Вектор строк

      Интеллектом обделён, взгляд немного притуплён, Когда тебя увидел — поднялась температура; Я помню, как с любовью я смотрел в твоё лицо — Под штанами задохнулась моя совесть и культура.

— «Культ тела», Буерак

      9 октября, 2017 год. Санкт-Петербург.       На то чтобы выучить Funeral Blues у Славы ушло больше времени, чем он рассчитывал. Новым для него было примерно каждое пятое слово, а потому высланный Фёдоровым алгоритм оказался бесполезным — к моменту, когда Слава закончил их разбирать, голова разболелась так, что ему стало решительно плевать на все полученные наставления. Впрочем, пункт об эффективности способа заучивания с конца — фрагментами, возвращаясь к выученному — его позабавил.              Тем не менее, Слава решил не экспериментировать и пошёл тем же путём, какой всегда использовал в школе — стал зубрить одну строфу за другой. Английские предложения откладывались в голове гораздо хуже, чем русские, так что потратил он на это вечер и полночи воскресенья. Причём делать это ему пришлось на кухне — Ваня был не в восторге от «пидорской поэзии», а Славе было необходимо читать вслух, иначе запоминалось совсем плохо. Вслух он также проклинал Мирона Яновича с его невероятными методами. И, конечно, самую малость самого себя — за то, что отложил задание в дальний ящик, а теперь жертвовал сном.              Так или иначе, старания его не были напрасны — Мирон Янович оценил их по достоинству. Слава приехал к нему в семь — так же, как и в прошлый раз, — и начать занятие было решено именно со стихотворения.              Если честно, мандраж он испытывал неслабый — ошибся всё-таки, когда решил, что перед одним зрителем будет проще. А может, дело было в том, что зрителем этим был Фёдоров. С другой стороны, стоило отдать ему должное — на протяжении всего времени, что Слава читал, периодически запинаясь и возвращаясь к началу очередной запоротой строки, тот смотрел одобрительным взглядом. И едва заметно улыбался — отнюдь не насмешливо, а, скорее, ободряюще. И Славе это помогало. Потому что о том, что у него отвратительное произношение и кривые интонации, он знал и сам, а вот всё остальное было неочевидно. В том числе то, что он был не совсем безнадёжен.              — Было сложно? — первым делом поинтересовался Мирон Янович, когда он закончил.              — Да, очень, — честно ответил Слава.              Тот усмехнулся. А Слава сел обратно на своё место за столом — стихи Мирон Янович просил читать стоя. Слава не протестовал — так действительно было проще сосредоточиться.              — На самом деле, для первого раза хорошо, — подытожил Фёдоров. — Вижу, что старался, но не все новые слова запомнил. Думаю, мы сейчас пройдёмся по ним ещё раз. И тебе стоит больше слушать, как читают другие, так как логические ударения у тебя тоже хромают. Но это отчасти и мой прокол. Нужно было уделить им больше внимания в прошлый раз.              — На следующее занятие вы дадите мне что-то новое? — уточнил Слава.              — Само собой, — кивнул Фёдоров. — Но это тоже надо доработать. Не факт, что я буду его спрашивать, но тебе лучше быть готовым.              Он улыбнулся и развёл руками. А Слава откинулся на спинку стула и вымученно застонал. Пожалуй, на этот раз взяться за дело стоило пораньше.              — Я постараюсь, — отозвался он.              — Это ещё не самое страшное, Слава, — хохотнул Мирон Янович. — У меня есть стихотворение на особые случаи. Точнее, стихотворная баллада. Gunga Din Редьярда Киплинга. Слышал о ней что-нибудь?              — М-м-м, нет, — нахмурился Слава. — Но он же написал «Книгу джунглей»? Её я читал. В детстве.              — Да, верно, — ответил Мирон Янович. — Gunga Din он написал чуть раньше. Баллада эта об индейце-водоносе, который спас английского военного, пожертвовав собой. Но суть не в этом, а в том, каким языком она написана. Вот, посмотри.              С этими словами Мирон Янович открыл ссылку на текст в ноутбуке. Слава подвинулся чуть ближе и принялся вчитываться. И сдался практически сразу — от количества апострофов глаза полезли на лоб.              — Нет, нахуй, — отмахнулся он. — Такое учить я точно не буду.              — Ну, если будешь хорошо себя вести, — хмыкнул Фёдоров. — Тогда, конечно, не будешь.              — И многих вы так уже наказали? — в тон переспросил Слава.              — Кто знает, — увильнул тот. — Давай вернёмся к словам.              Ответа так и не последовало. Однако переключился Слава быстро — Мирон Янович объяснял всё так же хорошо. Настолько, что Слава на какое-то время забыл про чай, что стоял перед ним, как и в прошлый понедельник. Сладости тоже были на месте — Фёдоров продолжал быть максимально гостеприимным хозяином.              А ещё — продолжал спаивать Славу. Потому что в конце занятия, когда было покончено и со словами, и с заданиями на формы глаголов, и с разбором нового стихотворения, чай сменился вином, а сладости — сырной нарезкой. Впрочем, Слава сам сынициировал алкогольные посиделки — Мирон Янович лишь поинтересовался, торопится ли он куда-то. Судя по всему, был шанс сделать это понедельничной традицией.              На этот раз тоже было красное сухое — Sangre de Toro. Правда, пили они не на кухне, а в комнате — за тем же столом, за которым занимались. Фёдоров наливал по чуть-чуть, и Слава искренне пытался смаковать каждый бокал. Тем не менее, после третьего он почувствовал приятную расслабленность.              — Мы сегодня без тостов? — спросил Слава. Мирон Янович увлечённо искал что-то в ноутбуке.              — Да, рубеж пройден, — отозвался он. — Хочу показать тебе кое-что. Я тут работаю над циклом стихов. Это что-то вроде антиутопии — пока что он написан только наполовину. Но мне интересно, что ты скажешь.              Фёдоров развернул ноутбук с открытым файлом к Славе. Он прочитал название — «Горгород».              — И что это значит? — поинтересовался Слава. — Отсылка к «Властелину колец»? Респект вам за это.              — Город «гора», наркотика, которым дурят всё население, — поправил его Мирон Янович. — Но твой вариант отчасти тоже верен.              Слава улыбнулся и, отставив бокал, принялся читать. Файл был разбит на пять частей, каждая из которых содержала отдельное стихотворение. Как понял Слава позже, все они были объединены общим сюжетом. Примитивным сюжетом.              Центральной фигурой выступал писатель Марк, один из жителей Горгорода. Первое стихотворение под названием «Не с начала» служило своего рода затравкой, прерывающейся предложением рассказать историю в хронологическом порядке. Во втором — с красноречивым названием «Кем ты стал?» — Марка отчитывал его собственный фанат за то, что сдулся и продался. Третье — «Всего лишь писатель» — содержало ответ Марка — обвинение в бездействии остальных жителей Горгорода и попытку выставить себя мучеником. Оно, пожалуй, понравилось Славе больше всех. Даже вызвало лёгкую усмешку. Четвёртое являло собой плохую, как показалось Славе уже из названия — «Девочка Пиздец», — попытку в любовную лирику, а пятое — «Переплетено» — и вовсе выглядело как набор несвязных перечислений.              Слава откашлялся. Ощущения внутри были смешанные — будто его бессовестно обманули. Он даже не понял, с чем это связано, но его вдруг охватило всепоглощающее чувство досады. Ждал конфетку, а получил… то, что получил. Слова застряли в горле. Фёдоров смотрел на него в упор.              — И что вы планируете написать дальше? — решил начать издалека Слава.              — С точки зрения сюжета? — уточнил Мирон Янович. — Ну, как ты понял, в «Переплетено» Марк проникается идеями Гуру, по сути, тот открывает ему глаза на происходящее в Горгороде. Дальше он это осмыслит и придёт к тому, что Горгороду нужны перемены. Революции, однако, не случится — Мэр поговорит с ним раньше, чем он успеет что-то сделать. Но не убьёт, даст шанс, поставив условие, что Марк не должен встречаться с Алисой, его дочерью, о которой идёт речь в «Девочке Пиздец» и которая привела его к Гуру. Так, он вернётся к мысли, которую отстаивал в стихотворении «Всего лишь писатель», что он стоик, а не боец и не воин. Но его всё равно застрелят. В предпоследнем стихотворении цикла.              — Кто? — удивился Слава. — Кто застрелит?              — Это я оставлю на откуп тем, кто будет это читать, — улыбнулся Фёдоров. — Потому что это не важно. Ключевой вопрос в том, может ли творец «творить», закрывая глаза на проблемы общества. В том числе политические.              — А-а-а, — протянул Слава. — Я понял.              — Что скажешь? — поинтересовался Мирон Янович.              — Честно? — вдруг неожиданно резко отозвался Слава.              Мирон Янович немного помолчал. А у Славы в голове разом возникло такое количество мыслей, что он едва держался от того, чтобы с ходу начать их высказывать. И чёрт знает, что на него так подействовало, — то ли вино, что моментально придавало смелости, то ли ощущение контраста между предыдущими стихами, которыми он искренне восхищался, и стихами из «Горгорода», восхищаться которыми не было ни малейшего желания.              — Разумеется, честно, — ровно ответил Мирон Янович.              — Мне кажется, антиутопии — это пиздец как заезжено, — выдал Слава. — А тема любви в них — ещё хуже. Её обдрочили все, кому не лень. А ещё — это удел шестнадцатилеток. Ну, типа, знаете, даже мне в девятнадцать уже неинтересно читать ни Оруэлла, ни Замятина, и к людям, которые берутся за них в более взрослом возрасте, у меня полно вопросов. Вы хотите собрать аудиторию из подростков? Тогда продолжайте в том же духе, — усмехнулся Слава и снова схватил бокал. — Или придумайте что-нибудь другое, потому что за вас всё давным-давно написали. Ничего принципиально нового в своём цикле вы не скажете. А, и ещё кое-что, — Слава сдвинул курсор и открыл текст «Переплетено». — Это стихотворение выглядит как бред сумасшедшего.              — Гуру и есть сумасшедший, — бесстрастно отбил Мирон Янович.              — Да-да, но я не об этом, — отмахнулся Слава. Остановиться он не мог. — А о том, что в нём полно рифм ради рифм. И весьма странных формулировок. Вот, например: «В руке сертификат, что я сдерживаю мозг». Вы под чем это писали вообще?              Фёдоров таращился на него с неприкрытым удивлением. Повисшая тишина слегка отрезвила — Слава осознал, что открыто его раскритиковал. И это, должно быть, совсем не вязалось с тем восхищением, которое он выказывал ранее. Мирон Янович банально этого не ожидал. Слава и сам не ожидал, откровенно говоря. Но ведь он сделал это не просто так. Он верил в свои слова. «Горгород» действительно впечатлил его куда меньше, чем остальные стихи. Правда, как Мирон Янович к этой самой критике отнесётся, он не имел ни малейшего понятия.              — Ладно, давай дождёмся, когда я допишу всё, — заговорил, наконец, Мирон Янович. — И ты прочитаешь ещё раз — от начала до конца.              — Да… вы извините, я просто…              — Всё нормально, — перебил его Мирон Янович. — Я услышал. Мне понравилось.              — То, как я вас разнёс? — недоумённо уточнил Слава.              — Разнёс — это громко сказано, — хохотнул Фёдоров. — Но да. Твоя прямота мне импонирует.              — А я думал, вы обидитесь, — фыркнул Слава.              — Ни капли, — хмыкнул он и закрыл файл. — Почитаем твои стихи?              Слава замер. Мирон Янович снова наполнил бокалы вином.              — Ваша очередь меня разносить?              — Нет, — покачал головой он. Уголки его губ дёрнулись. — Просто ты показал мне всего одно своё стихотворение. Я показал тебе половину сраного «Горгорода», который не показывал больше никому.              — Да ладно? — заулыбался в ответ Слава. — Это приятно.              — Не сомневаюсь, — отбил Фёдоров и задержал на нём взгляд, прежде чем сделать ещё пару глотков вина. — Покажи мне что-нибудь злое.              — Почему злое? — удивился Слава.              — Потому что в тебе это есть.              — С чего вы взяли?              — Я чувствую, — сказал Фёдоров. — Ты будто сгусток энергии. Контролируемой, естественно, но всё-таки. Я уверен, что злые тексты у тебя выходят охуенно.              Слава задумался. Мирон Янович смотрел так, словно читал его на раз-два. Это пугало, но и пробирало тоже. Славе вдруг захотелось снова произвести на него впечатление. В прошлый раз он, как верно подметил Фёдоров, выбирал стихотворение не особо вдумчиво, а потому остановился на довольно нейтральном во всех смыслах варианте. Сейчас же в голову пришёл совершенно другой текст, и он обязан был Мирона Яновича зацепить.              — Одну минуту, — попросил Слава и полез в телефон. Найти нужный файл было не так-то просто — слишком много всякого бреда у него хранилось, — но спустя пару минут он обнаружился. — Вот. Ловите.              С этими словами он отправил Мирону Яновичу стихотворение под названием «Икар». Тот кивнул и уткнулся в экран. Какое-то время они провели в молчании.              — «Хочется напиться, встать в окне и стильно сделать сальто»? — процитировал Фёдоров и поднял на него взгляд. — Хорошие строчки.              — Спасибо, — усмехнулся Слава. Мирон Янович продолжил читать.              И ненадолго у обоих на лицах застыла улыбка. В какой-то момент Слава невольно на этом сфокусировался и почувствовал, как в груди медленно разливается тепло. Возможно, это был всего лишь эффект от выпитого вина, но отчёта себе в этом он не отдавал. Как и в том, что минуты, оставшиеся до того, как Фёдоров закончит читать, он в открытую на него пялился. Не то чтобы думал о чём-то — скорее, залипал. На татуировку на шее — она была такая дурацкая, но так ему подходила. Тот, разумеется, это заметил.              Зрительный контакт длился с несколько секунд. По ощущениям — целую вечность. Сердце в груди отчего-то предательски заколотилось, и Слава внезапно понял, что потерял всякую связь с реальностью.              Мирон Янович поднялся на ноги и обошёл его со спины. Остановился там. Слава сидел, не шевелясь. Будто зверёк, которого загнали в угол.              — У тебя талант, Слава, — раздался его голос. Бархатистый. А после — Слава ощутил в волосах его пальцы. Они касались мягко, но с нажимом. Странный контраст между нежностью и грубостью. — Настоящий талант.              Кожу под ухом обожгло горячим дыханием. По спине пробежали мурашки. Так неправильно, но так отвратительно хорошо. Слава медленно прикрыл глаза, подавшись назад. Неосознанно — оно само получилось.              А Фёдоров отстранился и убрал руку. Чертовщина какая-то. Нужно было ехать домой — и побыстрее.              13 октября, 2017 год. Санкт-Петербург.       Слава после занятия с Мироном Яновичем загнался — и дело было то ли в совершенно нетипичном для репетитора прикосновении, то ли в стыде за самого себя, потому что ретировался Слава после этого самого прикосновения очень поспешно. Он так и не определился. Причём загнался до такой степени, что осознанно решил пропустить очередной пятничный поэтический вечер. Убедил себя в том, что у него, вообще-то, полно дел, которыми было бы неплохо заняться, и двинулся после пар не в корпус факультета гуманитарных наук, а в общагу.              Впрочем, в конечном счёте ни к каким делам Слава так и не притронулся, вместо этого согласившись на предложение Вани завалиться на вписку, организованную в одной из общажных «квартир» группой инициативных студентов. Разумеется, по правилам это было запрещено, а потому музыку на подобных мероприятиях никогда не включали слишком громко, да и сообщали о них в закрытом канале, где состояли проверенные ребята. И Слава, и Ваня к таковым относились.              Пришли они туда ближе к девяти — к этому моменту людей собралось достаточно. «Квартира» была просторная — одна из тех, что состояли из трёх комнат и вмещали восемь человек в стандартном режиме, — жили в ней, как выяснилось, парни с факультета мировой экономики. Представлять, какой беспорядок их ждёт по окончании тусовки, Слава особого желания не имел, так что, поздоровавшись со знакомыми, направился прямиком на кухню, где всё было заставлено алкоголем. Дешёвым, само собой, но Славе было плевать — Мирон Янович пока не успел разбаловать его хорошим вином. Водка с апельсиновым соком тоже казалась неплохим вариантом. Да, не нажирался Слава давно.              Ваня напился за час и без устали болтал с незнакомыми парнями. Слава в этих разговорах принимал не шибко активное участие — ему, откровенно говоря, хотелось просто расслабиться. Поэтому он неспешно пил одну «Отвёртку» за другой и периодически вставлял комментарии между репликами Вани. Разум постепенно затуманивался, и тревоги отходили на второй план — мысли на тему того, был ли отказ от поэтического вечера правильным решением, посещали его всё реже.              Когда Слава оказался у стола, чтобы сообразить себе четвёртый по счёту коктейль, к нему подошла какая-то девушка — видел он её впервые.              — Привет, — дружелюбно поздоровалась она, встала сбоку, прислонившись бедром к краю столешницы и протянула ему руку. — Арина.              Слава улыбнулся и сжал её миниатюрную ладонь в своей. Прекрасно, знакомство с миловидной девушкой — это то, что было ему нужно.              — Слава.              — Очень приятно, Слава, — кивнула она и покрутила в руках стакан. Судя по цвету содержимого, в нём было вино из одной из коробок, что стояли на тумбе.              — И мне, — отозвался Слава, прежде чем закончить со своим коктейлем. — Одна пришла?              — С подружкой, — ответила Арина. — Но она подцепила себе какого-то парня и ушла с ним.              — Вот как, — хохотнул Слава. — А ты почему никого не подцепила?              — Я не сплю с парнями на вписках, — фыркнула Арина. — Мне нравится просто общаться.              Она пожала плечами и отпила немного вина. У неё были прямые чёрные волосы, что едва касались плеч, и яркие зелёные глаза. Невысокая — ростом около ста шестидесяти сантиметров, может, чуть больше, — худая, с минимальным количеством косметики, одетая в короткое чёрное платье, закрытое сверху, выглядела она готично, но при этом невероятно изящно.              — С какого ты факультета? — поинтересовался Слава.              — Дизайна, — сказала она. — А ты?              — Да ладно? — не поверил Слава. — Сашу Миронову знаешь?              — Да, она моя однокурсница, — улыбнулась Арина. — Правда, мы на разных потоках. А что?              — Моя подруга, — хмыкнул Слава.              — О, правда? А вы с ней…              — Нет, — перебил её Слава и отрицательно покачал головой. — Мы просто друзья. У неё есть парень.              — Я поняла. А ты, между прочим, так и не ответил, Слава, — деликатно напомнила ему Арина.              Разговор с ней шёл легко и непринуждённо. Арина оказалась интересной, и проблем с чувством юмора у неё не было. Она много говорила о любви к абстрактному экспрессионизму — в частности, к Джексону Поллоку — и родившемуся следом за ним в качестве ответа поп-арту. Слава, конечно, в изобразительном искусстве разбирался так себе, но то, как о нём говорила Арина, в сочетании с на удивление уместными туалетными шутками, ему нравилось. Он даже неоднократно ловил себя на мысли, как классно было бы с ней переспать, однако сразу после приходил к тому, что ещё более классно было бы узнать её телефон, написать и попробовать увидеться ещё раз — на трезвую голову.              Так он и сделал — аккурат тогда, когда она сообщила, что ей пора идти к себе. Время стремительно близилось к часу ночи. Номером она охотно поделилась. И его номер тоже записала.              Слава ушёл немногим позже — правда, без Вани, поскольку тот намеревался тусоваться до утра. В их квартире было пусто — Миша последние несколько дней не появлялся, а Андрей снова уехал к кому-то из друзей. Бери и приводи кого хочешь, думал Слава. Да только приводить было некого.              Он улёгся на свою кровать прямо в одежде, зевая и потягиваясь. Взял телефон и проверил уведомления — в нескольких чатах одновременно кипела жизнь. Руки сами потянулись к диалогу с Мироном Яновичем. Тот был в сети минуту назад. Интересно, как он провёл этот вечер? Позвал выпить кого-то другого? Другого студента? Или студентку? Действительно, общался ли он с девушками так же, как и со Славой? Занимался ли с ними дома? Наливал ли им вино? Зарывался ли пальцами в их волосы?..              Беспорядочный поток мыслей прервал входящий вызов. Слава вздрогнул. На экране высветилось фото Саши — так поздно они созванивались крайне редко.              — Да? — неуверенно произнёс в трубку Слава, нажав на кнопку ответа.              — Слава! — весело выпалила она. Голос у неё тоже был пьяный. — Не спишь?              — Нет, конечно, — усмехнулся он. — Что-то случилось?              — Нет, я просто соскучилась, — отбила Саша. — Весь в учёбе небось?              — Вообще-то, нет, — улыбнулся Слава. — Только что пришёл с общажной тусы. Как прошёл поэтический вечер?              — Очень круто! — отозвалась Саша. — Я поэтому тебе и звоню. Ты охренеть сколько пропустил.              — Да ну? — протянул Слава.              — Мы с организаторами и другими ребятами в кои-то веки выбрались после него в бар, — затараторила Саша. — Такое очень редко бывает!              — И кто там был? — поинтересовался Слава. На самом деле, его волновало, был ли там один конкретный человек. И он понятия не имел, почему.              — Да много кто! — выдохнула Саша. — Организаторы все. Несколько постоянников. Пара преподов.              — А Лёша? — спросил Слава. Однако на языке вертелось совсем другое имя. Это подбешивало.              — Нет, он уехал. Сказал, что устал, — хмыкнула Саша. — Мирон Янович тоже был, — будто прочитав его мысли, добавила она. — Короче, очень душевно посидели! Напились все до единого. В игры дебильные играли. В «Я никогда не…» Я лично не хотела знать об этих людях столько, сколько узнала сегодня!              Слава напрягся. Из динамика раздался звук входящего сообщения.              — Посплетничать хочешь? — ехидно уточнил он, прежде чем заглянуть в экран. Сообщение было от Арины.              — Для тебя пару секретиков не жалко, — хохотнула Саша. — Например, одна девочка сказала, что никогда не спала ни с кем из организаторов поэтических вечеров. И знаешь, кто выпил?              — Кто же?              — Мирон Янович! — в голосе её было слышно возмущение. — И Коля. Ладно Коля, там все девчонки — плюс-минус его ровесницы. Но Мирон Янович! Представляешь? Я вообще в шоке. Нет, я понимаю, что там все совершеннолетние, да и завтра об этом наверняка забудут, но…              А дальше Слава её не слушал. До него вдруг неожиданно начало доходить. Начало доходить, почему Мирон Янович вёл себя с ним не так, как вёл бы любой другой преподаватель, а ещё — почему Колю это задевало. Да, задевало, это было очевидно, как дважды два. Он ведь поэтому бросал на него, на Славу, косые взгляды, поэтому подошёл в курилке тогда. Поэтому задавал странные вопросы — будто пытался что-то выяснить. И, наконец, поэтому от их диалогов с Фёдоровым сквозило напряжением и недосказанностью.              Слава не мог себе это выдумать. Или мог? Осознание накатило так резко, что он вмиг протрезвел. Разум стал кристально чистым.              Что же тогда получалось? Мирон Янович был геем? Слава в это не верил — в его текстах порой проскальзывало пренебрежение к гомосексуальным контактам. Его точно интересовали женщины. Но и мужчины всё-таки интересовали не меньше? И Слава? А Славу он интересовал? Само собой. Но не в том же смысле. Или, возможно, в том?..              Вопросов в голове было столько, что она была готова просто-напросто взорваться. На сообщение Арины ему стало плевать.              14 октября, 2017 год. Санкт-Петербург.       — Джаз? — нехотя уточнил Слава. — Ты прикалываешься?              — Не прикалываюсь! — возмутился Ваня. — Какая разница, где бухать? А там живая музыка, вся хуйня…              — Блядь, нет, — простонал Слава. — Бухать два дня подряд — это перебор, Вань. Я не хочу стать алкоголиком в девятнадцать.              — Все в девятнадцать — алкоголики, — деловито заметил Ваня. — Особенно студенты.              — Особенно ты, — отбил Слава.              Пар в эту субботу у них не было, а потому проснулись они оба только в обед. Ваня, несмотря на то что припёрся в комнату лишь к четырём утра, прогромыхав всем, что попалось под ноги и тем самым его разбудив, чувствовал себя гораздо бодрее. Славе же хотелось накрыться тёплым одеялом и пролежать так весь день. И непонятно, в чём именно была причина, — в похмелье или в ночном разговоре с Сашей. Вероятнее всего, во втором.              Он поёжился. В общаге было тепло — отопление включили, — но его всё равно пробрала дрожь.              — Какой же ты скучный! — протянул Ваня. — Дядь, ты не бухал со мной миллион лет! Имею я право забрать у тебя два вечера вместо одного?              — Я хотел по учёбе что-нибудь поделать, — возразил Слава. Абсолютно неубедительно.              — Ага, конечно, — фыркнул Ваня. — Хотел бы — сто раз поделал бы. Не вижу в твоих глазах энтузиазма.              — Иди нахуй, — буркнул Слава. Он понимал, что Ваня был прав. Настроение делать домашку тоже напрочь отсутствовало.              В сущности, перспектива поехать в Police Station казалась не такой уж и плохой. Голова после вчерашних коктейлей действительно гудела, но Слава прекрасно знал, что достаточно выпить таблетку, и всё вмиг пройдёт. Странно было лишь то, что из всех баров Ваня выбрал тот, где вживую исполняли джаз. С другой стороны, такое поведение было для него вполне типично — от Вани можно было ожидать чего угодно. Да и это, пожалуй, было лучше, чем оставаться наедине со своими мыслями. Прошлым вечером сбежать от них у него не вышло, так что стоило попытать удачу снова.              В итоге он ломался не так уж и долго. Ваня оповестил его, что с ними пойдут двое их одногруппников. Слава против не был — в компании знакомых ребят должно было быть веселее.       Из общаги они выдвинулись в семь. Оставшееся время до этого Слава отдыхал, пообещав себе, что всё воскресенье потратит на учёбу. Что-то однозначно придётся отложить на неделю, но он решил, что это будет не особо критично. В конце концов, время от времени нужно было давать себе отдыхать по-человечески. Как студенту второго курса.              Police Station не представлял из себя ничего примечательного: небольшой зал, выполненный в классическом стиле, с расставленными по периметру столами — рассчитанными на разное количество людей — и сценой в дальней части. К моменту, когда они зашли внутрь, гостей было довольно много — все столы оказались заняты. Ваня, естественно, ничего им не забронировал, так что пришлось довольствоваться парой свободных стульев возле бара.              Вскоре к ним действительно присоединись ребята из группы — Гена и Федя. Слава, в целом, тепло с ними общался, но, как и Ваня, делал это в стенах университета. Между собой те дружили куда ближе.              — Вообще, это я как-то подкинул идею сходить сюда, — перекрикивая гул, сказал Гена в ответ на Славино замечание о том, что оторваться в подобном месте будет сложно. — Но забыл о ней. А Ваня, видимо, вспомнил.              — Если что, мы всегда можем свалить в нормальный бар, — подхватил Федя. Слава отмахнулся и заказал себе пиво.              Контингент был, конечно, приличнее, чем на общажной вписке, но впечатления не производил — в большинстве своём это были официально одетые мужчины, которые пришли в компании своих дам. Молодёжь тоже присутствовала, но в меньшем количестве. Понять настроение этого места было тяжело — кто-то смеялся за разговорами, кто-то понуро таращился в одну точку — судя по всему, оказавшись здесь не по своей воле, — а кто-то, как и Слава, рассматривал присутствующих. Однако все явно ждали выхода артистов — каких-то локальных джазовых групп.              Единственный плюс, который Слава успел отметить, — это относительно недорогой алкоголь. Первый стакан он осушил практически залпом.              — А говорил, что бухать не хочешь! — завопил у него над ухом Ваня и с чувством хлопнул его по плечу. Хлопок пришёлся аккурат на последний глоток, и Слава невольно закашлялся.              — Блядь, Вань, — выругался Слава. — Совсем еблан?              — Молодой человек! — проигнорировав его, обратился Ваня к бармену. — Налейте мне то же, что и у него, — попросил он и указал на Славу. А после — снова на него посмотрел. — Да ладно, тут клёво. Мало того, что бабок много не сольём, так ещё и над старичками поугораем.              — Хорошо, что мы давно знакомы, а то я решил бы, что ты объебался, — хмыкнул Слава и повторил свой заказ.              Не такие уж и старички их окружали — на вид многие посетители были плюс-минус возраста Мирона Яновича.              Мирон Янович. Его образ возник в голове сам по себе. Слава смотрел на сцену, на которой суетились техники, а видел перед собой бритую макушку, огромный нос и вопросительно вскинутую бровь. А ещё — пронзительный взгляд. И татуировку на шее. Проклятую татуировку.              Слава резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. Наконец, на сцену поднялась первая группа — в состав её входили двое парней и молоденькая девушка. Солистка, похоже, — в этом он убедился, когда она взяла микрофон.              Внимание зрителей устремилось прямиком к ним. Слава сделал два больших глотка пива. И едва не подавился во второй раз, когда заметил за столиком возле сцены знакомое лицо. Это было невозможно. Не здесь и не сейчас. Ему привиделось — такие совпадения бывали исключительно в кино.              Впрочем, чем дольше Слава приглядывался, тем чётче осознавал, что если у него действительно были такие реалистичные галлюцинации, то это было весомым поводом обратиться к мозгоправу, потому что крыша у него ехала основательно. Нет, он не ошибся. Это был Мирон Янович. Более того, сидел он там не один, а с весьма симпатичной русоволосой девушкой — примерно ровесницей, — с которой мило беседовал и то и дело над чем-то смеялся.              Они не выглядели так, будто познакомились только что. Они пришли сюда вместе. Слава понял это моментально. Чёрт знает, как именно, но понял. Внутри всё неприятно сжалось.              Пиво в стакане закончилось. Рядом снова возник Ваня.              — Всё нормально? — обеспокоенно поинтересовался он. — Ты что-то бледный какой-то.              — А? Да, — соврал Слава. — Всё супер.              Ровно в эту секунду заиграла музыка. Ваня коротко свистнул музыкантам, выражая поддержку. Некоторые другие гости сделали то же.              Казалось бы, нужно было радоваться. У Мирона Яновича была дама сердца, а это означало лишь то, что Славе больше не стоило переживать насчёт их общения и что тот не рассматривал его как сексуальный объект. Вот только рад он не был. И то, что происходило между Мироном Яновичем и этой девушкой, волновало его куда больше этого факта.              — О, это Мирон Янович твой, что ли? — перекрикивая музыку, спросил Ваня. Славу передёрнуло. Не его. Ни разу не его. — Прикольная у него девчонка, слушай.              — Ага, — процедил сквозь зубы Слава. — Есть такое.              — Ты вроде говорил, он один живёт, — не унимался Ваня. — Недавно встречаются, похоже, да?              Слава ощутил внезапно подступившую волну раздражения. В горле встал ком. Огромный, отвратительно мерзкий ком.              — Я ебу, что ли? — выплюнул Слава. — Я её впервые вижу. И мне вообще похуй, Вань, честно.              Последнее он сказал, скорее, себе, чем Ване. И это, судя по всему, было тем ещё враньём. Ваня уставился на него растерянно.              — Ладно, — отозвался он. — Что ты сразу бесишься-то? Сам мне про него пиздел без умолку, мне теперь интересно, может.              Славе было гадко. От вида довольного Фёдорова, от самого себя и от того, что деться он никуда не мог. А больше всего на свете хотелось по щелчку пальцев оказаться где-нибудь в другом месте. И желательно без всех этих мыслей.              Он собирался было заказать третье пиво, как Мирон Янович обернулся. И посмотрел точно ему в глаза. Слава замер. Выдавил из себя смущённую улыбку и нервно сглотнул.              А после — Слава всё-таки нашёл в себе силы отвернуться к бару. Руки тряслись. Господи, и почему он так волновался? Ничего страшного ведь не случилось, так в чём было дело?              Гена и Федя увлечённо беседовали о чём-то. Слава же ждал пиво, не обращая внимания ни на музыку, что явно стала громче, ни на картинно пританцовывающего рядом Ваню, ни на пристальный взгляд Фёдорова, который ощущал чуть ли не физически. Бред какой-то. Наверное, он просто хотел думать, что Мирон Янович на него смотрит. А в реальности это было не так, потому что…              — Слава? — за спиной раздался знакомый голос, а на плечо легла тёплая ладонь. Слава вздрогнул и неаккуратно двинул рукой, едва успев удержать стакан, который бармен любезно поставил перед ним на стойку.              — Да что у вас за привычка такая — подкрадываться? — прошипел он, развернувшись к Мирону Яновичу.              — Не хотел тебя пугать, — улыбнулся тот. Только сейчас Слава заметил, что на нём была куртка. — Решил подойти поздороваться. Раз сам не подходишь, — добавил он и ухмыльнулся. Нехорошо ухмыльнулся.              — Вы вроде и без меня не скучаете, — бросил Слава и покосился на русоволосую девушку, которая сидела на том же месте. Тон его, должно быть, звучал пренебрежительно.              — Не скучаю, — прищурившись, кивнул Мирон Янович. — Но всё же. Пойдём покурим?              — А как же дама? — зачем-то решил спросить Слава. Будто ему не было плевать на эту даму сто тысяч раз.              — А я её предупредил, — отбил тот. И легко подтолкнул его в сторону выхода. Пиво пришлось оставить.              — Я скоро, — напоследок бросил Слава Ване, который пялился на них с плохо скрываемым интересом. — Покарауль пиво.              — Ага, давай, — отозвался Ваня и отсалютовал ему стаканом.              Слава поспешно забрал куртку из гардероба — Фёдоров любезно его подождал. Снаружи было несколько компаний — все они курили и громко смеялись, а потому, не сговариваясь, они оба двинулись дальше. Остановились за углом — там, где было безлюдно.              — Ты вчера не пришёл, — констатировал Мирон Янович. — Почему?              — Это допрос? — невозмутимо вернул вопрос Слава. Мандраж никуда не делся. Смотреть Фёдорову в глаза отчего-то было невероятно сложно, так что он потянулся за сигаретой. Щёлкнул зажигалкой и затянулся. Мирон Янович повторил его действия следом.              — Это интерес, — пожал плечами он. — Так почему?              — Дела были, Мирон Янович, — соврал Слава. Фёдоров смотрел, а он всё не решался вернуть ему взгляд. Это нервировало ещё больше.              — Дела, значит, — протянул тот. — Что ж, очень жаль.              — С чего? — фыркнул Слава. Тон Фёдорова его выводил. Практически так же сильно, как непонимание собственных чувств. Тот снова загнал его в угол, и Слава понятия не имел, что делать и что говорить. От лёгкости, что сквозила в их разговорах раньше, не осталось ничего. — Я не понимаю, чего вы от меня хотите? Вы бросили свою девушку, чтобы привести меня сюда и узнать, по какой причине меня не было на поэтическом вечере? Серьёзно?              Лучшая защита — это нападение. Простая истина. Вот только от чего именно Слава пытался защититься — не было ясно даже ему самому.              — Вера — моя подруга, — поправил его Мирон Янович. Словно это имело значение. Впрочем, внутри, как ни странно, отлегло. — Мне показалось, это связано со мной.              — Не слишком ли много вы о себе думаете? — возмущённо выдал Слава и закатил глаза. Отвратительно, потому что Мирон Янович попал в точку. И, судя по всему, прекрасно об этом знал.              — Вряд ли, — так же спокойно отозвался он и шагнул ближе. А до Славы вдруг дошло, что сам он прижимается спиной к стене. И отступать ему некуда. Но, если честно, не особо-то ему этого и хотелось. — В понедельник ты сбежал. Назвать это иначе я не могу.              — Мне было пора ехать, — постаравшись придать своему голосу твёрдости, возразил Слава. Получилось дерьмово. Мирон Янович и вовсе это проигнорировал.              — А сейчас в баре посмотрел так, будто я предатель какой-то, — хмыкнул он, продолжив говорить. — Скажешь, что это совпадение?              С этими словами он вскинул голову, не оставляя Славе шансов на то, чтобы отстраниться.              — Так и есть, — кое-как сохраняя остатки самообладания, выпалил Слава. Голова закружилась.              Мирон Янович подошёл вплотную, гораздо ближе, чем в тот раз после посиделок в «Старых конях» на Сенной площади. И, несмотря на промозглую осеннюю питерскую погоду, Славу бросило в жар.              — Посмотри на меня, Слава, — уже тише, хрипловатым голосом попросил он. И Слава, наконец, осмелился. Опустил голову и встретился с нечитаемым взглядом светло-голубых глаз.              Все мысли из головы вышибло разом. Лицо Фёдорова было в нескольких сантиметрах от его собственного, и эта близость Славу отнюдь не ужаснула. Напротив, она показалась ему жутко привлекательной. До дрожи.              Кожу опалило тёплым дыханием. Слава поплыл. Жар стал медленно расползаться по телу и постепенно собираться внизу живота. Лицо вспыхнуло. А Слава отдался моменту. Потому что теперь Фёдоров смотрел на него голодно. По-настоящему голодно. И вжимал его в проклятую стенку.              — Что вы… — едва слышно заговорил он, однако всё закончилось так же быстро, как и началось.              — Славя-я-ян! — из-за угла раздался вопль Вани. — Ты куда пропал, а?              Осознание происходящего накатило резко. Его будто облили ледяной водой. Мирон Янович тут же отпрянул. На лице его читалось невозмутимое спокойствие. Слава же таращился на него с изумлением. Сигарета тлела на земле. Он и не заметил, как она выпала. Рядом с ней валялась сигарета Мирона Яновича. Сколько вообще прошло времени?              Дыхание сбилось. Слава потёр лицо руками. Во что он вляпался?              — Ответь другу, — сказал Фёдоров, прежде чем достать новую сигарету и закурить. Как ни в чём не бывало.              — Я тут, — нашёл в себе силы отозваться Слава. Послышались неспешные шаркающие шаги.              — О, — улыбнулся Ваня, когда обнаружил их. — Здра-а-авствуйте, — вальяжно выпалил он и протянул Мирону Яновичу руку. Познакомиться в баре они не успели. — Слава о вас рассказывал. Меня Ваня зовут, я его лучший друг.              — Не сомневаюсь, — хохотнул Фёдоров и сжал его ладонь в своей. Слава был готов провалиться сквозь землю. — Очень приятно, Ваня. Мы со Славой поболтали немного, но мне пора идти. Хорошего вам вечера, ребята.              — И вам! — воодушевлённо бросил ему Ваня.              Мирон Янович сделал глубокую затяжку и сделал было шаг в сторону, однако в последний момент остановился и аккуратно — почти ласково — похлопал Славу по плечу.              — До понедельника? — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал он.              — До понедельника, — скрипнув зубами, ответил Слава и проводил его взглядом. А после — так же глубоко затянулся.              И самое поганое заключалось в том, что сказано это было далеко не из вежливости. Потому что Слава знал, что придёт.              31 января, 2016 год. Санкт-Петербург.       Восторга по поводу своего дня рождения Мирон не испытывал уже давно, а потому праздновал его больше из желания провести время в близком кругу, нежели получить внимание к своей персоне. На этот раз он удачно выпал на воскресенье, что стало отличным поводом собрать ту же компанию, в которой он отметил Новый год, — Ваня, Ян и Витя согласились приехать на выходные из Москвы, чтобы присоединиться к остальным. Так что отмечать они начали ещё в субботу вечером. Вера порадовать своим присутствием не смогла — а Мирон её звал, несмотря на то что никаких обязательств друг перед другом у них по-прежнему не было, — однако впоследствии пламенно поздравила его по телефону. В целом, этого оказалось достаточно.              В Blackwood на Петроградской они провели почти всю ночь. Это был типичный шотландский паб, и, вообще-то, Мирон планировал просидеть там от силы пару часов и предложить ребятам переместиться в какое-нибудь другое заведение, но они так душевно разговорились, что на то, где именно они находились, стало как-то плевать. Разошлись в итоге только к четырём утра. Мирон приехал домой пьяный и абсолютно счастливый, и, сложив все полученные подарки в угол и пообещав себе разобрать их следующим вечером, завалился спать.              На этом торжество не закончилось — в воскресенье к полудню все снова собрались вместе. Но, поскольку ребят из Москвы ждал «Сапсан», они в основном гуляли — погода, как ни странно, была комфортная, практически весь день светило солнце.              На самом деле, Мирон выбирался куда-то вот так крайне редко — рутина не особо позволяла, да и любой, даже самый красивый город, переставал удивлять по мере того, как он к нему привыкал. С Питером у него вышло точно так же — при всей безграничной любви, — а потому такого рода вылазок ему не хватало, чтобы замедлиться и полноценно им насладиться. И даже самые заезженные места, вроде Исаакиевского собора или Дворцовой площади, снова начали казаться совершенно волшебными.       Перед тем как проводить ребят на Московский вокзал они всё-таки выпили — по чуть-чуть, но, тем не менее, этого хватило, чтобы расслабиться. Уже сидя в такси, Мирон по второму кругу листал все полученные поздравления — их было так много, что ответить в течение дня он просто-напросто не успел. А ещё — не успел подумать, что среди них не было поздравления от Коли. Потому что внезапно наверху высветилось новое — от человека, от которого Мирон в этот день ждал внимания меньше всего.              Пьяный мозг сыграл с ним злую шутку, вдруг окунув в воспоминания, к которым Мирон не имел ни малейшего желания возвращаться. Две тысячи одиннадцатый год, Оксфорд, выпускной. Тогда все изрядно нажрались, а ему ещё и подсыпали что-то в стакан. После той ночи он не помнил почти ничего с момента, как пригубил второй коктейль, до момента, пока не очнулся в руках своего преподавателя. Того самого, в которого был совершенно по-идиотски влюблён и который вымотал его до такой степени, что желание вздёрнуться в один прекрасный день Мирон поборол, разве что, чудом.              Но и те воспоминания были расплывчатыми. От них веяло животным страхом и такой жуткой беспомощностью, что от одной попытки минимально визуализировать произошедшее Мирон невольно поморщился. А после — заблокировал экран, не став ничего отвечать. В конце концов, они не общались с тех пор, как Мирон вернулся обратно в Россию, и жил ведь он как-то все эти годы, а значит, спокойно проживёт и дальше.              Однако, и о Коле этим вечером вспомнить ему всё-таки пришлось. Точнее, тот сам дал о себе знать, когда Мирон вышел из такси и обнаружил его возле своего подъезда. Сидящего на лавочке и дрожащего от холода. Сколько он проторчал на ней вот так, оставалось только гадать. Мирон, надо признаться, был искренне шокирован. Мрачные мысли отошли на второй план, но злиться на пьяную голову желания не было.              — Добрый вечер, Мирон Янович! — выпалил Коля и поднялся с места. В руках у него был какой-то свёрток, по форме напоминавший книгу. — С днём рождения!              — Привет, — отозвался Мирон и окинул его с ног до головы. — Спасибо. А что ты тут делаешь, позволь узнать?              — Как что? Вас жду, — хмыкнул Коля.              — А адрес ты мой где взял? — нахмурился Мирон. Был бы он трезвым — инстинкт самосохранения уже вовсю забил бы тревогу. Но он ощущал лишь лёгкое негодование.              — Ой, давайте без этого! — улыбнулся Коля. — Какая разница? Я же не набросился на вас с ножом.              — Вот уж спасибо, Коля, — отбил Мирон.              — Да и подъезды у вас такие, что там не спрячешься, — продолжил тот. — Я заходил погреться разок с кем-то, но потом мне стало жарко. Топят жёстко. Дома у вас так же, наверное?              — Не жалуюсь, — протянул Мирон.              — Пустите проверить? — невозмутимо попросил вдруг Коля.              А Мирон, абсолютно непонятно чем ведомый, ответил ему:              — Да, можно. Почему нет?              И с этими словами двинулся к входной двери. Мысли путались. В эту секунду ему, если честно, было плевать на Колю. Может, его психика просто защищала себя после злосчастного сообщения от призрака прошлого, не давая ему остаться наедине с самим собой, а может, это было банально невежливо — не напоить чаем замёрзшего пацана, прождавшего его на улице. Но, по правде говоря, первый вариант звучал более правдоподобно. Потому что на вежливость Мирону тоже было плевать.              Когда они расправились с верхней одеждой, Мирон кивнул в сторону кухни. Коля неловко улыбнулся и, окинув беглым взглядом прихожую, двинулся туда. Пьяным он не был. Мирон последовал за ним.              — У меня для вас подарок, — снова заговорил он и принялся разворачивать свёрток.              — Попробуй, удиви, — лениво хохотнул Мирон и подошёл к чайнику. — Чай будешь?              — Если можно, — ответил Коля. — Мне зелёный.              — Без проблем, — кивнул Мирон и включил его. А после — полез в шкафчик за, собственно, чаем.              — Так вот… — не унимался Коля. Когда Мирон повернулся, упаковочная бумага лежала на столе. А в руках у него действительно была какая-то книга. Обложка её не была Мирону знакома. — Мы с вами много говорили о поэзии. И я собрал стихи, которые вам нравятся, вместе и напечатал. И добавил туда некоторые, которые лично у меня ассоциируются с вами. Держите.              Он протянул подарок Мирону. Тот взял книгу в руки с удивлением. Вообще-то, это было оригинально. И Мирон даже искренне обрадовался бы, если бы подтекст происходящего не был таким дерьмовым. Но внимание Коли, как ни крути, неслабо ему льстило. А потому он улыбнулся — пьяно, но вполне искренне.              — Вот это ты запарился, — констатировал он и стал перелистывать страницы. Чайник шумел всё громче. Коля опустился за стол. — И потратился. Теперь мне стыдно, что сам я ничего тебе не подарил.              Это, конечно, было враньём. Стыдно ему не было.              — Нет-нет! — тут же возразил Коля. — Даже не думайте об этом, Мирон Янович. Это ведь моё решение — сделать подарок. Я очень рад, что вам нравится. Мне достаточно и этого.              — Точно? — хмыкнул Мирон и отвернулся, чтобы избежать зрительного контакта.              — Ну, почти, — усмехнулся Коля. — Вы и сами знаете.              Отвратительно, но Мирон видел в Коле себя. Маленького, глупого и до одури влюблённого — вряд ли порыв переспать с ним был единственным, что так отчаянно Колей двигало. И это было страшнее всего. И именно это Мирона и отталкивало. И дело было не только в продиктованном порой просыпающимся альтруизмом нежелании навредить, которое он именовал принципами, но и в страхе даже косвенно вернуться к той боли, которую он испытал однажды.              Мирон избегал её всеми возможными способами. Как смешно, что она сама его настигла — одним неожиданным поздравлением. А ведь до этого таких поздравлений Мирон не получал. И сам не писал, пусть и порывался. Всё твердил себе, что нужно уметь прощать и что все обиды давно забыты. Нет, ничто не забыто. Как оказалось.              Мирон разлил кипяток по чашкам. Чай заварился, и он поставил одну из них перед Колей.              — Да, знаю. А ты знаешь мой ответ, — стараясь придать своему голосу как можно больше колючей холодности, сказал он. — Но за подарок спасибо.              — Не уверен, — осторожно произнёс Коля, выдержав короткую паузу. — Вы ведь позвали меня к себе.              — И что ты напридумывал? — вскинул бровь Мирон. Голос его звучал нараспев — он и сам слышал, — видимо, алкоголь делал своё дело.              Коля помолчал. Отхлебнул чай, прикрыл глаза и тяжело вздохнул.              — Знаете, мне хочется сказать какую-нибудь глупость, — улыбнулся Коля. Он был удивительно спокоен для человека, которого в открытую отшивали не в первый раз. — Парни в универе часто рассуждают на тему того, что если они сделали девушке подарок и она его приняла, то они могут на что-то с ней рассчитывать. И даже что-то требовать. Бред, не так ли?              — Ещё какой, — выдал Мирон. — В любом случае, я не девушка.              — Я знаю, — хохотнул Коля. — Но они меня не очень-то интересуют. А я всё равно об этом вспомнил.              Мирон, последовав его примеру, тоже отхлебнул чай. Между ними снова повисло молчание, и на этот раз оно было по-настоящему напряжённым. Вот только напряжение это приобрело какой-то иной характер. А какой, Мирон понял не сразу.              За стол он так и не сел.              — Я не отказываюсь от слов, сказанных тебе тогда в универе, — как можно более доходчиво попытался изъясниться Мирон. — И любой другой человек на твоём месте…              — Мирон Янович, — внезапно перебил его Коля. — Мне плевать, что сделал бы любой другой человек.              Он вскочил с места и оказался рядом. И прижался к его, Мирона, губам — смело и бесцеремонно. Всего на пару секунд.              Но этого вполне хватило. Мирон не понял, как его переключило. Но случилось это молниеносно — будто по щелчку. И вот он отпустил себя, принявшись самозабвенно целовать Колю в ответ. И это вдруг стало так легко, что если бы его спросили, почему он противился столько времени, то он не нашёл бы ответ. По крайней мере, не сейчас. Не тогда, когда вместо того, чтобы ощутить ту боль, которой он так боялся, он почувствовал, что может ей управлять.