Нас же двое

— Ты чё... — Миха смотрит на Андрея, глотает воздух ртом, облизывает губы. — Ты чё, блять, сделал, Дрюх? Вдох. Выдох. Миха стискивает чужие плечи, заглядывает в глаза — пытается увидеть. Ничего. Руки опускаются. Миха шипит, скидывает Князя с колен, опрокидывая на спину, вскакивает сам. Смотрит ещё немного, потом хватается за щербатый стакан на тумбочке — бросает на пол, как будто надеясь, что он превратится в розочку, колкую, острую, пьяную. — Да ты охуел, блять, совсем! Какого хуя, блять, а? Миха рычит, сметает вещи просто так, не глядя. Продолжает орать: про предательство, про то, что он, сука, поверил, понадеялся. Дал, ебать, на последние бабки взятое — да ты хоть знаешь, сука, что чтобы чистый взять, надо чуть ли не в очередь, как за джинсами, вставать? Миха заходится, сбивая корочки на костяшках, пинает что-то, все так же не глядя. Он просто рвется. Рвется на части. — Пиздец, блять, Князь, это просто, нахуй... — он опирается на подоконник, высовывается из окна: глотает воздух, сжимается весь, цепляет себя за бока, обхватив руками. Вдох, вдох, вдох — захлебывается, сквозь зубы тянет: — Я, блять, так хотел, чтобы мне не было хуёво, а ты, нахуй, просто… Хочется увидеть чужое раскаяние. Ором, боем, матом, да как-нибудь донести до Дюхи, что он сделал. Но Дюха остаётся незыблем. В моральном плане, в смысле. В физическом переползает на диван. Миха кусает губу. Потом вскидывается, смотрит краснющими глазами: на четвереньках встаёт на диван, подползает, шепчет заполошно: — Дрюх, Дрюх, ну я брошу, Дрюх, я же не Гарик, но щас надо прям, давай, давай сгоняем за второй, и всё нормально будет, давай, Дрюх, а? — Миха хватает чужие запястья, дышит через рот, часто-часто, то и дело сглатывая. Заглядывает в глаза — пойдём? Андрюха всё ещё скала, сука ебаная. — А чего хуёво-то, Мих? Что не так? Ты, вроде, сам произошедшего хотел, а теперь панику разводишь на пустом месте. Хуёво тебе — вмазаться, весело тебе — вмазаться. Замкнутый круг какой-то. Ты сказал, что ничего решать не хочешь — я за тебя решил, Мих. Ты не Гарик, конечно, но ты подумай головкой на минуточку как это выглядит, а? — Андрюха поджимает губы, задерживая дыхание, как будто бы весь замереть пытается. — Я уже сказал, Мих, я против герыча. Если так жмёт, давай раздобудем травы. Посидим, дунем, а потом решим, что дальше делать. Миха — не Гарик, не Гарик-нарик, которого недавно хоронили, но отчего-то он сползает на пол невесомым таким мешком. Сползает — снова долбится лбом, но уже об острую коленку. Долбится, как об стену, долбится, сжимая щиколотки до синяков. Миху ломает. — Я щас с ума сойду, Дрюх, — шепчет Миха, цепляясь за Дрюхину коленку. Ногти в неё всаживает до краснеющих лунок, потому что прохладная и твердая, она, как и её владелец, незыблемы, а Миху шмормит и ему надо. Что надо? Вмазаться надо, ширнуться. Зацепиться за что-то, чтобы ломочным ветром не унесло в ебеня. — Сука-а-а… – воет Миха, совсем на пол сползает, сворачивается клубочком на полу. — Говно... — скулит. Его кроет всё сильнее: в уши забираются пауки, маленькие такие, мохнатые, злые — лезут вглубь, царапаясь, лезут, чтобы сожрать его мозг. Они кусают колкими зубками корочки, разрывают нервы, но самое противное — так это то, как они отстукивают своими лапками слова. Их тарантелла натурально сводит нахуй с ума, Миха не преувеличивает. Они говорят о том, какой же он маленький, крохотный, ничтожный. Говорят — придурок ты, Мишка, мерзкий такой, с тобой возиться никто не захочет. Ты, Мишка, говорят, как болотная тина у нас — виснешь мёртвым грузом, а никому ты не нужен нахер, только мешаешься. Он привык Андрюху прогонять, греть в четыре хуя, пока по плоскому пузу шастают длинные ноготочки очередной героиновой балерины. Привык, что они-то, вот эти принцессы, и спасают. А сейчас принцесс нет. Есть только Андрюха. И если Миха его прогонит, то он останется один. Один. Миха задыхается. В какой-то момент бокам становится легче, перестает резать — это потому что Миху затаскивают на диван. Это потому что пол холодный и жёсткий, а диван, пускай и скрипит — мягче, на нем даже удобно развлечься можно, если знать, как. Но Миха сейчас своими познаниями поделиться не может, у него на уме — злое и гадкое, едкое, чёрное, всепоглощающее. Миха тонет, хотя Миху учили плавать. Миха тонет, хотя он в воде привык прятаться. А Андрюха стоит наверху и упорно тянет — и никак не вытащит. Прям как в песне. Андрюха показывал наброски — красиво. Про любовь потому что. Про любовь, на самом деле, всегда красиво. Сколько бы Миха ни морщился, сколько бы ни выкобенивался — красиво. Хотя, у Князя всё красиво. И сам Князь тоже красивый. Как из фильма. Как Ален Делон для тёлочек — только настоящий, не с экраном. И глаза светятся. Андрей мелет что-то о будущем, о собранных залах в их честь. Его рука кочует к шее, гладит напряженное плечо с усилием, пальцы недолго треплят мышцу под лопаткой, потом возвращаются к голове, убирают волосы со лба, чтобы не лезли. У чужих ладоней — электрический ток. Миха мечется к ним и следом — от них, поддаваясь только самую малость — и то, может, это он просто дрожит, может, просто его жрет судорога, сплошная и несуразная. Миха кусает собственную ладонь, подтянув руку к лицу. Миха уверен, что это конечная, он уверен, что пора сигать, хотя это даже не пик, даже не кульминация. Не было ещё ни пресловутого концертного зала в какой-нибудь шаражке Мымринска-Мурманска, ни крошечного, забытого всеми коммунальными службами ДК. Пора, хотя Миха не достиг абсолютно ничего. Пора, хотя Миха хотел не так. Миха мог так много, а по итогу валяется — слабый-слабый, как тростинка. У тростинки стучат зубы, дрожат лодыжки, а ещё сбивается дыхание. Больше всего Михе сейчас хочется вернуться — туда, назад, когда Андрюха горячо шептал на ухо, а всё тело гнулось, как херово натянутая струна. Это все по-пидорски. Пальцы скрючиваются: Миха кусает собственную ладонь, подтянув руку к лицу. — Это пиздец, — беззвучно задыхается, давясь воздухом. — Андрюх, я же... — замолкает. Шипит, жмурясь, подтягивает колени к груди, скукоживаясь, и треплет чужое колено. — Может, тебе правда меня контролировать, а? Андрей тянет истерзанную руку ото рта, тихонько шлёпает ладонью ему губам, и там же оставляет. Ощущать касания шершавых пальцев к губам странно. Миха бы обязательно вытворил какую-нибудь глупость, чувствуй себя лучше, а так он только размыкает пересохшие губы и сглатывает-сглатывает-сглатывает поступающую слюну. Снова тут же хочется дать заднюю, хрипато брякнуть, мол, ладно, хуй с ним, забили, но ладонь на губах мешает говорить, и Миша боится потерять её манящее тепло. Но Андрей, упрямо укрывающий пожранным молью пледом ледяные Михины лодыжки и отсчитывающий вдохи-выдохи, говорить не боится: — Как в себя придешь — вместе разберёмся. Можем в тот клубешник сгонять, чисто за инфой, уши там развесить, чтобы как правильно всё делать понять. А хочешь — сами разберёмся. Одно условие, Мих. Никакой наркоты. Всё равно я за тобой не услежу на постоянку, не к батарее же тебя привязывать. Миху бьёт судорогами, Миху бьёт куда-то, кажется, в солнечное сплетение, потому что воздух резко кончается, и лёгкие сдуваются, как воздушные шарики разноцветных клоунов. Миху бьёт-бьёт-бьёт, короткими такими ударами, как шокером, наверное, или как иглами — он не знает, Миха не в курсе, отец всегда замахивался широко, отец всегда хлестко ударял ремнем, всего несколько раз, но этого хватало. А сейчас не хватает, видимо, сейчас — это бесконечная безудержная пытка. Миха последний раз принимал дня, наверное, три назад. Может, четыре. Потом как-то не доводилось: перед концертом упорно репетировали, пили, снова репетировали, и так по кругу. Миха ночевал разок у Князевых, потом ещё разок — у Балу, и дома-то он провел всего ничего, провел во сне, глубоком и однотонном, потому что усталость брала свое. Миха забылся, Миха заставил себя забыть, потому что времени правда не было, потому что выступить хотелось хорошо, так, чтобы потом горделиво топтать кедами марево асфальта, чтобы напиться вдрабадан, чтобы творить хуйню, а после этой хуйни хорошенько вдарить, расслабив ласты. Миха не думал, конечно, что хуйней станет это: поцелуи, руки по телу, стоны, влажность по всему телу. Но он смирился, принял подарок судьбы, вцепившись зубами, но плана не поменял: подумал, что вот, да, сейчас и правда Князь поможет, и Миха примет, а может быть, примут оба, по половинке — не так хорошо, конечно, но лучше, чем ничего, да и вдвоём... Ничего. Ничего — внутри и снаружи. Миха глотает душный воздух ртом, Миха пытается сдерживаться, но выходит хуёво. Не выходит совсем. Андрюха что-то там говорит, про красоту, про талант, про силы, говорит, что в клуб надо сгонять, что от наркоты надо отказаться — Миха это всё слышит, всё понимает, но не задерживает. Просачиваются слова сквозь дырявые ладони, не остаются — убегают, суки. Оставляют одного, оставляют жевать только привкус чужого голоса. — Да я ж не нарик, ё-моё... — булькает Миха, поднимая голову, и смотрит слабо наверх. Находит кое-как взглядом чужие глаза и качается немного. — Я ж не нарик, ну, чтобы прям хуёвило, понимаешь, да? — Если хуёвит, значит допрыгался ты, Мих. Не нариков не ломает. Но ничего. Прорвёмся, Мих. Где наша не пропадала, а? Ломает только нариков, да. Нариков — ломает, крючит, превращает в лимонные крендели; они ходят мятые и гнилые, а изо рта у них капает желудочный сок. Миха не такой, совсем нет, Миха не нарик, Михе хуёво просто, а ещё гречки хочется — это только потому, что ему плохо. Потому что сначала было очень-очень хорошо, а теперь вот плохо. Потому что Миха, оказывается, петушара, пидор и педик, а педики долбятся в жопу и болеют всяким разным. Ага, болеют, болеют, прямо как нарики, СПИДом — это у них, значит, общее и смертельное. Приятно? Да не особо. Андрюхе, видно, тоже. Потому что он тормошит его за плечо и что-то требует. Миха пытается вслушаться и послушаться. Разбирает только: — Я держу, ты просто ногами перебирай хотя бы. Не пушинка же. Андрей Михину руку снова на плечо закидывает и на себя тащит, чтобы сначала сесть помочь, а потом и на нетвёрдые ноги встать. Идёт он ватно, но держится, держится послушно, перебирая, как Дрюха и сказал, ножками. Своими этими, значит, восьмипалыми клешнями — паук же. Ползёт, вот, падает потом на кровать мёртвым грузиком, сразу тянет эти самые ножки к груди, потому что холодно. Паучкам бы в тепло, да, в мокрое и гнилое. Как кровь, например. Или ещё что получше. — Пить хочешь? Я схожу воды принесу, — Андрюха вопросами бесит и спасает. Потому что, ну, когда молчишь — задыхаешься, потому что воздуха нет. А тут Андрюха со своими бесконечными — не даёт совсем пропасть. — Воды, — хрипит Миха согласно и кивает. Пить — это здорово, вода — это ж жизнь. Перед этим, правда, нужно вот дёрнуться наверх и ухватиться за чужое запястье: чует, что Андрей прикурил и клянчит «тяжечку, Дюх, одну только тяжечку». Короткую совсем и трусливую, потому что лёгкие внутри всё раздуваются и сдуваются, и лучше, сука, не становится. — Посиди, — просит Миха, отодвигаясь к другому краю кровати, и кусает губу. Снова истошно хватается за чужую руку, тянет снова к себе: но не курит, курить-то нечего — целует костяшки сухим ртом. Касается казанков, жмёт к себе, и вот так вот и замирает, цепанув лапками худое запястье. — Я брошу, Дрюх, — шепчет Миха и жмурится, смаргивая что-то влажное. — Верю, Мих, бросишь, — кивает Андрюха, ответно перебирая прикосновениями Михин пульс, бьющийся на руке. — Если совсем тяжело будет, ты мне говори, придумаем, как тебя отвлечь. Сейчас только потерпеть надо. Глаза закрываются сами собой. Скоро уже утро, и легче от этого, конечно, не становится, но мозг упорно отключается. Пытается утянуть в короткий и мерзкий сон, в котором будет сниться склизкое, гадкое, всходящее на шее липким потом. Миха вырубается на две через пять, улавливает совсем немного, как в старых покадровых фильмах: Дрюха даёт ещё покурить, Дрюха вжимает бычок куда-то в блюдце, Дрюха совсем рядом, под боком, жмёт к себе, мурлычет под нос знакомый мотивчик. — Я рядом буду. Но то, что надо, Миха слышит. Слышит, сжимается, слышит — сжимает чужую руку сильнее, крепче, насколько только могут дрожащие пальцы. И губами тоже вжимается, как будто надеется, что поцелуем можно залезть под кожу. Миха — пидор конченый, это неоспоримо. Потому что он думает о том, когда ему было хорошо — а хорошо ему было совсем недавно, вот, когда Дрюха на ухо шептал, когда гладит, сжимал, хрипел, когда хватал и хватался. Миха думает, что клин клином вышибают, что надо, ё-моё, вернуться туда, вот, в прошлое, чтоб легче стало. Ещё хорошо бы выпить, покурить и ширнуться, но хорошего много ведь не бывает. — Дрюх, — кряхтит Миха, разворачиваясь в чужих объятьях, и смотрит наконец в глаза. Должно же стать легче? — Дрюх, а давай снова?..