, предназначенную для меня. — Минхо… — В ней он написал, как сильно меня любит и что, видимо, ему было не так плохо, раз я не заметил его состояния. Он сказал, что эти полгода были для него шансом избавиться от мыслей о суициде, но я ему не помог. Гробовая тишина, нарушаемая только громким дыханием Джисона. Минхо не поднимает голову, упрямо разглядывая свои дрожащие руки, потому что боится увидеть осуждение в чужих глазах. Он ненавидит себя за то, что не смог спасти того, кого любил и что так же уничтожает того, кого любит. Видимо, он не создан для любви, раз рядом с ним все умирают. Ещё никогда он не чувствовал себя таким ничтожеством. Диван рядом скрипит, а вместе с ним скрипит и сердце Ли, потому что он знает, что сейчас Хан уйдёт. Но разве не этого он хотел? Он же специально отталкивал, делал всё, чтобы Джисон возненавидел его, потому что только так он сможет его уберечь. Тогда почему так больно? Единственная слеза скатывается по щеке, и парень пытается проглотить ком в горле, чтобы не выглядеть слишком жалко, но Хан не даёт ему раскрыть рот. Он, словно ураган, налетает на него и крепко прижимает к себе, кутая в объятия. Парень ничего не говорит, но то, как он гладит Минхо по волосам, плечам и лопаткам, лучше любой поддержки. Ли сдаётся, утыкаясь носом в чужую шею, и негромко всхлипывает, тут же кусая себя за губу, чтобы заглушить звук. — Ты не виноват, — громко говорит Джисон, не выпуская из объятий. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить такое, но, прошу, не вини себя. Если он хотел умереть, ты бы ничего не смог изменить. — Я боюсь, что не увижу тот момент, когда тебе станет плохо, — шепчет Ли, прикрывая глаза. Странно вот так просто обнажать душу. — Я не хочу терять тебя, Джи. — Не потеряешь, клянусь тебе. — Я не умею любить, — всё ещё слабо возражает он. — Я научу тебя. — Тебе быстро надоест, я не смогу проводить с тобой много времени. — Мне неважно, сколько времени ты будешь проводить со мной. — Я ещё не готов, — выдаёт Минхо и замирает, ожидая реакцию. — Я подожду, — без раздумий отвечает Джисон и отстраняется от Ли, заглядывая в глаза. — Я не хочу давить на тебя. Мне будет достаточно знания того, что мы любим друг друга. Неважно, будут ли это официальные отношения, или нет. — Как можно быть таким идеальным? — слабо улыбается Минхо, радуясь, что его поняли и его выбор приняли. Он подаётся вперёд и оставляет поцелуй на щеке, почти не касаясь кожи губами. — Ну наконец-то ты улыбнулся, — меняет тему Джисон, чтобы скрыть смущение от заданного вопроса. — В день рождения нужно веселиться, а не впадать в депрессию. — Хорошо, — кивает Ли, улыбаясь шире, превозмогая боль. Иногда судьба полная сука, ведь она делает всё, чтобы нагадить человеку, но в такие моменты Джисон радуется, что судьба существует. Если бы не она, то он не столкнулся с Минхо, после того как сам поставил фейковую точку между ними, а после исправил её на запятую. Точки всё ещё нет, но есть новая глава, наполненная их совместным счастьем и неважно, что их может ждать что угодно, пока они двигаются к этой главе. Все книги однажды кончаются, а это значит, что и они придут к своему финалу. Главное, подождать. — Давай сегодня напьёмся, как в последний раз? — предлагает Хан. — Тебя в общагу не пустят. — Я оккупирую твой диван. — Тогда давай, скоро все придут. Отчасти Минхо был прав, ведь уже через полчаса приехал Феликс, а следом за ним и другие. Все, кроме Хёнджина. Это напоминает о времени, когда эти двое следовали своему расписанию и не появлялись вдвоём в компании. Кажется, что это было целую вечность назад, хотя на деле прошло чуть больше месяца. К хорошему быстро привыкаешь. — А где Хёнджин? — спрашивает Чан, когда уже все садятся за стол, большая часть которого уставлена бутылками с самым разным содержимым, среди которых стоит та, которую подарил Минхо Феликс. Он не стал дожидаться Хвана. — Я похож на его секретаря? — приподнимает бровь блондин. — Откуда я знаю, где он? — Вы живёте вместе, как ты можешь не знать? — встревает Сынмин, разрывая упаковку с одноразовыми палочками для еды из доставки. — К родителям уехал, но уже давно должен был вернуться, — жмёт плечами Ли, пытаясь скрыть своё беспокойство за маской безразличия, потому что Хёнджин даже на сообщения не отвечает. — Тогда не будем его ждать? — предлагает Джисон, сверкая глазами в сторону бутылок. — Знаю я, как он к родителям ездит. — Он не обидится? — сомневается Чонин, прикладывая руку к урчащему животу. — Он же не обиженка какая-то, — Феликс встаёт на защиту Хёнджина и тянется рукой к пластиковому контейнеру с едой. Все, как по команде, тоже начинают шевелиться и шуршать пакетами, а через минуту и крышками бутылок. Феликс замечает, что Джисон не говорит привычный для себя тост, а только залпом осушает первую рюмку соджу. Парень переводит любопытный взгляд на Минхо, отмечая то, что тот глаз с Хана не сводит. В груди теплится счастье за друзей, потому что они, как никто другой, заслужили быть вместе. Если бы соулмейты существовали, то у Минхо и Джисона была бы самая крепкая связь, потому что они буквально созданы друг для друга и так не один он считает. Своими гляделками и нежными улыбками они навевают на мысли, что любовь осязаема и когда в компании появляются влюблённые, то они заражают своей любовью всех, кто находится рядом. У Феликса и Хёнджина такого нет и не было. Они вызвали шок друзей, когда те узнали о них, но не более. Они любят, но предпочитают не распространяться об этом, ведь это чувство должны ощущать только они сами. Ни Ли, ни Хван не позволят кому-то влезть между ними, потому что оба парня слишком ревностно относятся к своей любви. Любить можно по-разному. — А помните, как Джи один раз уснул на лавочке, пока мы пытались отвести его домой? — громко смеётся Чан, вспоминая попытки заставить парня идти домой, а потом споры о том, кто приютит его на ночь. — Я не помню, — хмурится Чанбин, усердно вспоминая этот случай. — Так ты же с ним вместе был, только на другой лавочке, — щёлкает пальцами Минхо. — А это не Хёнджин разве? — скептически приподнимает бровь Со, пытаясь спасти свою репутацию. — Нет, он в другой раз под лавочку лез. — Я такого не помню, значит, не было, — выносит вердикт Чанбин и хватает бутылку, подливая каждому в рюмки, чтобы друзья больше ничего не вспоминали. Парни уже давно привыкли, что каждый раз, когда они собираются всем составом и капля алкоголя попадает в их организмы, у них начинается вечер ностальгии, и почему-то вспоминают самые позорные истории, а потом яростно доказывают, что ничего такого не было. Не было до первого видео, которое получилось найти не с первого раза. — А как же тот раз, когда ты в кусты наблевал, когда сожрал целое ведро куриных крылышек? — хитро улыбается Феликс, смотря прямо на Чанбина. — Они тогда тухлые были, я не виноват, — машет головой Чанбин, морщась, когда вспоминает тот случай. — Так мы тебе сказали, что они воняют, но ты же нам не поверил, — напоминает Чонин. — Он-то поверил, — возражает Сынмин. — Потом начал выпендриваться, что заплатил за это деньги и что мы принцессы, которые выбирают, что есть. — Откуда вы всё помните? — закатывает глаза Чанбин, думая, как бы отвести внимание от своей персоны. — Потому что я тогда пятьдесят кусков вон проспорил, когда сказал, что ты обосрёшься, — тяжело вздыхает Чонин. — Это были самые лёгкие деньги в моей жизни, — довольно улыбается Минхо. — А помните, как… — резко подскакивает на месте Чанбин, вспоминая одну из самых позорных историй, но его прерывает звонок в дверь. — Это Хёнджин, наверное, — встаёт Минхо и быстрым шагом направляется ко входной двери. Чанбин замолкает, радуясь, что сейчас всё внимание переключится на Хёнджина и никто больше не будет вспоминать о том, что ещё он сделал, будучи пьяным в хлам. Ведь если они выпьют ещё, то всё обязательно всплывёт, а он планировал унести этот позорный опыт с собой в могилу. Хёнджин выглядит неважно, когда отвечает на все рукопожатия и садится рядом с Феликсом, сразу же утыкаясь взглядом в стол. Никто не решается спросить у него, что случилось, поэтому молча сверлят взглядами Ликса, чтобы намекнуть ему устроить допрос и утолить чужое любопытство и беспокойство в том числе. Хван благодарно складывает губы в улыбке, когда Сынмин передаёт ему запакованный контейнер с едой и палочки, и быстро занимает свой рот едой, пока остальные не начали расспрашивать его о чём-нибудь. Это срабатывает. Проходит почти час, и парню кажется, что никто не обращает на него внимания, пока тёплая ладонь не ложится на его бедро. — Почему на сообщения не отвечал? — тихо спрашивает Феликс, но в повисшей вдруг тишине это звучит слишком громко. — Потому что не надо было мне хуйню всякую писать, — огрызается Хёнджин, мысленно избивая себя до потери сознания. — Я же говорил, что я до родителей поеду, мне в письменном виде ещё доложить надо было? — У вас всё нормально? — обеспокоено спрашивает Чан, и Хёнджин снова видит это. Осуждение в глазах друга, с которым он смотрел на него всегда, когда он оказывался рядом с Феликсом. Чан постоянно защищал блондина и упрекал Хвана даже за то, чего он не делал. Злость снова просыпается в нём, как что-то родное кутает в своих объятиях и поджигает фитиль бомбы, которую парень, казалось бы, давно обезвредил. Он держится из последних сил, сильнее сжимая палочки и залпом осушает рюмку с соджу, сразу же наливая ещё. — Нормально, я просто таблетку от бешенства забыл ему дать сегодня, — отвечает Феликс, зло сверкая глазами. Бомба взрывается, оглушая громким звуком Хёнджина. — Я тебе эту таблетку засуну так далеко, что больше херню всякую нести не сможешь, — практически шипит Хёнджин. Ему плевать, что на них сейчас смотрят шесть пар глаз. — Давайте без драк только, — просит напрягшийся Минхо. — А ты хочешь сказать, что ведёшь себя по-другому, а не как бешеная псина? — Феликс отставляет в сторону свою рюмку и тарелку, будто готовится к тому, что Хван действительно может его ударить. — Я нормально спросил у тебя. Хёнджину до зудящих кулаков хочется ударить его, стереть эту победную улыбку с лица, когда он замолкает, но он сдерживает себя. Голова раскалывается от потока мыслей, которые могли бы избавить его от желания проехаться несколько раз кулаками по любимому лицу. Любимому. Именно поэтому он останавливается. Потому что любит его. Парень громко вздыхает и с грохотом поднимается со своего места, направляясь в сторону балкона, иначе он не смог бы себя контролировать и уничтожил Феликса не кулаками, а словами. — И что это сейчас было? — интересуется Сынмин. — Неважно, — отмахивается Феликс, посматривая в ту сторону, куда ушёл Хёнджин. — Простите, наверное, нам стоит уехать домой. — Дай ему остыть сначала, — вдруг советует Джисон, пытаясь сфокусировать взгляд на блондине. — Я не хочу, чтобы он тебя с балкона скинул. — Не скинет, — уверенно отвечает Ли. — Я его за собой потяну. — Как романтично, — подмечает Чонин. Он снова всё испортил. Хёнджин всегда всё портит. Он ненавидит это дурацкое качество, когда готов броситься на любого встречного, если ему кто-то испортил настроение. Феликс просто попал под горячую руку, а Хвану так тошно от этого, что он с силой сжимает кулаки, будто сдерживает себя. Так и есть, потому что от злости хочется крушить всё вокруг, кричать и раздирать на себе кожу, и все эти мысли и желания с трудом удаётся контролировать, громко и тяжело дыша, чтобы отвлечься. Ему больно, потому что все чувства распирают изнутри и он не может от них избавиться просто по щелчку пальца. Хван знает, что не прав и поступил как последний мудак, но, если в голове он это признаёт, то в жизни ни за что не подойдёт и не скажет об этом. В нём будто появляется некий блок, не позволяющий мыслить рационально, и всё, что он может, это кидать злые взгляды и огрызаться, в то время как ему хочется рвать волосы на голове от собственного идиотизма. Появляется мысль закурить, но он не курит. Напиться он тоже не сможет, потому что за рулём. Он и так выпил довольно много соджу, но легче от этого никак не стало. Хван даже не знает, что больше его беспокоит. Дурацкая встреча с отцом, выбившая из колеи, или тот факт, что он злится на Феликса просто так. Дверь позади едва скрипит, и брюнет напрягается, заранее зная, кого там увидит. Но он не поворачивается. Ему слишком стыдно, чтобы смотреть в успевшие стать родными глаза. — Тебя долго нет, — говорит Феликс, не подходя ближе. Хёнджин только кивает на его слова. — Поехали домой. Хван молча следует за ним. Он переживает, что если откроет рот, то обязательно скажет какую-нибудь гадость, о которой сразу же пожалеет. Остаётся только надеяться, что Феликса это не слишком задело и он дождётся момента, когда Хёнджин пересилит себя и сможет извиниться. — Уже уходите? — спрашивает Минхо, идя вместе с ними до выхода. — Да, до завтра, — машет рукой Феликс, подгоняя идущего спереди Хёнджина. — Стойте, — спохватывается Чан и рукой подзывает всех присутствующих, — раз уж вы уезжаете, то я хотел бы сказать кое о чём прямо сейчас. — Заинтриговал, — склоняет голову Чанбин. — Я не так хотел сообщить об этом, но Юна убьёт меня, если я вернусь домой вот с этим, — он хлопает себя по карманам, а после достаёт оттуда семь слегка помятых открыток, протягивая каждому по одной. Хёнджин видит, как краснеет Бан, пока наблюдает за друзьями, которые внимательно вчитываются в несколько заветных строчек. — Да ну нахуй, — первым подаёт голос Сынмин, приближая открытку ближе к лицу, будто всё это может оказаться шуткой. — Серьёзно? — Ага, — чуть краснея, отвечает Чан. — Ну мужик, — активно кивает головой Джисон, слегка пошатываясь на стуле. — Вот у кого из всех нас есть яйца. — Это, получается, очередная пьянка? — спрашивает Чанбин. — Официальная, — поправляет его Минхо. — Никто не осудит. — Тогда за это надо выпить, — предлагает Чонин, поднимая рюмку. — Может, останетесь? — спрашивает Минхо у Феликса и Хёнджина, кивая в сторону стола. — Нет, нам домой уже пора, — отказывается Ликс и тянет за собой всё такого же молчаливого Хвана.* * *
Феликс правда думал, что дома Хёнджин оттает и снова начнёт с ним разговаривать, потому что все попытки вытянуть из него хоть слово не увенчались успехом. Блондин быстро сдаётся и уходит в душ, оставляя Хвана наедине с собой. Ему не нравится тот факт, что они продолжают грызться по мелочам каждый раз, когда Хёнджин ездит к родителем или когда у него нет настроения после тренировки. Ли терпит, потому что дорожит и любит, но, вместо того чтобы игнорировать всплески злости со стороны брюнета, он, наоборот, только подливает масла в огонь и иногда всё доходит даже до драки. Это будто большой взрыв, который случается, когда два огня сталкиваются в равном поединке. Вода капает с влажных волос и каплями скатывается по голой спине, вызывая мурашки. После душа усталость накатила так резко, что Феликс чуть не уснул прямо там, поэтому он не сразу заметил, что в холодной постели нет Хёнджина. Он хмурится, а затем выходит из комнаты, включая свет в гостиной, где на диване расположился Хван, укутанный в одеяло с головой. — И что это за детский сад? — спрашивает Феликс, останавливаясь напротив него. Хёнджин нехотя покидает своё укрытие и впервые за вечер смотрит в глаза. — Пытаюсь спать, как видишь, — бесцветно отвечает Хван. — Почему на диване? — Чтобы бешенством тебя не заразить. — Боже, какой же ты идиот, — закатывает глаза Ли и спихивает ноги парня с дивана, чтобы сесть рядом. — Ты серьёзно обиделся? — Нет, — чуть подумав, отвечает Хёнджин. Феликс был абсолютно прав, на что ему обижаться? — А ты? — Нет, если бы я обиделся, то уже давно врезал тебе. — Всё равно прости, — буквально выдавливает из себя Хван, потому что слишком сложно признавать, что ты не прав. — Прощу, когда вернёшься в кровать. — Не можешь уснуть без меня? — дразнит Хёнджин и сразу же встаёт с дивана, следуя за Феликсом в комнату. — Не могу, — честно отвечает он и, когда Хван ложится на свою половину, придвигается ближе, чтобы уложить голову ему на грудь. — Мне слишком нравится лежать на тебе. Дыхание перехватывает от такой честности, ведь до этого Феликс никогда не говорил с ним так. Он передразнивал, увиливал от ответа или просто замолкал, но ещё никогда не говорил то, о чём думает в данный момент. Хёнджин обнимает его одной рукой, отпихивая одеяло в сторону. Они привыкли спать без него, потому что тепла тел хватает, чтобы не замёрзнуть ночью. Они всегда спят в обнимку, ведь Феликс слишком тактильный, а Хёнджину нравится эта его невинная сторона, когда он, сам того не замечая, прижимается ближе и обнимает так, будто брюнет самое ценное, что у него есть. Эта мысль заставляет Хвана улыбнуться, пока он листает ленту новостей, но улыбка быстро пропадет с его лица, когда он натыкается на сегодняшнюю статью, которая заставляет подскочить на месте и внимательно уставиться в экран телефона. — Что такое? — обеспокоенно спрашивает Феликс, сонно хлопая глазами. Вместо ответа Хёнджин протягивает ему телефон, и Ли морщится от яркости, а затем замирает с приоткрытым ртом, когда осознаёт смысл написанного. В статье, найденной Хёнджином, сказано, что сегодня воздушный ночной рейс в Австралию оказался трагичным и во время полёта произошла авария, в ходе которой самолёт упал и унёс жизни сотни людей. Пальцы немеют, когда он листает вниз и натыкается на список опознанных жертв, среди которых черным шрифтом выделено имя Кима Ёнбока, а рядом фотография Ли Сана. Телефон выпадает из его рук, и он переводит невидящий взгляд на Хёнджина, а затем подскакивает на месте, когда слышит звук приходящего уведомления на телефоне. Дрожащими руками он берёт его в руки и широко распахивает глаза, не веря тому, что только что прочитал. Хван без слов забирает у него гаджет и видит одно сообщение, написанное его мамой. «Поздравляю, мы выиграли дело». Одно простое предложение, не дополненное никакими соболезнованиями и прочими формальностями. Просто констатация факта. Но Хёнджин не его мама, и даже если Феликс не показывает того, как больно ему сейчас, он всё равно будет рядом. Без лишних слов брюнет заключает парня в объятия, поглаживая по волосам, чтобы оказать молчаливую поддержку. Впервые Ликс не сопротивляется и только мелко дрожит в чужих руках. Да, он ненавидит Сана всей душой, но это не значит, что ему не жаль. Никто не заслуживает такой участи, даже такое чудовище, как он. — Ты же говорил, что он собирается в Нью-Йорк, — вспоминает Феликс, морщась от звука своего охрипшего голоса. — Наверное, сменил рейс, когда понял, что я знаю о его планах, — предполагает Хёнджин и аккуратно укладывает блондина на кровать, не выпуская из объятий. — Почему так грустно? Он был ужасным человеком. — Потому что ты хороший, а он всё ещё твой брат. Это нормально. — Интересно, были бы у нас нормальные отношения в других вселенных? — шёпотом спрашивает Ли, невесело усмехаясь. — Думаю, нет. Не могу даже представить, что он может быть хорошим. Что будет дальше? — Дальше ты будешь жить без страха, — отвечает Хёнджин. — Всё закончилось, Ликс. Закончилось. Красивое, но банальное слово, обозначающее конец. Но ведь это далеко не он, ведь жизнь Феликса только начинается, полная счастья и свободы. Они действительно выиграли.
