Нас же двое

Спят они урывками. Это, вообще-то, у Андрея не привычка: он обычно спит богатырским и крепким, хоть «корсаров» рядом взрывайте, потому что, ну, если Андрей устал — ему по-барабану. А сейчас вот получается чутко: он просыпается от каждого Михиного выдоха-стона, вслушивается в дыхание, незатейливо радуясь тому, что вообще его слышит. А когда серое утро становится обычным таким, ничем не примечательным, летним и липким, Михе становится хуже. Он воет — Андрей подскакивает, ловит судорожные руки, чтобы не драли тонкую кожу — сам ещё глупый, осоловевший после ночи, но уже рефлекторно выискивающий, как бы помочь. По-хорошему им обоим бы переодеться: Миха мокрый насквозь, да и Андрей не лучше — всё ещё не решена проблема с водой, ночью же он до кухни так и не дошёл, ему не дали. Так что Андрей уже хочет Миху попросить полежать спокойно пару минут, его выпустить — всякие нужные дела сделать, но у Михи, как обычно, другие планы. Миха ужом вертится в объятьях, и они смешно оказываются нос к носу. В свете робкого солнца глаза заглядывают в глаза — а Андрей думает, что это пиздец, потому что в чужих нет ни одного живого сосуда. У Михи глаза красные, налившиеся кровью, как будто бы грозящиеся скоро лопнуть. И вот этот Миха, у которого шары планируют поиграть в весёлый терроризм, зовет его, Андрюху, и в него же снова вжимается. И ледяные руки вот этого Михи скользят по шее, а сухие губы просят о чём-то, до чего сонный, вымотанный Андрюха не догоняет предательски долго. — Дрюх, а давай снова... Андрей промаргивается, не совсем понимая, чего это тут Миха просит. Но потом на кончиках чужих ресниц блестит мольба, и Андрея как будто бьют по голове, отрезвляя. Миха ёбу дал. Он сейчас весь ломкий, как тростинка, его всё скручивают спазмы-судороги, у него боль — незваная соседка, а он хочет… Андрея сначала захватывает волна правильного возмущения, потому что, ну, да тут даже объяснять не надо, это же дурость вообще, бред, надо ж додуматься было, Мих... А потом Андрей вспоминает, что он же, ну, помочь хотел. И ему, вот, предлагают вариант — просят даже, а ему всё не так. Ну, Андрей, гаденько тянет голос где-то в башке, раз вызвался Миху бдеть, будь добр, не тирань. Андрей накрывает Михину ладонь на шее своей и гладит кончиками пальцев казанки. — Точно хочешь? Ты скажи только, если плохо станет. В любой момент, ага? Миха кивает: скажет, конечно скажет, а если ему не хватит сил сказать, скажет его тело — колыхнётся, дёрнется так сильно, что нельзя будет и удержать, а изо рта вырвется крик, совсем не похожий на те, какими Миха орёт со сцены. Андрей, почему-то представляет себе всё это очень ярко, и его передергивает. Но принятого решения он не меняет: зарывается ладонью во взмокшие волосы, тянет Миху на себя и целует в губы. Привкус мерзкий, но сейчас речь не об Андрее и его удовольствии. Одну руку он оставляет в Михиных волосах на всякий случай, второй обласкивает щеки и линию челюсти, выглаживает горло и кадык, не сжимая, но обозначая захват. Миха тянется к нему, чтобы обнять за шею и льнёт к ладони, и Андрею кажется, что он под ней точно становится сахарным: вот-вот — и растает. Растворится, разольётся грязной канализационной водичкой, потому что Миху бьёт короткая дрожь и схватывает судорога: он ведёт плечом и случайно сжимает руку на шее Андрея — разжимает, как только спазм проходит. Пальцы у Михи сильные, тут впору шутить про правую руку — лучшую подругу, но у Михи лучшая подруга — гитара, поэтому хватка на шее заставляет подавиться воздухом и замереть. И Миха отпускает уже, а Андрей всё равно продолжает фантомно чувствовать чужую руку — и ему кажется, что это надолго. Отношения у них такие складываются: Андрей вот Миху за горло физически держит, а Миха его фигурально, но не менее крепко. — Всё норм, Дюх, всё норм, — заверяет Миха хриплым шёпотом, а сам ловит воздух ртом и прикрывает глаза. В голове зреет план. Андрей прислушивается к себе и понимает — всё ещё не противно, это же просто Мишка. Родной, даже реально чуточку косолапый и зубастый. На этом Андрей успокаивается: неловко ерзает, чтобы оказаться ниже, целует в шею, кусает в плечо. — Так хорошо, Миш? Рассказывай, как тебе нравится. Я хочу слышать. — Когда шею сжимаешь — хорошо, — сипло отзывается Миха, зажмурившись, чтобы было легче, и облизывает мерзотно-сухие губы. — Когда за волосы тянешь. Когда спину трогаешь, — он делает передышку. Андрей успокаивающе зацеловывает ему шею, но слушает внимательно, на ус мотает, чтобы потом всё правильно сделать. Миха снова захлёбывается духотой вокруг и морщится, сглатывает с трудом, но всё-таки продолжает: — Когда говоришь — тоже хорошо, блин, — Миха распахивает глаза, смотрит на Андрюху. Всё ещё бледный, с каким-то совсем болезненным, фарфоровым румянцем на щеках. Не кукольный — мёртвый. — Просто с тобой хорошо, Дюх. Андрей слышит последнее заверение и кончается совсем. Он становится безголовым и пьяным — жадно притирается, прижимается ближе, шепчет на ухо, задевая раковину губами: — Услышал, Мих. Спасибо тебе. Мне с тобой тоже хорошо, крышесносно. Ты, Мих, преступление настоящее, нельзя таким красивым быть. И времени зря не теряет: параллельно словам приступает к практике. И, в отличие от реставрационных работ, здесь Андрей ученик примерный. Самому правда уплывать, как в первый раз, нельзя совсем, к Михе нужно быть чутким. Андрей задирает чужую футболку, скользит пальцами изучающе, на пробу задевает соски и хрипит всё так же, опаляя ухом дыхание: — Тогда слушай меня, Мих. Я сейчас тебя подразню ещё немножко, а ты будешь лежать и стараться расслабиться. Можешь кусаться, можешь за меня держаться, руки-то у тебя свободны сейчас. А потом, если будешь хорошим, я тебе отсосу. Ты же будешь хорошим? И будто в подтверждение вжимается губами в основание шеи и ведёт языком плашмя вверх, слизывая соль с кожи. Миша крупно содрогается, запускает руку ему в волосы, и его прогибает в спине — подрывает немного, как будто прошибает электрическим током. Андрей сползает неловко ниже, целует, кусает и зализывает, беспорядочно и заполошно. Дыхание, неровное и сбитое, становится поверхностным. Миха играет в новомодную гипервентиляцию (Андрей помнит, как они угарали над этим словом, которое принёс от своего дружка-медика Ягода), потому что иначе просто нельзя: язык, зубы, губы, снова язык, повторить цикл, реприза — это пиздец. Миха пытается зацепиться, пытается удержаться: сжимает плечи, давит большими пальцами на ключицы, перехватывает в волосах, скользя за уши, но гнётся неизменно — горит. Михе кажется, что Андрей, лохматый, с блестящими глазами, с напряжёнными скулами, с мелкими синяками под глазами — как панночка Гоголя, если не круче. Но налюбоваться Миха не успевает, потому что Андрей исполняет трюк. Он не уверен, но на девчонках работало исправно. Он ловит Михину ладонь, целует костяшки, лижет её внутреннюю сторону, не отрывая от Михиного лица глаз, возится короткое мгновение с Михиной ширинкой (никакого ремня, слава богу), и, накрыв ладонь Михи своей, запускает её Михе в белье. Миху прошибает: он дёргается всем телом, ахает, запрокидывая голову назад — Андрей побуждает ласкать самому, но на самотёк не пускает, ведёт и сжимает, вторую руку снова укладывая Михе на горло. Сейчас сильно сжимать — смерти подобно, так что Андрей дразнится — стискивает пальцы коротко и несильно. Миха не сопротивляется: обхватывает свой член, скользит медленно, трет головку, задыхается весь, заходится, жмурясь. Его душит пиздец и не только фигурально — румянец становится ярче, всё ещё блеклый и мертвый, но он разрастается, как гангрена, по лицу, затапливая скулы. Миха за Андрея хватается и держится так, что это становится лучшим якорем. В комнате теперь светло, и облегчение, которое затапливает Андрея, когда он видит на Михиных белых щеках румянец, граничит с самым ярким из испытанных им за всю короткую жизнь удовольствий. Андрей чувствует себя великим, блять, комбинатором, ебучим осьминогом, которому надо уследить за всем сразу: и за конечностями подрагивающими, и за дыханием, тяжелым и сбивчивым, и за удовольствием Михиным, перед которым, кажется, действительно отступает ломка. О своём Андрей обещании помнит — ловит грань, когда думает, что прелюдии на сегодня достаточно. Он отпускает Миху и просит, добавляя в тон нотку ехидства: — Вынь ручку, Миша. Миха захлебывается полустонами, заходится тяжёлым дыханием, не слышит, кажется, ничего. Тянет руку наружу, послушно переворачивается на спину и сжимает мятую простынь, а второй ладонью закрывает лицо: кусает запястье, просто, чтобы не двинуть кони. Андрюха смотрит чёртом, сползает вниз, ухмыляется. — Джинсы надо снять, Мих. Справишься? Андрею самому охуенно становится, как будто вместе с Михой тяпнул — и теперь в нём растекается что-то горячее и всезаполняющее. Миха же его сейчас даже не слышит. Возится слабыми пальцами, спускает джинсы, а Андрею больше всего на свете хочется рассказать ему какой он молодец: что не рванул за дозой, что позволил ему остаться, что сейчас смотрит на него своими широченными глазами. Миха кажется таким нереальным в мягком утреннем солнечном свете, что Андрей невольно теряет всякую нить происходящего и любуется. — Дюх, — севшим голосом зовёт Миха, как-то совсем уж по-девчачьи сводя колени, и всё-таки приподнимается на локтях. — Дюх, ты это, ты не должен... Андрей отмирает, собирает себя по частям заново, чтобы понять, что вообще тут ему говорят. Он вслушивается, всматривается в родное лицо и мучительно долго соображает, в чём тут проблема. Успокоив горячие ладони на Михиных стыдливо сведённых коленях, Андрей хмурится, пытаясь подобрать слова. — Не должен, — соглашается легко, — если бы меня кто другой об этом попросил, понимаешь, я бы ему зубы выбил. И яйца бы отбил, чтобы больше не хотелось всякого. А тут, понимаешь, сам хочу. Тебе вот полегче сделать, чтобы хорошо было. Только тебе, понимаешь, Мих? — Андрей заливается подлючей краской до самых ушей, облизывает губы и сглатывает. — Только я это, совсем не умею, так что на многое не рассчитывай. Несмотря на смущение, Андрей всё ещё чувствует в себе этот решительный настрой, так что решает больше не тормозить: стягивает с Михи джинсы окончательно, чтобы в них не путаться, и осторожно умещает себя между Михиных ног, лицом оказываясь прямо там, где надо. И всё-таки, уловив переменчивое настроение Михи, Андрей горячо выдыхает, дразнясь, губы по-блядски (он надеется, что это так выглядит со стороны) облизывает, и на Миху взгляд поднимает. — Ну, а сам-то ты? Хочешь? Потому что, ну, мало ли, что там в Михиной голове помимо ломочных молоточков творится. Андрей на пробу (почему-то он задерживает дыхание, как перед прыжком в воду) и лижет длинным слитным движением от основания к головке на пробу. Оказывается, как он и думал, совсем не мерзко. Это ж Миха. Чё тут может быть мерзкого? Кроме героина. — Блять, — сипло давит Миха и тут же закрывает себе рот рукой. Кусает ладонь, сдерживаясь, приподнимается ещё немного и тут же об этом жалеет. Его мелко трясёт, он мокрый, но всё равно таращится на Андрея беспомощно распахнутыми глазами. — Блять, Дюх, — повторяет Миха, едва не срываясь, чтобы толкнуться бёдрами. Но пальцы только немножечко цепляют светлые пряди, убирая со лба, и Миха часто-часто дышит худым, ввалившимся животом, опять откидываясь. Андрея Михина реакция пиздец вставляет. Он-то всего ничего делает — подумаешь, лижется бесхитростно, а Миху выкручивает: вздрагивает он трогательно и ругается очаровательно — у Андрея лезет невольная улыбка. Потому что приятно, блин, когда на тебя так реагируют. — Ты такой красивый сейчас, — не может не поделиться своим откровением Андрей. У него сейчас обзор особенный, есть чему восхищаться. А ещё Миху хочется эгоистично слушать. Вот Андрей увлечётся сейчас, сосредоточится на деле, и не останется у него красивого Мишки перед глазами, так что ему срочно нужна альтернатива. Он лбом бодает несмелую ладонь, побуждая её оставить на голове, час многообещающе целует чуть ниже пупка, и поднимает на Миху взгляд — на губах ещё остаётся вызванная Михиной реакцией улыбка. — Убери ручку ото рта, Мих. Не кушай. У тебя голос красивый не только тогда, когда ты поёшь. И подмигивает, сам с себя всё ещё немножко хуея. Теперь-то прелюдию точно можно считать затянутой, дальше тянуть уже даже неприлично как-то, а Андрей — юноша приличный и воспитанный, пусть и с некоторыми особенностями. Так что он возвращается к первоначальному плану: наскоро облизывает руку, обнимает ладонью Михин член и целует головку. Сначала неуверенно обхватывает её губами, подстраиваясь под движение ладони, потом, когда привыкает к ощущениям, старается взять глубже — сопит носом, языком ласкает уздечку, чувствует, как алое тепло окрашивает шею и уши, но не обращает на это внимания. Пиздец, думает Андрей, выпуская Михин член изо рта, чтобы взять короткую, на три вдоха-выдоха, передышку, и как девочки могут так глубоко и долго?.. Впрочем, эта мысль тоже не занимает его. Сведенную челюсть немного отпускает, и Андрей снова ныряет вниз. Наверняка где-то в процессе задевает Миху зубами, и ему даже жаль, потому что ощущение — так себе. Но, как бы Андрей не старался, давиться на чужом члене всё равно не очень то и прикольно. Зато прикольно — делать хорошо Михе, и за это Андрей готов игнорировать все остальные неудобства. — Андрюх, Андрюх, погоди, стой, сто-а-ах!.. — Миху выгибает. Прошибает смешанной судорогой: тело ахуевает с контрастов хлеще, чем от ледяного бассейна после горячей баньки. Миха задыхается, ловит воздух, ускользающий предателем. Миха его ловит за хвост, как бабочку в сачок, и у него не выходит — он вертит башкой, тычется неловко носом в подушку, всхлипывает, и зыбкое тело дрожит, рассыпаясь. — Андрюх, Дюх, Дюш, Андрей, Андрюш... — Миха впивается пальцами под линией челюсти, захлёбываясь. Андрей настолько отвлекается, что не слышит сначала, что Миха зовёт его. Зато чувствует, как Миху выгибает, потряхивает, как он всхлипывает. У Андрея от этого по позвоночнику простреливает возбуждение, и он сам тихонько, не выпуская Михиного члена изо рта, стонет. А потом уже Андрей чувствует, как его настойчиво тянут вверх, и слышит, как заполошно шепчут его имя. Андрей подчиняется, отзывается, послушно перетекает ближе, ловит лицом поцелуи, а сам осторожно тянется пот с Михиного лба стереть и по влажным щекам пройтись губами. «Это он так, потому что хорошо или потому, что больно»‎, — рассеянно рассуждает Андрей, пока к горячему Михе сам жмётся, от зубастых укусов балдея. — Я тоже хочу... тебе... — Миха шепчет заполошно, продолжая сглатывать шумно и тянуть к себе. Пытаясь сморгнуть мокрое и застилающее глаз, он целует поверхностно, резко так, кусаюче, вскидывает бёдра, жмётся. — Андрюх, пожалуйста, блин. Смысл Михиной просьбы до Андрея долго доходит. Он вообще тормозит сегодня нещадно, но ему просительно. Не каждый день лучшего друга ты с разницей в пару часов дважды в кровать вжимаешь и... почти трахаешь. — В смысле, Мих, погоди-погоди, пожалуйста, а как же... — Андрей Михе в глаза заглядывает, потому что в голове вопросы толпятся бесполезно, а все задавать не хочется — ситуация-то сейчас непонятная. Миха, вон, ломочный, мало ли — хуже станет. А так, вон, лежит себе, кайф ловит, а Андрею не сложно совсем, по-своему тоже приятно. — Вот ты мне сейчас точно ничего не должен, слышишь? — перемежая свои слова поцелуями уверенно припечатывает Андрей. Он очень хочет понять, что же сейчас у Михе в голове творится, в глаза ему заглядывает, обхватывает Михину челюсть пальцами, чтобы голодно поцеловать. — Потом можешь, ага? Когда получше будет. Ну, если захочешь. — Андрюх, сейчас, — Миха качает башкой, облизывая губы, и цепляет чужие плечи. Андрей несдержанно стонет. Ну разве можно отказать такому Михе?