Нас же двое

Пива так пива. Андрею кажется, правда, что они им в ТамТаме под завязку накачались — но из холодненького у них только не нагревшееся до отметки «мерзко» пиво и душ. Душ, в принципе, всегда ледяной, так что обычно выбирать приходится: или на хате с Михой, или у себя, зато с тёплой водой. Андрей, вот, всё душ выбирал, но ради Михи и кипятильником воду погреть может. Ради такого Михи. Ради Михи-друга всё-таки готов не был, а тут другое совсем получается. Он первый встаёт-разгибается, на пробу на ноги опирается — вроде держат, пять минут — полёт нормальный, а дальше исполняет ебучую эквилибристику — штаны одной рукой (вторую, из уважения к Михе о простынь не вытирает, хотя в любом другом случае бы именно так и сделал) подтягивает и все молнии-пряжки застёгивает. Потому что, блин, какие ещё варианты. Потом даёт Михе пространство, но из комнаты не уходит, его ждёт, мнётся, воровато по комнате глазами, к темени привыкшими, шарит в поисках сигаретки, а сам всё думает, думает, а спросить боится, даже когда сигареты ворует. В душ надо, говорит Миха, погнали? Андрей ловит маленький ахуй. Это как? Нет, он не дурак, знает, как ножками ать-ать, ну, ходить, то есть, но вот это самое погнали его в тупик ставит. Вдвоём, что ли? Нет, Андрей за любой движ, кроме голодовки, но это же... Ух ты. Так. А может и не «‎ух ты», и никакого «‎так», и ждать Андрею Миху на балконе, курить бамбук. Нет, он не против вообще, он личное пространство Михи уважает, тем более сейчас случилось такое, что неплохо было бы переварить, и каждый это по своему делает. Андрей, вот, курить идёт, а Михе, может, под душем поморозиться надо. Решает — по ситуации разберется, и первым шлёпает на кухню — руку отмыть и пива глотнуть. Сразу становится легче. Вот теперь бы покурить, сгонять в душ и можно баиньки. Желательно с Михой под боком, на всё той же полутороспальной кровати с беспощадными пружинами, больше походщими на средневековые орудия пыток. Но сегодня Андрею на них пофиг — он так устал, что и сидя вырубиться может. На балкон выходить лениво, и Андрей курит в открытую балконную дверь, притулившись на колченогом табурете. Если на Андрея и накатывает сладкая, ленивая нега, то вытряхивает его из тёплого пушистого облака осознания случившегося очень скоро. Миха вроде нормальный — пиво, вон, пьёт, сигаретку тоже смолит, но Андрей не дурак. Он на Миху, может, прав особых и не заявлял (до недавнего времени), но присматривает ненавязчиво давно — так что шкурой чувствует, когда не так что-то. И вот сейчас всё катится к этой самой что-то не так отметке: Андрей всматривается-вглядывается, ловит торопливость движений и синдром мартовского зайца — так и хочется Михе руку на коленку опустить, сжать тихонечко и очень серьёзно попросить прекратить бесоёбство. Но Андрей сейчас всего чуточку опасается, не разобравшись до конца в обоюдо острых чувствах, так что он сидит, молчит и курит. — Ты как, сам до душа дойдешь, или тебе спинку потереть? — совершенно нейтрально, невинно даже, без всякой иронии интересуется Андрей, ступая на охуенно тонкий лёд. Ну, а что? Кто не рискует, тот не пьёт. Миха пялится в пустоту и курит слишком быстро. Молчит, пока в пальцах не остаётся один сигаретный фильтр. Его обезопасенный шуткой вопрос Миха воспринимает слишком серьёзно, раздумывает, взвешивает там чего-то в своей потёмочной голове, заставляя Андрея чувствовать себя фениксом, сгоревшим и заново родившимся. — Это, Дрюх, — Миха сплевывает в раковину, шмыгает носом. — Ты со мной посидеть сможешь? Ну, типа. Просто. Нормально? Просто посидеть? Да это всегда пожалуйста, это без проблем, Андрей же не монстр какой гормональный, он Миху заёбывает словесно лучше гораздо, чем физически пока, и то, из любви большой: к Михе в частности и к попиздеть в принципе. А так ему и помолчать не в падлу — главное, что Миха сам зовёт, что его просит рядом быть. Значит — всё хорошо, да? Пизда. Андрей всё ещё старается Михе пространство дать — тормозит у двери ванную, стоит и карябает краску потрескавшуюся на плинтусе, пока звук задвигающейся шторки не режет уши, и только потом входит, всеми вибриссами души (девчонки же говорили, что он на кота похож) предчувствуя какой-то пиздец. Ну потому что веселые, посткоитальные омовения так нихуя не выглядят. Андрей уже собирается наплевать на откуда не возьмись образовавшийся принцип и влезть в Михину душу (ну, ванну то есть) и попытаться о происходящем расспросить, когда Миха опять всё на изнанку выворачивает, перекраивает тупыми ножницами, словно ёбаный вивисектор. — Дюх, там в тазике пакетик... — Миха облизывает губы. — Дашь ремень, а? Андрей судорожно вздыхает. Пиздец. При нём Миха ещё не ширялся. Вмазанный был, это уже сколько раз проходили, но вот сам процесс... Новый уровень доверия, блять, гордись, Андрюша. Пакетик, ага. Андрей из-под ванны носком босым тазик выуживает, осторожно в пакетик заглядывает. Ба! Набор юного, мать его, химика: ложечка вот подкопчёная, зажигалочка дежурная. Леденцы, наверное, делает в ложечке этой, а в шприце — сахарный сироп. Как в детстве. Андрея вдруг такая злость разбирает, которой сам от себя не ожидал никогда. Он вдыхает шумно, до пяти считает, прежде чем выдохнуть, сжимает-разжимает челюсть. Сука, думает, блять. Всё же так хорошо было. — Ты же вроде говорил, что от этой дряни не зависишь. Сейчас оно тебе нахуя? — на прямую и без обиняков. За шторку не заглядывает, правда, хотя очень хочется в глаза ему посмотреть. — Сёдня не так, Мих? — Я и не зависимый, Дрюх. Я ж не нарик, ну, — Андрей видит, как Мишино очертание за шторкой поднимает голову и смотрит в его сторону. Ага, не зависимый, но по венке, по венке, по венке надо пустить, и тогда у Горшочка совсем все хорошо будет. Как в той ебучей детской песенке, только мотивчик не веселый. Андрей на всякий случай тазик этот как можно дальше под ванную запихивает, чтобы в одно движение достать было точно нельзя — а корячиться раком некогда, когда дело доходит до мордобоя. Потому что по одному тону его, даже без звука обратно задвигающегося тазика можно догадаться (а Миха какой угодно, но не глупый), что нихуя ему Андрей не даст. Нет уж, дудки. Не после того, как Миха ему про светлую и вечную затирал. Через шторку — хуёво видно, из-за льющейся воды — хуёво слышно. Но Андрей слышит и видит. Как Миху потихоньку скручивает всего, как руки беспокойными становятся. Так-то Миха всё ещё в ледяной воде полощется, но есть у Андрея подозрения, что в эмбриона он складывает свои длинные конечности не потому что температура воды — дрянь. — Хочу просто. Ну чё ты, а, — Миха тычется лбом к стене: выглядывает теперь из-за шторки — смотрит косо, туманно, из-под слипшихся влажных волос. Смотрит так, чтобы казалось, что в глаза — а на деле, конечно, куда-то на лоб только, на макушку, в светлые спутавшиеся пряди. Куда угодно, но не в глаза. Чтобы не сдаться. Миха знакомую песенку затягивает, с Андреева дембеля всё слов не меняет — «‎я так, побаловаться, Дюх, я не нарик, Дюх, да я завяжу в любой момент, Дюх». Андрей сначала наивно верил. Слушал. Кивал участливо. А теперь вот не смотрит, и не кивает. Упрямо сжимает губы, ловит вымокшую чернявую макушку, глаза бегающие, то, как губы облизывает призывно, будто почуял уже, как это на Андрея действует. — Хочешь, со мной давай? Там хватит на двоих. Давай, а? Нахера ты его так далеко задвинул-то, ё-моё? Давай, Андрюх, ну. — Миха облизывает губы, смотрит вниз. Капля за каплей, на шею и вниз — по позвонкам, к копчику. Миха дёргает плечами, подтягивает колени ещё ближе, скукоживается весь. Щёлкает пальцами по ногам, по икрам, отбивает ритм на три четверти: такой себе вальс. Какая-то часть Андрея вздрагивает и тянется Михе навстречу, шепчет мягко в мозг прямо, минуя уши и слуховые канальца, мол — а что, идея-то неплохая. Сколько раз ты чувствовал, что та ниточка понимания, которая между вами была, ускользает, а Миха всё про понимание мира на другом уровне твердит, про истины всякие, лёгкость... Может, это именно то, чего Андрею не хватает, чтобы с Михой сойтись как раньше: слиться в единое, многорукое и многоликое. Андрей сглатывает. Хмурится. Трясёт башкой. — Нет, Мих, — он собирает все те оставшиеся между ними ниточки в кулак. Те, за которые тянул, когда руки просил держать и другое всякое приказывал. Только теперь не до приятностей всяких дело, теперь страшно чуть-чуть, но всё больше — тошно. И сбежать хочется, но Андрей упрямо за борт ванной хватается, сам себя стопорит, зубы стискивает, и ещё раз, чтобы Миха точно услышал, повторяет: — Нет. Хуйня всё это, Мих. Тебя погубит, меня вместе с тобой. Вот ты мне сегодня наговорил всякого, думаешь, оно мне легче будет смотреть, как ты вот так гасишься? Хочешь, чтобы то, что сегодня между нами началось дальше продолжилось, менять что-то надо. Иначе, Мих, дальше будем друг другу жизнь уродовать, пока совсем друг на друга смотреть не сможем. Андрей ставит ультиматум, Андрею страшно до ужаса, до поджилок трясущихся, потому что знает — Миха ультиматумов не любит, он такой же принципиальный, может даже упрямее Андрея. И что делать, если Миха сейчас сделает выбор не в его пользу... Андрей не представляет. — Только ты когда решишь, ты в глаза мне смотри, когда говорить будешь. Это последняя ставка. Всё. Пан или пропал. Миха вскидывается, вытягивается весь резко, хватаясь точно так же за бортик ванны — торчат белые пальцы и голубоватые ногти, торчат, едва не соприкасаясь с его. — Дюх, ты чё, ебу дал? — тихо и вкрадчиво говорит Миха и кусает губу. Сжимает кулаки, выдыхает шумно. Уж лучше бы сразу взорвался — набили бы друг другу морды, Андрей бы скрутил его в баранке (при лучшем исходе), может и попустило бы. Но катарсис растёт, набирает, сука, обороты под барабанящий набат босой Михиной ступни, и Андрею становится всё тоскливей. — Дрюх, я нахуй ничё решать не хочу, ты ебнулся, что ли? Хлоп. Хлоп. Хлоп. Босая ступня барабанит по дну ванны. Миха снова обхватывает колени, вжимая короткие ногти в кожу. Тянет воздух носом. Душно. — Раньше всё так было, ничё тебя не смущало. А щас чё, ё-моё? — шторка дёргается. Скрипит: Миха распахивает ее, комкая в ладони, смотрит в глаза, как он и просил. Смотрит красными белками, смотрит разозленным, разогретым стеклом зрачков. Тут Миха прав, Андрей — ебалай, потому что всё на тормоза спустил, голову в песок сунул, разжился шорами, какие каретным лошадям у Эрмитажа на сбруи цепляют, и делал вид, что всё окей, и само образуется. Потому что страшно было в это всё лезть, боялся, что затянет, что став причастным, получит полную корзинку хуёв и шишек вместо отдачи и благодарности за помощь. И вот влез же, с другого конца, как в анекдоте про дракона, у которого всегда два входа-выхода, думал оно легко будет (да нихуя он не думал, ему сперма в голову ударила, его поманили, а он поплёлся с доверчивостью голодного бобика), и вот, пожалуйста, уже хуёв в корзинку отсыпают, готовьтесь к шишкам. — Андрюх, давай не надо сейчас, ладно? — щелкает напряжённая челюсть. Миха облизывает губы, смотрит немного в сторону, потом — снова к светлым-светлым глазам. Упёртым и испуганным. — Не надо. Андрей выдерживает Михин взгляд, выдерживает его ломучую тираду и встаёт на ноги. Ну, вот. Приплыли. В контексте их отсидки в ванной это звучит особенно смешно. Раньше вот только из-за музыки срались, и то — не столько срались, сколько спорили до хрипа под знамёнами одной общей идеи. Даже если к общему знаменателю приходить не удавалась, обидно не было, мнение-то у каждого своё может быть, пусть Миха про это и забывает иногда. А тут... Андрей смотрит в налитые кровью глаза Михи и чувствует, как уёбывает их общее знамя в далёкие дали под сень сказочного леса. Андрей делает глубокий вдох. Ничего, загнанные в угол голодные бобики тоже могут потрепать. Потому что, ну, а что он сейчас может сделать? Уйдет — Миха вмажется, останется — разосрутся и припомнят старое доброе ультранасилие — прям как в книжке какой-то, Андрей в журнале видел. Патовая ситуация. Мат без шаха. Раз Миха ничего решать не хочет, Андрей сам всё за него решит. В первую очередь он выключает Михе воду. Пальцы, вон, уже приобретают трупный оттенок. Нашаривает, от Михи не отворачиваясь, полотенце (оно тут одно и для рук, и для жопы) и набрасывает ему на вымокшие волосы. — Дурак ты, Мих, — обессиленно говорит Андрей. Страх уходит, ему на смену приходит ватная апатия. — Вылезай. Простудишься, месяц будем перловку гнилую жрать без пива. Опять. Это он накал страстей так остужает, ага. Переговоров сейчас не выйдет, Миха занимает глухую оборону, через которую даже Андрею не пробиться, так что остаётся только радикальничать. И мысленно прощаться с зубами. Обманный манёвр срабатывает: Миха отчего-то краснеет. А может, просто кровь резко приливает к щекам, потому что ледяные капли перестали мешать бедному кровотоку, хер его знает. В любом случае, Миха кивает мелко, вздрогнув, облизывает губы, и вылезает — полотенцем собирает холод с бёдер, с трясущихся рук, с часто вздымающейся груди. — Ты на кафеле вмазаться собрался, держу в курсе. Иди в комнату, а? Я сам тебя ширну. Нихуя, конечно, он этого делать не собирается, но в глаза стеклянные честно-честно заглядывает и разыгрывает смиренное согласие. А дальше будет по ситуации — разбить шприц или содержимое в унитаз отправить. Разберётся, короче. По ситуации. Миха его всего одним своим существованием наизнанку, блин, выворачивает. Потому что нехитрые приёмы Андрея на Михе работают безотказно: он только глазищами своими невозможными на него смотрит, кивает нервно, неловко возится в маленькой им двоим ванной. Послушный такой, ручной, всего-то нужно было поманить сладеньким. А у Андрея ком в горле, потому что он вот это Михино доверие сейчас предать собирается, пусть и из желания большего блага. Или меньшего зла? Миха тоже, жук такой, неглупый. Андрея с герычем один на один не оставляет, раскорячивается, чтобы под ванну залезть, чтобы услужливо, блять, сам всё ему подготовить. До комнаты шлёпает чуть ли не в припрыжку, а Андрей за ним на негнущихся оловянных ногах ползёт, ничего, кроме собственного пульса в ушах не слыша. Блять, блять, блять, думай, Андрюха, выкатывай планы-капканы, желательно вот прямо сейчас, потому что шприц уже жжёт калёным железом ладонь, и тошно, и руки трясутся. Миха совсем не помогает, торопит: — Чё, щас? — закатывает рукав и с жестом, полным доверия протягивает руку, испещрённую игольными кратерами. — Давай уже, Дрюх. Я готов. Миха-то готов, а вот Андрей — вообще ни разу. Он сглатывает — слюна дерёт в миг пересохшую глотку, он осматривается, словно пути отхода ищет, но на самом деле просто тянет время. — А жгут? — и тут же находит нужную ниточку, — снимай ремень, Мих. Я ж не снайпер — в темени такой да ещё и без жгута. Миха путается пальцами в пряжке, но наконец вытаскивает кожаного ублюдка. Путает его вокруг руки, затягивает, нетерпеливо хлопает ладонью по бедру: вот теперь точно готов, ага, всё на месте. Время. Только бы Миха в глаза ему не смотрел. Тогда можно просто надавить на податливый поршень и спустить все в истрепавшийся половичок под ногами. Погнали, что ли? Андрей садится к Михе на колени и представляет, как полетит затылком об пол, когда до Михи дойдёт произошедшее. Улыбается спокойно, глядя Михе в глаза и обхватывает его ледяную руку, поглаживает предплечье плавными, успокаивающими жестами. Задержав дыхание, тычется в щёку носом, мажет губами по мочке уха, тоже ледяного. Во второй раз за сегодняшний день он думает, что, наверное, дальше нихуя не будет. Нет, пацаны (Балу), конечно, поддержат его, скажут, мол, молодец, Андрюха, в позу встал, друга проебал, а помочь-то не помог нихуя, кто ж его теперь по толчкам отлавливать будет, раз тебя взашей погнали с клеймом предателя, а? Но уж лучше так, чем с таким Горшком. Поцелуй выходит прощальным, отчаянным и глубоким. Игла слепо царапает трогательный изгиб вен, но намеренно мажет мимо, и Андрей, поцелуя не разрывая, давит на поршень. Всё. Вот теперь точно приплыли.