Нас же двое

— А можно тебя снова... поцеловать? Ух ты. Миха такой… такой. Спрашивает — почти и не смотрит, упорно держится, хотя видно прекрасно всё абсолютно — и подрагивающие ресницы (зачем такие чёрные и длинные?), и взгляд, скошенный в заоконные дебри, и напряжённую спину, игольчатую и твёрдую. Ну разве может Андрей ему отказать? Он и так к Михе плечом прижимается, куда уж ближе. Остаётся только, что шею вытянуть, стукнуться неловко губами о губы и развесёло фыркнуть прямо в поцелуй. Рукой Андрей зарывается в Михины лохмы, прочёсывает немного и тянет тихонько на пробу, ловя отголоски реакции губами. Андрей ловит их ловит — и тихо восторгается тому, как Миха тихонько скулит в поцелуй. Миха, который я похуй, мне панк, который скалится беззубо и рычит натурально любому, кто не так посмотрит, сейчас скулит Андрею в рот, и от этого так головокружительно сладко, что Андрей задаётся новой жизненной целью — услышать этот звук ещё раз. Между ними происходит что-то невероятное, искряще-звенящее: в голову лучше синьки даёт, мажет лучше порошочков магических и колёс — Андрюха не особо опытный в этом, но уверен он, блять, на все сто. То, как Миха за него цепляется — отдаётся дрожью где-то пониже рёбер, а потом и вовсе не до шуток становится, потому что то, как Миха цепляется пальцами за его ремень, въёбывает по солнышку и весь воздух из него выбивает. Приходится самому себе напоминать дышать. — Ты, Мих, невозможный просто, — шепчет Андрей ему в губы, ненадолго разорвав поцелуй, — наваждение какое-то. Такой красивый. Миха ахает тихо. Цепляется снова — только теперь за запястье. — Андрюх... — Миха сглатывает, тычется носом куда-то за ухо, касается губами шеи. Дышит горячо, через рот, жмется, жмурится. — Блять, Андрюх... Ух ты. Ещё раз. Андрей разного Миху слышал — разгоряченного и заёбанного, весёлого и злого, тоскливого и вмазанного. Но чтобы так... Миха его по имени всего лишь зовёт, стискивает руку, а у Андрея возбуждение холодной волной прокатывается, внутренности лижет и оседает приятной тяжестью в паху. Пиздец, в который раз думает Андрей. Восхищенно думает, поражённо. И все эти эмоции во взгляд вкладывает, и ладонь к Михиному сердцу прижимает, чтобы считать сердцебиение и скользнуть дальше, к ключицам острым, чтобы выглаживать их бездумно, пока Михой любуется. Миха сам его целует (впервые!), требовательный, кусачий, жадный. Андрей дышит тяжело в поцелуй, судорожно прижимается, Миху к себе разворачивая полностью, ввинчивает колено между Михиных ног — в первую очередь из соображений безопасности (этого урюка и в обычное время ноги не держат), и только во вторую — по причине горячности Михи, нужды рядом быть и одним воздухом дышать. Возбуждение, которое он чувствует бедром, становится пиздец откровением (хотя, очевидно, блять, сам-то не лучше) — таким, от которого он сам на выдохе стонет. Почему-то чужая реакция кажется ему гораздо важнее собственного удовольствия. Михе хочется сделать хорошо и правильно. Так что Андрей снова Миху за волосы тянет, убедившись, что ему такое нравится, и горло контролирует, но не сжимает, когда от поцелуя уходит. Любуется мгновение головокружительно красивым Мишкой, чтобы потом прильнуть ближе, облизать коротким мокрым движением шею и коснуться губами чужого уха. — Андрюх, Андрюх, блять, Андрюх... — он цепляется пальцами под чужую линию челюсти, тянет на себя. — Андрюх, пошли ляжем, а? Андрей, когда Миха так его зовёт, готов всё, что угодно сделать. И если прежде остатки благоразумия ещё удавалось сохранять, то теперь, когда Миха об него потираться начинает и всхлипывает тихонько, Андрею происходящее так в голову даёт, что он ощущает себя от мира отключившимся. Слепым и глухим. Иными словами, Андрей в который раз за вечер заканчивается, тащится за Михой как телок послушный на ритуальное заклание по квартире и в итоге оказывается распят под Михой. Расклад — заебись, Андрей не против совсем. Но так места для манёвров не остаётся совсем, а Андрей хочет, чтобы Мише хорошо было, и для этого нужно чуть больше, чем быть подмятым под невероятно, блять, красивого, глаза смущенно прячущего Миху, повиснувшего над ним. Особенно сейчас. Особенно, когда Миха горячо-горячо на ухо ему шепчет, что Андрей с ним всё что угодно может сделать. Рот мокнет: он шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Перед глазами проносится один за одним сценарии порнушные (там были тёлки, упрямо напоминает Андрей, с Михой по-другому нужно). Андрей запускает руки под Михину майку, короткими ногтями царапает бока, шарит по спине, бездумно пересчитывая выступающие позвонки, целует в так удачно подставленную шею и безобидно прикусывает кожу, всё-таки найдя в себе силы помнить — никаких следов. Хотя очень хочется. Чё там Миха хотел? Чтобы его контролировали? Разумный Андрей бы тормознул, головкой бы подумал своей светлой — он же не знает нихуя, это Балу там по клубам шлындает. Подумал бы, что те порно-кассеты, на которых попадались отрывки того, что звалось "садо-мазо" — вообще не инструкция по применению, а пиздец настоящий. Но Андрею Миха горячо дышит в ухо, рассказывает, как его, чистого, мажет, и Андрея от этого вместе с Михой тоненьким слоем размазывает, ни мозгов, ни разума. Так что он последние мысли в кучку скидывает, дыхание задерживает, прежде чем Миху по бедру хлопнуть требовательно ладонью и прошептать: — Давай поменяемся? И подхватить руки его талантливые, зацеловать ладони и сбитые костяшки (когда только умудрился?), осторожно Михины запястья одной рукой перехватить и над головой вздёрнуть, и целовать, пока дыхание не собьется, и ногу также между колен втиснуть. — Так хорошо с диваном придумал, Мих. Я бы тебя прям там, — Андрей слова поцелуями перемежает, не договаривая обоим понятную истину, и хитро-хитро улыбается, глядя в Михины глаза. Миха любит, когда его хвалят, факт в голове Андрея просто так всплывает, вот он и пользуется. — Андрюх, блять, Андрюх... — в который раз заполошно хрипит Миха, потому что больше ничего не лезет. Потому что в глаза смотреть — стыдно, но разглядывать их, горящих необыкновенно, хочется больше. А ещё хочется снова дёрнуть бёдрами, дёрнуть — и зажмуриться, застонав коротко. — Руки держи, — шепчет Андрей, сжимает его запястья для верности, в глаза заглядывает и в уголок губ чмокает, прежде чем руки Михины отпустить, потому что уверен, ему сейчас понадобятся обе, — молодец. Говорить такое всё ещё неловко, но Андрей чувствует, как Миша под похвалой расцветает, вон как хрипит, бедрами подмахивая, а Андрей ведь и не делал ещё ничего. Андрей задирает его рубашку, припадает губами к плоскому животу, сжимает крепкие бёдра, позволяя своим фантазиям пространно бродить вокруг да около, чтобы идеальный сценарий в голове выстроить. — Блять, Андрюх, я тебя люблю — пиздец... Андрей думает, что ослышался, замирает, совершенно забыв, что хотел сделать, на Миху во все глаза смотрит, сам ртом воздух хватает, потому что... Чего? Нет, блять, минуточку. Андрей сглатывает, переживая в мгновение головокружительную бурю эмоций, глазами растерянно шарит, чтобы потом, наконец-то, медленно опуститься с колен на локти, прижимая Миху к матрасу. Может быть, он его так и загоняет в угол, но зато от ответа уйти не даёт. Андрей ласково обхватывает пальцами подбородок, чтобы не вертелся, и поглаживает на автомате кончиком пальцев нервный кадык. — Миша, посмотри на меня, — просит Андрей, — ты это сказал, потому что тебе сейчас хорошо, или ты действительно имеешь это в виду? Потому что, ну... Андрей пока просто не может поверить своему счастью, не хочет заранее разочаровываться, потому что Миха — это же всё про импульсивность, про сначала "сделать", потом "подумать", и второе на себя обычно берет Андрей, потому что Миху беречь хочется ото всех дуростей и проблем. Андрей по Михе с реставрационки сохнет. Но он-то уже с невозможностью этого смирился, сжился-свыкся с мыслью, что чем-то большим, чем друзьями, они не будут. А теперь такое. Первый опыт того, что Андрей гордо для себя называет "помощью" идёт по пизде, потому что Андрею сейчас самому помощь нужна, желательно психологическая. Потому что он Михины реакции ловит, видит, как глаза расширяются, как он сжимается весь под ним, когда до него доходит наконец, что он сказал. Андрей ободрительно все горло Михе наглаживает, а сам морально себя готовит к тому, что Миха, смущенно порозовевший, глазки от него отведёт сейчас и скажет, типа, Дюха, ничё личного — вот трахаться с тобой давно хотел, это да, но мы же не пидоры. Скажет, типа, какая такая любовь? Это девок надо любить. А им — им нечего, фуфло это всё. Но продолжать попросит — лежит же, послушный, держит руки. Нечего мёртвым грузом сидеть. Так что когда Миха глаза закрывает, у Андрея всё вниз совсем не от желания ухает, а от тоски тошнотной. Но его предсказаниям снова не суждено сбыться — эх, не быть Андрюхе гадалкой. Потому что Миха совсем другое говорит. — Я не вру, Дюх, — сипло заверяет он и сглатывает, — Я тебя правда... наверное, ну... давно ещё… Миха дышит часто-часто, загнанно, почти испуганно, тараторит: — Ты меня прости. Я, это... я не хотел, Дрюх, правда... Губы, террорист, облизывает, и заверяет в долгой и светлой; в том, что не врёт заверяет. И Андрей верит, даже если всё это брехня. Потому что Андрей — не железный, и когда Миша произносит: "я люблю тебя", первое, что у Андрея на языке вертится — это: "пожалуйста, да", а только потом: "я тоже люблю". Именно это Андрей и озвучивает тихо, ухом к Михиной груди, прямо к сердцу, прижимаясь и слушая его загнанный ритм. Только потом находит в себе силы подняться, ловит отголоски паники в его глазах, бормотание неловкое, судорожное, и думает — так дело не пойдёт. Поэтому лицо Михино ладонями обнимает, большими пальцами выглаживает скулы. Он оплетается вокруг Михи ядовитой лозой, переплетает пальцы, сплетается лодыжками и целует куда достанет — подбородок, щёки: смазанно касается губами, а потом, пережив приступ головокружительной нежности, шепчет, словно секретом делится: — Тише, Мих, всё нормально, слышал, что я сказал? Я тоже. Дыши. — Ага, — наконец сипит Миха в ответ. Миха податливый такой, на его ласку неловко своей отвечает, сначала всё ещё нервный весь, (Андрей чувствует, как у него сердце заходится), но Андрей, в своей настойчивости планомерный, думает, что, раз слова не помогают, действия — самое то. Так что Андрей старается, и старания дают свои плоды — он ловит ту грань, за которой нервная дрожь становится сладостной. Слышит, как хрипит чужой голос, а внимание настойчивее. Миха отмирает, Миха дуреет, становится самим собой, и Андрею нравится это очень, потому что он сам всегда от Михиного огня внутреннего свою лучину поджигал. — Дрюх, я, это... — Миха снова сглатывает, как будто горло пытается прочистить. — Ты правда красивый очень. Я сразу заметил. Ещё до пары, в коридоре. У тебя глаза такие, ё-моё... — он не заканчивает, смотрит просто в эти самые глаза и моргает медленно. Как будто с наваждением сражается. — Я же не педик, если мне из мужиков только ты нравишься? — почти беззвучно спрашивает, кусая щёку изнутри, и отводит взгляд в сторону. Андрей его зеркалит, ухмыляется нервно, всё ещё над ним нависая. Хотя самого от комплиментов мажет, самого тянет поклоняться самым преданным фанатом. Хочется руки Михины золотые целовать, хочется стихи его бездонным глазам посвящать. Но они панки, у них всё проще. Андрей слитным движением Михе на бёдра перетекает, садится, ладони оставляя отдыхать, обхватив тазовые косточки худющего Михи, и трясёт белобрысой головой, пытаясь с мыслями собраться. Ну, Юрий Алексеевич, давайте, по вашему совету. Поехали. — Я когда впервые понял, что ты меня, ну… не только, как друг интересуешь, я сам загнался. А это было еще в шараге. Помнишь, нам тогда всыпали по первое число за то, что мы вместо практики купаться пошли почти всей группой? Вот, я, короче, тогда на солнышке грелся, думал — меня удар хватил, когда ты из воды вылезал. Ты идёшь, а я думаю — красивый, чертяка. И когда портреты твои втихомолку рисовал — тоже думал, что с ума сошел. Но мне же никто, кроме тебя не нравится, а, Мих? И зла мы никому никакого не делаем, на публику не будем выносить. Чё плохого-то? Мы просто особенные друг для друга, вот и всё. Не педики. И серьёзно так на Миху смотрит, прежде чем руками по-паучьи вверх поползти, снова под майку: царапать, изучать, чтобы запомнить, чтобы выучить как собственные тексты карту Михиных рёбер. Собственное возбуждение, забытое в пережитом стрессе, снова даёт о себе знать. Андрей губы кусает в нерешительности, потом через штаны ладонь плашмя к Михиному паху прижимает, чтобы почувствовать и к ощущениям привыкнуть. — Есть предложение. Не хочешь, — Андрей сверкает ухмылкой-усмешкой, целует у самого пупка и на влажный след дует, — на брудершафт, Мих? Миха на него так одухотворённо смотрит, что Андрей даже теряется так-то, весь вытягивается-выпрямляется, павлиний хвост распускает, губы пересохшие облизывает. А самого торкает так с реакций Мишиных, что хочется ещё, в Михе раствориться совсем, чтобы он смог всю ту глубину чувства мог ощутить, Андрей пока, даром, что творец, сам выразить не может. Всё в Михиных глазах притапливается, выразительных таких, головокружительных. И Андрею вдруг страшно становится за все происходящее. За зыбкую эфемерность, за не особо логичную темень. Взглядом Андрей невольно в Миху вцепляется — до белых пятен прям, пока Миха над его словами думает. Не переборщил ли? Миша, вон, руки все за головой держит, беззащитно раскрытый, а Андрей такие идеи разворачивает. Миха же по детству сын военный, Андрей помнит, как он обомлел, когда Андрюхины знакомые позвали его в местный купчинский высокохуйдожественный домашний кинотеатр, заграничное кино глядеть. В таком кинематографе знания языка не требовалось — стонут на всех языках одинаково. На таких показах это не то, чтобы классикой было, но пацаны переодически друг другу руку помощи протягивали. Хотя, может быть, это только купчинская тема была, говорить о таком как-то неловко было. Миха пытается думать, потом кивает медленно: сгибает ногу и упирается коленкой Андрюхе в пах — и тут все мысли из головы разом сдувает. Андрей к Мишиной ноге автоматически жмётся, думает, что Миха, блять, мстит, волкодав беззубый, но сам-то он не против: коленку, в штанину затянутую обласкивает, внутреннюю сторону бедра выглаживает голодными пальцами, пока до Михи доходит, наконец. — Подрочить друг другу, типа? — Миха хрипит снова, как при бронхите, и проходится языком по губам. Андрей ему в глаза смотрит, кивает заторможенно, движению Михи вторит, тоже губы облизывает, и, взгляда от Михи не отводя, на пробу сквозь штаны снова Миху гладит и ёрзает, о него потираясь. — Или мне приказать тебе? — усмехается Андрей, хотя по шее румянец ползет. Бред же какой-то, в самом деле. Кому он приказывать собрался? Михе?