Нас же двое

Тревога сосёт где-то под грудью, сосёт, сука, по самое не балуй — как опытная, хрен её знает, проститутка, что ли. Или не очень опытная, но очень пьяная фанатка. Таких Миха обычно и притаскивал: лез костями под блузочки-юбчонки, слушал взвизги — доставляло, но не особо. Им же всем подавай пожёстче, им же всем — глубокий хороший минет и жаркий секс прямо у стенки, давай, возьми меня, ну же. Миха против никогда не был, в целом — прикольно, классно, но ему хотелось по-другому. Ему хотелось вот так, как Дрюха сделал: пальцами на подбородок, ладонью на шею — сука, да он же от этого поплыл натурально. Это, конечно, и добавляет тревоге ещё один плюсик в карму, отнимая у Михи остатки нервов. Князь у него был, конечно, блять, был, миллион, триллион раз: заходил, снимал спокойно ботинки, шагал вглубь вполне себе уверенным шагом: в ванную, на кухню, в спальню — куда хотел, короче. Потому что Миха с готовностью свою вот эту халупу делил, делил на всех абсолютно — и на Дрюху особенно, что ж он за друг-то, если не поделится. Делил ещё и потому, конечно, что ему нравилось, до свербящей в зубах гнили нравилось: как Князь из ванной щеголял в одном полотенце, как плюхался на скрипучий диван, откидывая голову назад, как по утрам одевался спешно — ремень у него в руках как-то, блин, по-особенному смотрелся. Хорошо. Они идут по Питеру двумя, значит, не очень трезвыми и не очень спокойными флажками. Почему флажками — Миха не знает. Может быть, потому что у них впереди — финишная, сука, прямая, цель, горящая олимпийским огнём и прочее-прочее, высокопарное и горделивое. У Михи горит рука от обычного и привычного рукопожатия, горят губы от непривычных поцелуев, горит низ живота, сковывая всё возбуждением, тоже, сука, необычным. Не животным, не основанном на сетчатых колготочках, красной помаде и длинных-длинных ногах — нет, тут другое. Более утонченное, скрытое и скрытное, карябающее всё на своём пути, пробирающееся до самого сердца. Миха умудряется выклянчить в одном из ларьков пиво, и они заходят в парадную со свистящим ещё в ушах злобным бормотанием продавщицы. Заходят дальше: включают тусклый свет в коридоре, лампочка Ильича над дверью разгорается постепенно, но во всей остальной квартире, словно нарочно условились, держат свет выключенным. Темнота — друг молодёжи, или как там?.. Короче, не заморачиваются они, и под покровом сумерек (вокруг не темень даже, с улицы фонарь светит, и свет прихожей просачивается тонкой полоской) чувствуют себя вольготнее и раскованнее. Миха наскоро моет руки, ополаскивает даже, скорее, весь нервный, натянутый. Как перед первым свиданием в школе — только ещё хуже. — Чё, пива? — он хрипит, как обычно, и губы тянет, как обычно, только внутри всё крутится-вертится, сжимаясь. Миха пьёт из горла, потом тянет Андрюхе, облокачиваясь на кухонный стол, и стучит пальцами по хлипкому дереву. — Или курить? — Мих, — Андрюха зовёт его спокойно-спокойно и естественно, как обычно с ним разговаривает, берёт пиво из его подрагивающих лап и ставит на стол, взглядом и жестом показывая, что им хватит. — пойдём покурим, а? Миха смотрит на такого похуистичного Андрюху и только диву даётся — как так-то? Сам Миха, ещё у ТамТама его рукам такой податливый, теперь тоже поддаётся и становится (хотя бы на время) собой привычным, разгильдяйским и наплевательским. Вот, по квартире бродит, жадно пьёт ещё (тебе-то может и хватит, Андрюх, а мне вот — нихуя), будто в ТамТаме не налакались, и выстукивает пальцами что-то неритмичное совсем. Он не догадывается, что Дрюху, на вид в себе уверенного, самого неизвестность и мандраж за пальцы кусают. Миха-то сейчас у себя дома, и ему, а не Андрюхе положено спокойным быть. Курить так курить. У Михи по пачке — и в каждой комнате. Не полной, конечно, Миха ж не зажрался: штук шесть сигарет осталось в пачке спальни. Точнее, комнатки, ею именующейся. Эта пачка — лидер, потому что там Миха появляется редко. Всё больше — на балконе, на кухне, и вот там-то напряг. Но Миха предусмотрительный, у Михи в кармане — своя, переносная пачечка: ею он и делится, спокойно и обычно. Потом, конечно, становится не особо спокойно: Дрюха льнёт ближе, руку ему на загривок, касанием обжигает, сука — и Миха вздрагивает. Дюха всего-то мнёт окаменевшие мышцы, а у него по спине рассыпаются мурашки, идёт дрожь, марширует мандраж — всё, короче, неустойчивое и подрагивающее. Плечо дёргается, и вместе с ним — рука, а там — пальцы и сигарета. Всё кувыркается, мелко, почти незаметно, легко спутать с обычной судорогой, какие у Михи в последнее время часто бывают — хмурый с пивом делают своё. Но Миха чувствует, что это не оно, что другое, а Дюха наверняка знает просто. Успел выучить. — Ми-их, — Андрюха звучит укоризненно. —Ты это, расслабься, а? Я просто пришёл к тебе домой, сотни раз же заваливался, ну? Дыши, Мих. Расскажешь, о чём думаешь? Хорошо, что Андрюха не может просто так к нему в голову залезть. Миха этому радуется, потому что знай Дюха всё — Миха бы в глаза ему смотреть не смог. В голове же мрак полный, вот, как в квартире, с одной-единственной лампочкой, и та — с перебоями. Мерцает криво, освещает так себе. Херовенький маяк. Достаточный, чтоб найти выход, но заблудиться всё равно умудришься. Вот Миха и блудит. — Да так, — он шмыгает носом, кивает мелко. Дышит, ёпта. Да, просто домой, да, сотни раз, да-да-да. Просто дома, просто так Андрюхина ладонь с хребта перемещается на спину, проминает по позвоночнику, из узлов мышц боль выгоняя. У Дюхи руки горячие, давят, куда надо: Миха шипит тихо, прогибается, клонит голову вперёд, куда-то за окно. Как у воды, как перед тем, как нырнуть: набрать воздуха, набраться смелости, зажмуриться. И расслабиться. Только вот у Дрюхи падает так и не скуренная сигарета. Забытая, она обжигает ему пальцы — Андрей вздрагивает, ругается и щелчком её за борт отправляет, и Миха дёргается только потому, что дёргается сам Князь. Дёргается — тянет свою, вот так прямо, из рук, из пальцев, чтоб затянулся. — Думаю, какой ты красивый, ё-моё, — выдыхает, отвечая на вопрос наконец-то. Миха тушит сигарету сам, кидает следом, поворачивается. Смотрит. Думает и смотрит. Смотрит и думает. Потом снова глядит куда-то в небо, в многоэтажки сиплые, скукожившиеся, и спрашивает сам: — А можно тебя снова… поцеловать? Андрюха, чёрт бы, блять, его побрал, смущается, смущение ползёт красными пятнами по коже и как на лице появляется глупая улыбка. Румяный, светящийся, с блеском в глазах, он становится красивый, ё-моё, как в фильмах. Как настоящий актёр, даже ещё круче, лучше. Миха думает, что вот, вот он, блин, его Андрюха — это секс-символ, это искусство, это музыка. Он — и больше ничего. Никто и ничто. Миха облизывает губы, сглатывает, думает — вот сейчас, сейчас, раз не бьют по лицу, не смеются и не уходят, вот сейчас он это самое искусство и поцелует. Прикоснется губами, как какой-то сумасшедший к Мона Лизе, чтобы вкусить, чтобы узнать. Что прочувствовать — и потом воскреснуть, очнуться ото сна, длиною в самую длинную жизнь. Но искусство опережает его, глупого и маленького. Миха не успевает, потому что Андрюха снова целует первым: улыбается насмешливо немного, тянется пальцами в волосы — Миха ластится, как пёс, как кобель на поводке. Ластится просто, а потом, когда тянут легонько, как будто бы коротко скулит, несдержанно и блаженно. Он сам пугается этого звука, сам краснеет ещё сильнее, и поэтому хватается за чужое плечо, где-то над сгибом локтя, сжимает, заземляясь. Сжимает — а потом рука соскальзывает, и он трогает самыми кончиками пальцев бок Андрюхи, талию, кожаный ремень. У них ладони идут вразнобой, вверх и вниз, на контрасте: Миха думает, что у них так в принципе, по жизни. Ну, как думает, так — отмечает просто, про себя. Потому что думать сейчас явно не получается: ладонь у Андрюхи горячая, а пальцы стискивают едва заметно шею, и у Михи от этого всего голова, блин, кругом. А потом ещё Князь шепчет, шепчет вкрадчиво: — Ты, Мих, невозможный просто, наваждение какое-то. Такой красивый. Миха ахает тихо; шёпот проникает, с-сука, в самое сердце. Он цепляется снова — только теперь за чужое запястье, чувствуя под пальцами пульс. — Андрюх… — Миха сглатывает, тычется носом куда-то за ухо, касается губами шеи. Дышит горячо, через рот, жмется, жмурится. Он же привык: сразу лезть под одежду, целоваться горячо, кусаясь, подхватывать под бедра, прижимать, лапать, трогать — а сейчас он не может. Не может, потому что сам так чувствует, потому что пальцы подрагивают, и внутри что-то — тоже. — Блять, Андрюх… — повторяет хрипло Миха и снова заглядывает в чужие глаза. Мельком, как будто боясь чего-то: заглядывает — и снова касается губами губ. Скользит языком, прикусывая, лезет глубже. Между ними происходит что-то невероятное, искряще-звенящее, в голову лучше синьки даёт, мажет лучше порошочков магических и колёс. Они на двоих делят многое: бутылку пива, сигареты, разговоры, смех, желания, мечты. Сейчас вот, прямо сейчас — воздух и поцелуи, прикосновения, от которых у Михи кружится голова, и внутри всё пылает, а ещё руки дрожат, и кажется, как будто бы весь мир, в котором у них существуют их собственные, рухнул. Рухнул мир, и у Михи внутри тоже рухнуло что-то. Вниз, стремительно, как ударом наотмашь: Андрюха вытягивает ногу, расталкивая колени, жмется ещё ближе, ещё, ещё, так, что Михе можно притереться — и точно сойти с ума. У него стоит, блять, крепко, как будто бы он не кололся никогда, не курил, не пил — самый здоровый, крепкий, пышущий, свежий и замечательный. Стоит так, что перед глазами у него звёздочки, мельтешат забытыми огоньками, как на сцене, как с дым-машиной. Михе не хватает воздуха, потому что они делят его на двоих, а значит, надо жертвовать, надо жертвовать чем-то. Например — устойчивостью, но тут спасает Дрюха, как всегда все понимающий. А потом Миха просто сходит с ума. Как минимум, ему так кажется. И во всём виноват Дрюха и его, сука, ебучее бедро. Ебучее бедро ебучего Князя, которое он втискивает между его дрожащих ног, ебучий его стон, от которого все тело прошибает дрожь, и Миха сам хватает ртом воздух, сорвано, глухо, хрипло. Хватает воздух — скулит тихо, снова, стыдливо отводя глаза, но просто не может сдержаться, когда Андрюхины руки тянут за сухие лохмы. Сглатывает под чужой ладонью, хватается сильнее сам: все ещё за ремень, пальцами невольно пробираясь туда, внутрь, к горячей мягкой коже, под самый край грубой джинсы. Миха кусает губу, дёргает плечом, разгоряченный и терпкий. Влажный язык, шепот, шершавый и горячий — из груди вырывается что-то неловкое, походящее на короткий всхлип. Миха жмёт второй рукой себе рот, жмурясь, подаётся бедрами, ахает снова. Полный пиздец. — Андрюх, Андрюх, блять, Андрюх… — он цепляется пальцами под чужую линию челюсти, тянет на себя. — Андрюх, пошли ляжем, а? Миха облизывает губы, сипло выдыхает. С трудом тянет за собой, с трудом сам уходит с балкона: вот сюда, к этому скрипучему полутораспальному дивану. Сюда — Миха тянет, по привычке подминает под себя, как любую девчонку, а сам краснеет, ещё сильнее, как будто бы это сепсис или типа того. Смотрит сверху вниз, почти носом к носу, едва держась на дрожащих руках, и не знает, куда себя деть, потому что Андрюха смотрит. — Мих, ты скажи, что мне можно, а, Мих? Чего ты хочешь? — Андрюх… Андрюх, чё хочешь, — Миха сглатывает, носом жмется к виску, выдыхает от горячо на ухо. — Блять, Дюх, меня пиздец мажет… Андрюха в ответ руки под Михину майку запускает: у Михи спина, как у горбуна, вон — чувствительное, сука, место. А Андрюха, паук, нахуй, со своими восемью клешнями, лезет: корябает, трогает так, что дыхание сбивается, и всё тело дрожью прошибает. У Андрюхи с коротких ногтей переползают на Миху мурашки, и он давит очередной скулёж, давит упорно, чтобы потом, не сдержавшись, сорваться коротко и на ухо. Сорваться, когда шею трогают влажно, когда кусают — тоже, блять, смазанно думает Миха, жмурясь, вампир. С Дрюхой вечной жизни не хочется, хочется короткой — и на всю катушку. С этим они, походу, вполне себе справляются: Миха дышит громко, шумно и горячо, как собака, которую загоняли. А ещё ведь не загоняли, ещё даже палку, наверное, не кинули. Чё там Миха хотел? Чтобы его контролировали? Вот сейчас бы самое время, но Андрюхе об этом не намекнуть никак, да и чего он хочет — Миха не знает. Те порно-кассеты, на которых попадались отрывки того, что звалось «садо-мазо» — это вообще не инструкция по применению, там пиздец полный. У Дюхи в голове сейчас свои мотивы. Он всё глядит на него нечитаемо, и есть что-то в его взгляде что-то, что пробирает Миху до костей и заставляет сглатывать накопившуюся слюну. Завороженный, он совсем не ожидает, что Андрюха вдруг хлопнет его по бедру требовательно и прошепчет: — Давай поменяемся? Миха дёргается снова, от руки на бедре. К такому, наверное, постепенно привыкаешь. К такому — это к своим же реакциям, это к бесовству в чужих глазах, это к контролю, к ебучему, блять, контролю, от которого Миха так пытался сбежать. Так хотел: бежал, не оглядываясь, бежал — чтобы теперь вот так вот таять в чужих руках. Чтобы мазало, как под герычем, потому что пальцы подрагивают не из-за прихода, а потому, что Андрюха, зацеловав руки, их стискивает. Щекотливо чмокает в уголок и говорит очень серьезно: — Руки держи. Молодец, — огромные, оказывается, у Андрюхи ладони-то: держат крепко, не выдернуть. Михе не особо и пробовать хочется, конечно, но хватка правда сильная. Не нравится, конечно, что теперь не потрогаешь: плоский живот, наверняка напряжённый, талию, рёбра, плоскую, совсем не как у тёлочек, грудь, плечи, шею, волосы — лохматые, как у Михи, только короткие. И колом не стоят. Что-то другое стоит вот точно — это Миха чувствует, когда снова притирается, невольно, неосознанно. Притирается, дернув бёдрами, сглатывает, пытается тоже ловить воздух, пока язык мокрый-мокрый, и губы — тоже, как будто и не обветренные совсем. Миха думает, что вот так, жадно и много, он ещё ни с кем не целовался. Не хотелось. А Дюха — Дюха целоваться умеет, Миху же, вон, повело, ещё тогда, у ТамТама, хотя они целовались только и всё. Повело, потому что Князь вообще — экспонат особый. Андрюха просит руки держать, просит быть, видимо, хорошим и послушным — и Миха самому себе обещает, что постарается. Постарается быть, вот таким, как, блять, батя хотел, таким вот, чтобы у самого десна чесались — только бы Дрюха продолжал. Продолжал, о-ох, сука, продолжал: касаться губами, пальцами, продолжал сжимать, целовать, зацеловывать, продолжал дышать вот так, через нос — а горячо ужасно, щекотно, приятно. И чтобы говорить продолжал, когда говорит, оказывается, тоже — захлебнёшься. Дюха сорванно шепчет: — Так хорошо с диваном придумал, Мих. Я бы тебя прям там, — слова поцелуями перемежает и не договаривает обоим понятную истину, и хитро-хитро улыбается, глядя в Михины глаза, и у Михи срывается стон, прямо вот через эту щель в зубах, просто от слов. — Андрюх, блять, Андрюх… — в который раз заполошно хрипит Миха, потому что больше ничего не лезет. Потому что в глаза смотреть — стыдно, но разглядывать их, горящих необыкновенно, хочется больше. А ещё хочется снова дёрнуть бёдрами, дёрнуть — и зажмуриться, застонав коротко. — Блять, Андрюх, я тебя люблю — пиздец… — вырывается несносно, пока Миха вертит башкой, пытаясь справиться со всем нахлынувшим. Миха отчёта себе не отдает особо — осознание приходит, ну, примерно вот тогда, когда Андрюха вдруг останавливается, замирает, сначала оседлав его бёдра, а потом и вовсе улегшийся всей своей тушей сверху. Вот когда обхватывает пальцами подбородок, продолжая ласково поглаживать мизинцем шею, когда говорит: — Миша, посмотри на меня, — и сам становится весь замерший какой-то, ошарашенный, как будто по башке получивший. — Ты это сказал, потому что тебе сейчас хорошо, или ты действительно имеешь это в виду? Тогда Миха и понимает, тогда до бедовой головушки доходит. Становится страшно. В смысле, нет, Миха-то уверен — любит. Вот сейчас конкретно, и вот вчера ещё, и завтра, наверное, тоже — любил, любит, будет любить. У него Дрюха — его мать Тереза, его милая нежная матушка Господа, сука, Всевышнего. Андрюха — ему руки целовать, ноги, бедра, ё-моё, всего вообще. Андрюха — он же талантливый такой, такой умный, красивый, так улыбается всегда, так смотрит. Существует просто, сука, и Миха всё — плавится к чертям. Он же и тёлок себе выбирал: не особо полных, худощавых, русых, светлых таких… Только вот ещё Миха знает, как бывает. Знает — что да, блин, что любит вроде, а потом просыпается — и всё. Завяли помидоры, вся хуйня: не хочется и не можется. Знает, как действует пиво, герыч и томный вечер. Знает, что не хочет, чтобы с Андрюхой так получилось. Знает, что длится все давно, знает, что на ресницы, несмело подрагивающие, заглядывается тоже давно. Очень давно. Так, что сердцу не упомнить, блин, всех минут. — Я не вру, Дюх, — сипло заверяет Миха и сглатывает. Жмурится снова от мизерной ласки шеи, облизывает губы. Сука. — Ты меня прости, — резко выдыхает Миха, сжимая руки в кулаки. Нервно. — Я, это… я не хотел, Дрюх, правда… Андрюха молчит, и Миха осторожно приоткрывает один глаз, чтобы разглядеть его в полутьме. Его лицо близко-близко, и он не выглядит ни злым, ни раздраженным: Андрюха отлетел куда-то в знакомой Михе манере — тут только земная оболочка болтается, вон, взгляд какой отрешенный. Не Михе его винить: первый опыт того, что Андрей тогда, у клуба, назвал «помощью» идёт по пизде, потому что Андрею сейчас самому помощь нужна, желательно психологическая. Естественно, с таких-то признаний! Миха уже собирается вывернуться из-под его туши, как вдруг Дрюха смаргивает наваждение и ёрзает сам; и так тревожно хмурится, будто морально себя готовит к тому, что Миха, смущенно порозовевший, глазки от него отведёт, скажет: «ничего личного, Дюх. Вот трахаться с тобой давно хотел, но мы же не пидоры, какая любовь? Это девок надо любить. А ты чего замер то? Видишь, послушный я, ручки держу. Ты продолжай, продолжай». Так что Миха глаза закрывает, чтобы Андрюху не смущать и самому с мыслями собраться. И, крепко зажмурившийся, лопочет: — Я тебя правда… наверное, ну… давно ещё… — Миха дышит часто-часто, загнанно, почти испуганно. Ему кажется, что вот сейчас Андрюха решает как будто, послать его нахуй или нет. Оставить, бросить вот так, да и вообще — уйти, хлопнув, уйти незаметно, оставив только дорожку по вене. Или остаться. Любовь, сука смрадная, хохочет всегда, смеётся заливисто — хрен, блин, её поймёшь. Михе на неё плевать хочется, горячо и едко, как кислотой, что ли, или чем-то таким. Ядовитым, под стать ей самой. Хочется — но кажется, что сейчас все правильно, все верно. Он же правда Дрюху любит. Любит, потому что, блять, по-другому он не может совсем, потому что ему больно будет, если Дюха уйдет, а когда он приходит — становится хорошо так, светло, тепло, что забывается все на свете. Миха, конечно, не может залезть к Дрюхе в голову, чтобы узнать, что Андрей — не железный, и когда Миша произносит: «я люблю тебя», первое, что у Андрея на языке вертится — это: «пожалуйста, да», и только потом: «я тоже люблю». Именно это Андрей и озвучивает тихо, ухом к Михиной груди, прямо к сердцу, прижимаясь и слушая его загнанный ритм. Только потом находит в себе силы подняться, ловит отголоски паники в его широко распахнувшихся глазах и думает — так дело не пойдёт. Поэтому лицо Михино ладонями обнимает, большими пальцами выглаживает скулы. Миха боится, что он сейчас врёт. Боится, потому что Андрюха шепчет в ответ такое же, трусливое и влажное, и от этого сердце трескается сильнее, это, наверное, слышно хорошо. Миха весь сейчас стучит, беспокоясь, волнуясь: он сглатывает, нерешительно сжимая чужие руки, гладит немного костяшки, плавится под чужой лаской. Андрюха вокруг него оплетается ядовитой лозой, переплетает пальцы, сплетается лодыжками и целует — куда достанет: подбородок, щеки, смазано касается губами, а потом, приступ головокружительной нежности пережив, шепчет, словно секретом делится: — Тише, Мих, всё нормально, слышал, что я сказал? Я тоже. Дыши. У Михи не получается. Ну не получается у него сейчас быть спокойным и сильным, не получается, потому что Андрюха сверху, жмется, весь такой близкий, горячий, горящий. Потому что он касается губами тут и там, а Миха дрожит, и на животе сохнут чужие поцелуи. Миха кивает неровно, слишком быстро как будто, резко — потому что внутри все топорщится, волнуется, как красивая речка Нева, только вот, наверное, кипящая по артериям кровь не искрит на солнце травяной росой. Миха не хочет детей. Разве что потом, ближе к тридцатке и концу жизни — посмотреть и посмеяться. До того он намерен жить, широко и вольготно, ё-моё, как у русских поэтов, в полях и лесах. В лесах, где кишмя кишат вурдалаки и всякие мертвяки. Вот с ними Миха готов сюсюкаться хоть сейчас. Но только если Андрюха будет рядом. По-другому Миха не сможет. Любит. — Ага, — он сипло отвечает наконец, облизывая вмиг пересохшие без поцелуев губы. Облизывает, потом тянется немного выше: ведёт языком точно так же по чужим губам. Широко, по-собачьи, лижет, снова откидывается назад и смотрит. Немного смелее, немного напористее: прорывается привычный, общественно-непринятый, известный всем Миха. Который нахуй посылал, не отрываясь от маминой титьки, а потом титьки мял — но уже, конечно, не мусе, а какой-нибудь Лизе, там, или Кате. Или пафосной, с чёрной помадой на губах, Аделаиде. — Дрюх, я, это… — Миха снова сглатывает, как будто горло пытается прочистить. — Ты правда красивый очень. Я сразу заметил. Ещё до пары, в коридоре. У тебя глаза такие, ё-моё… — он не заканчивает, смотрит просто в эти самые глаза и моргает медленно, как будто наваждение сводит. — Я же не педик, если мне из мужиков только ты нравишься?