Вектор строк

Дважды в реку за секунду:

Весна, лето, будто вьюга

Застелила мне дорогу;

По следам не выйти к югу.

По колени весь в снегу я;

Кто я? Где я? И откуда?

Вокруг только снег и кровь,

И снег, и кровь, и снег, и кровь.

— «Солнечная сторона», Loqiemean

      16 октября, 2017 год. Санкт-Петербург.       Слава переживал. С вечера субботы и до конца дня понедельника он практически всё время думал лишь о том, что произошло в Police Station. Он уже успел забыть, каково это — быть зацикленным на чём-то до такой степени, что сил не оставалось больше ни на что. А потому на этот раз подготовка к занятию с Мироном Яновичем далась ему ещё тяжелее, чем в прошлый раз. Особенно стихотворение — тот задал ему выучить The Garden of Love Уильяма Блейка. Оно было гораздо короче и объективно проще, чем Funeral Blues, однако Слава так и не смог запомнить всё, а потому запнулся даже на сто пятидесятой попытке прочитать его наизусть.       Из университета Слава вышел позже обычного — после шести ему пришлось остаться, чтобы встретиться с научником и обсудить будущую курсовую, из-за чего занятие пришлось сдвинуть на восемь. Мирон Янович заверил его, что ничего страшного в этом нет, но Слава всё равно нервничал. Впрочем, нервозность его, скорее, была связана не столько с вынужденным переносом, сколько со всеми недавно произошедшими событиями. Так что от Озерков до уже знакомого дома он брёл не в лучшем расположении духа.       На улице тоже было весьма уныло: под ногами хлюпала грязь, а с неба падали редкие, но крупные капли дождя. На Выборгском шоссе образовалась пробка — ряды автомобилей буквально застыли. Кто-то сигналил, кто-то пытался схитрить, а кто-то смиренно ждал, когда час пик закончится и можно будет спокойно ехать дальше. Людей вокруг было мало. Всё это создавало атмосферу под стать его настроению.       Фёдоров оказался привычно приветлив, однако Слава чувствовал напряжение. У него вообще было ощущение, что он не переставал его чувствовать с момента их разговора за баром. И хорошо бы сделать вид, что ничего не случилось, да только он так не умел.       — Не замёрз? — заботливо поинтересовался Мирон Янович, закрыв за ним дверь. Слава отрицательно покачал головой.       — Нет, спасибо, — отозвался он. — Но от чая не откажусь.       Квартиру он осматривал пристальнее, чем обычно. Можно было списать это на ряд разных причин, но на деле причина была одна: Слава пытался обнаружить где-либо женские вещи. Или, если быть точнее, вещи той самой Веры, которая сидела рядом с Мироном Яновичем за одним столом в субботу. Тот, конечно, уточнил для Славы, что она его подруга, но верилось в это с трудом. С другой стороны, вероятно, следовало задуматься не столько о том, почему Славу это волновало, сколько о необходимости этого уточнения со стороны самого Фёдорова.       — Что высматриваешь? — буднично поинтересовался Мирон Янович, показавшись на пороге кабинета. Слава вздрогнул.       — А? — растерянно переспросил он. — Да ничего. Задумался просто.       — Надеюсь, о Уильяме Блейке, — хмыкнул Фёдоров и поставил на стол две чашки с чаем, прежде чем опуститься на место рядом. Слава откинулся на спинку стула и вздохнул. — Получилось выучить стих?       — Ага, — нервно усмехнулся Слава. — Почти.       — Неужели этот оказался сложнее? — недоумённо поинтересовался Мирон Янович. — Или в чём дело?       — Да не то чтобы, — отмахнулся Слава. — Просто с концентрацией внимания какие-то проблемы. Не страшно. Я в любом случае попробую его прочитать.       Мирон Янович задержал на нём взгляд. Не такой, как обычно, а похожий на тот, каким он смотрел тогда, в субботу. Голодным, едва ли не жадным. Более подходящих слов в голову не приходило. Длилось это неприлично долго — он будто сканировал Славу, — и последний испытывал от этого совершенно дикую смесь страха и воодушевления. И хуже всего было то, что природу ни того, ни другого чувства Слава объяснить не мог, но, тем не менее, сердце у него отчего-то всё равно забилось чаще. А ещё — вдруг стало тяжело дышать.       Господи, да что Фёдорову было нужно? И почему Слава волновался, как подросток перед первым сексом?       — Слава, ты не заболел? — голос Мирона Яновича прозвучал обеспокоенно. А взгляд снова стал обычным. — Ты бледный.       Может, Славе это всё-таки мерещилось? С другой стороны, если в прошлый раз неадекватное восприятие чужой близости можно было оправдать алкогольным опьянением, то сейчас он был трезв.       — Нет-нет, — ответил Слава. — Всё нормально. Я выйду в туалет, можно? — попросил он.       — Конечно, можно, — кивнул Мирон Янович. — Если что-то не так — скажи.       Слава поднялся на ноги и вышел из кабинета. Сказать? А что он, собственно, мог сказать? Что в субботу невольно приревновал его к Вере? Что сейчас бесстыдно пытался высмотреть её следы в его квартире? Что, в конце концов, Фёдоров, судя по всему, был прав, и Слава…       Нет, такого просто не могло быть. Тряхнув головой, он закрыл за собой дверь. Туалет был совмещён с ванной, так что Слава сразу кинулся к зеркалу. Опёрся ладонями о раковину, внимательно посмотрел на своё отражение. Вроде ничего не изменилось — разве что, на душе было гадко. Он открыл воду, наклонился и несколько раз плеснул в лицо холодной водой. Мандраж начал постепенно отпускать.       Слава выпрямился. Мельком взглянул ещё раз, тяжело вздохнул и хотел было уходить, как внезапно зацепился взглядом за вещицу на одной из полок. Помада. Это была помада.       Противный ком вернулся как по команде, и Слава тут же схватил её с полки. Открыл колпачок и слегка крутанул — она была ярко-красная. Помада Веры. Точно такая же красовалась на её губах в Police Station — она бросалась в глаза даже при приглушённом освещении. И Слава обязательно спросил бы себя, почему он так отчётливо это помнил, однако ему резко стало не до этого. В предыдущие разы никакой помады здесь не наблюдалось — он был в этом уверен. А следовательно, Вера ночевала у Фёдорова. И наверняка не только — разумеется, они ведь два взрослых человека, явно близких, а потому ничто, в сущности, не мешало им друг с другом спать.       Слава гулко сглотнул. Давно забытое чувство стремительно заполняло его грудь. И стоило, наверное, выдохнуть, дать себе минуту и отрефлексировать его, но Слава не стал этого делать. Вместо этого, поставил помаду на место и, не став даже для вида смывать унитаз, двинулся обратно в кабинет.       Мирон Янович спокойно его ждал, уткнувшись в ноутбук.       — Классная помада в ванной, — бросил Слава, усевшись на своё место. — Часто пользуетесь?       О том, как это выглядело со стороны, он не думал. Это было настоящее помутнение, но сидеть и дальше делать вид, что происходящее между ними его не волнует, не было ни малейшего желания. А тем более — заниматься при этом английским. Плевать Слава хотел и на Уильяма Блейка, и на формы глаголов — всё равно в голове была путаница и запомнить что-либо полезное он не смог бы. А с причинами того, что творилось у него внутри, он пообещал себе разобраться позже.       Мирон Янович оторвался от экрана и повернулся к нему. На лице у него застыла ухмылка.       — По субботам, а что? — невозмутимо отбил он. — Тоже попробовать хочешь? Мне не жалко.       — Я похож на пидора? — огрызнулся Слава. Вопрос этот, впрочем, был адресован, скорее, самому себе, чем Фёдорову.       — А я?       Диалог решительно не клеился. Мирона Яновича происходящее забавляло, в то время как у Славы уже вовсю полыхало лицо. Он с роду не поверил бы, что какая-то помада, обнаруженная дома у репетитора по английскому, так сильно его встревожит.       — Это вашей подруги, да? — спросил он. — Той самой?       — Позволь узнать, почему это так важно? — усмехнулся тот. Мирон Янович вёл себя как ни в чём не бывало, и это не укладывалось у Славы в голове. Будто это вовсе не он пытался поцеловать Славу всего пару дней назад. Пытался же? Да, однозначно.       — Я не… — хотел было начать оправдываться Слава, но слова застряли в горле. Какое дерьмо.       — Ты не можешь разобраться, — подхватил Фёдоров. — Я прав? Ты ревнуешь, но боишься в этом признаться. И мне, и себе самому. Всё так, Слава?       — Да идите вы нахуй! — опешив от такой прямоты, выпалил Слава. Он и не заметил, что его начало потряхивать. Зато заметил Мирон Янович, которого его грубость не впечатлила.       — Присядь, пожалуйста, — ровным тоном попросил он, а сам снова поднялся на ноги. — Боюсь, чаем тут дело не обойдётся.       — Класс, — констатировал Слава. — Вы реально меня спаиваете, просто пиздец.       — Я хочу тебе помочь.       — Вот уж спасибо, — процедил Слава.       Мирон Янович не ответил, молча удалившись из комнаты. А Славе, кроме как ждать, ничего, в общем-то, и не оставалось. Конечно, он мог забрать свой рюкзак и сбежать — и нервы его наверняка были бы намного сохраннее, — однако проблема заключалась в том, что сбегать он вовсе не хотел. Напротив, несмотря на разбушевавшуюся тревогу, ему было интересно, что произойдёт дальше. А может, он и так отлично это знал — просто хотел убедиться.       Вернулся Мирон Янович быстро — с открытой бутылкой вина в руках. Красного сухого — по традиции. Славе, в сущности, было плевать, что это за вино, но на этикетку он всё равно мельком взглянул — Lindeman’s. Возможно, стоило начать запоминать все эти странные названия — приобщился бы.       На столе материализовались бокалы. Мирон Янович их наполнил. Слава бесцеремонно схватил свой и выпил вино залпом. Моветон, но и чёрт с ним. По крайней мере, сейчас это не имело значения.       — Это Австралия, — оповестил его Мирон Янович и сделал пару глотков из второго бокала. Более медленных и вдумчивых. — Оно лёгкое, так что не сопьёшься.       Он улыбнулся, а у Славы внутри всё сжалось. Спокойнее ему не стало — он всё так же переживал.       — Очень интересно, — отозвался он. — Налейте ещё.       — Понравилось? — хохотнул Фёдоров. — Я рад.       С этими словами он выполнил просьбу. Вино красиво билось о стеклянные стенки. Слава покрутил бокал в руках.       — Спасибо, — кивнул он и припал к нему губами.       — Попробуешь прочитать мне стихотворение? — спросил его Мирон Янович.       — Вы серьёзно, что ли? — выдохнул Слава. До чего же его возмущал этот тон — словами не передать. Нет, не просто возмущал, а натурально бесил. Его бесило вообще всё: собственная ревность; то, как ловко Фёдоров его в ней уличил; путающиеся мысли; и, в конце концов, сраная красная помада там, в ванной. Но больше всего бесила возникшая из ниоткуда стена между ними. Та, которую Мирон Янович практически сломал в прошлый раз. И Слава не был уверен в том, что не хотел избавиться от неё окончательно. — Вы думаете, я хочу заниматься английским?       Тот помолчал. Допил вино и откинулся на спинку стула.       — А чего ты хочешь? — протянул Фёдоров. — Могу предложить почитать «Горгород». Как раз написал продолжение.       — Мирон Янович, — почти угрожающе произнёс Слава.       — Что?       — Вы… Как вы можете…       — Чего ты хочешь, Слава? — настойчиво повторил он вопрос.       Слава чувствовал, как всё его лицо заливается краской — до самых кончиков ушей. Мирон Янович смотрел на него в упор — строго, требовательно, так, будто Слава стоял у доски и не мог ответить на заданный вопрос по предмету. Вот только предмета их диалог не касался совсем, и ответить на реальный вопрос было выше его сил. Да и ответа у него не было. Но он всё же решил попытаться:       — В субботу за баром вы хотели меня… — Слава запнулся, нервно сглотнув. — Поцеловать?       Повисло молчание. Слава опустил веки, приготовившись к худшему. Ни вопросов, ни мыслей в голове не осталось — их сменил страх. Самый настоящий животный страх — перед неизвестностью. Господи, лучше бы он правда попытался прочитать злосчастное стихотворение.       Послышалось шуршание. Мирон Янович намеревался что-то сделать. Слава подождал ещё некоторое время, а после — наконец, распахнул глаза. И застыл. Мирон Янович стоял едва ли не вплотную к нему и внимательно смотрел сверху вниз. Слава забыл, как дышать.       — Да, — спокойно произнёс он. — Пожалуй.       Ответить Слава не успел. Чужое колено вдруг оказалось на его стуле — аккурат между его ног, а на нижнюю губу надавил большой палец. Слава смотрел в глаза напротив как заворожённый, не отстраняясь и не сопротивляясь, и очнулся лишь тогда, когда Мирон Янович наклонился вперёд и действительно его поцеловал.       Слава не испытал ни ужаса, ни чего-то, отдалённо его напоминающего. Наоборот, его внезапно накрыло волной такого сильного возбуждения, что спустя несколько секунд промедления он шумно выдохнул и подался навстречу. Мирон Янович целовал его напористо, агрессивно, но ощущалось это так хорошо, что Слава поплыл. Застонал ему в рот, придвинулся ближе и невольно потёрся промежностью о колено. У него начинал вставать. И осознание этого заставило покраснеть ещё сильнее.       Фёдоров отстранился. Ладонь его легла Славе на шею. Погладила, зарылась в волосы. Оттянула их. Слава поддался. Ему было жарко — до одури, — и в то же время он заметно подрагивал.       — Мирон Янович… — прошептал он.       — Встань, Слава, — перебил его тот. Гораздо более властным тоном, чем был до этого.       Слава послушно поднялся. Он таращился на Мирона Яновича неотрывно — тот тоже был возбуждён, но выглядел куда спокойнее. Славу это и поражало, и восхищало одновременно.       Вещи со стола исчезли сами по себе. В грудь упёрлась чужая татуированная ладонь, и Слава прислонился задницей к краю столешницы, прежде чем осторожно на неё присесть. Мирон Янович плавным жестом развёл его колени в стороны и устроился между ними. Посмотрел в глаза — таким взглядом, что умереть можно было — и снова поцеловал. И у Славы от этой жадности окончательно сорвало крышу.       Во всех последующих действиях отчёт он себе не отдавал. Как-то само всё получалось — на инстинктах. Двинуть бёдрами навстречу руке, опустившейся на член и погладившей через джинсы. Уткнуться носом в крепкое плечо Фёдорова, согнувшись, когда пальцы его забрались под ткань белья и начали размашисто дрочить. И, наконец, залезть под резинку его домашних штанов и самому прикоснуться к нему. И ощутить при этом лишь дикое желание спустить, но вместе с этим доставить ответное удовольствие.       А Мирон Янович его рот чуть ли не вылизывал — поцелуи вскоре стали совсем разнузданными: мокрыми и широкими. У Славы в висках стучала кровь, но остановиться было невозможно. Он подавался навстречу сильной ладони — далеко не такой мягкой, как женская — и двигал своей, подстраиваясь под заданный темп.       Ему хватило нескольких минут, прежде чем Мирон Янович ускорился. Провёл ещё несколько раз, и внизу всё напряглось. Перед глазами заискрило, Слава вцепился свободной рукой в край столешницы — крепко, так, что побелели костяшки пальцев — и, запрокинув голову, крупно вздрогнул и кончил с тихим стоном. По телу растеклась волна удовольствия.       В реальность его вернуло осознание того, что он по-прежнему сжимал член Фёдорова. Не дав себе ни секунды на раздумья, Слава возобновил движения, и тот его догнал, шумно выдохнув и качнувшись вперёд.       Время остановилось. Слава не знал, сколько они приходили в себя, однако, когда Мирон Янович достал из одного из ящиков салфетки, он почувствовал себя так неловко, что впору действительно было ретироваться. В конце концов, конечно, взял одну и вытер ей ладонь, но поднять взгляд при этом не решился.       Мирон Янович опустился на свой стул. Слава остался сидеть на столе — разве что, ширинку застегнул — и таращиться в пустоту. Они промаялись добрую половину занятия, так что начинать, видимо, смысла уже не было. Да и желания думать об английском стало ещё меньше.       Помедлив немного, он всё же встал на ноги и посмотрел на Фёдорова. Лицо его было на удивление безмятежным.       — Я, наверное, лучше пойду… — сказал Слава. — И я…       — Хочешь секрет? — вдруг выдал Мирон Янович, проигнорировав его.       — Давайте, — пожал плечами Слава.       — Ни с кем, кроме тебя, я не занимаюсь, — улыбнулся он. — Тебе было это интересно.       — Почему я? — слегка резковато отбил Слава, но тут же осёкся. Как-то само собой получилось, хоть вопрос и был вполне логичным.       — Разве о таком спрашивают? — хохотнул Фёдоров и посмотрел прямо ему в глаза. И по спине снова побежали мурашки.       И правда, спрашивают ли о таком? Если честно, ответ Славу очень интересовал, потому что он был в растерянности. Он понятия не имел, что должен чувствовать. Внутри было пусто, и это вызывало диссонанс. Будто тело его сочло произошедшее правильным, а вот мозг поверить в это не мог. Всю жизнь он западал исключительно на девушек, а Мирон Янович только что взял и пошатнул его картину мира.       Впрочем, только что ли? Если так подумать, к этому всё и шло. И Слава слукавил бы, если бы сказал, что не хотел этого и совсем не был готов. Боялся — да, ещё как. Но страх не отменял того, что его самого тянуло в ту точку, в которой они оказались. И как жить с этим дальше, он не имел ни малейшего понятия.       Нужно было проветрить голову — чем быстрее, тем лучше. Поэтому он взял рюкзак и принялся дрожащими руками складывать в него листочки с заданиями. Недопитый чай стоял на тумбе в стороне. Там же оказались и бокалы, и вино.       — Спасибо за гостеприимство, — буркнул Слава, окинув всё это взглядом.       — Было бы за что, — отозвался Фёдоров. — Ты точно хочешь уйти?       — Да, я всё равно не настроен заниматься, — закивал Слава. — Извините. Прочитаю стихотворение в следующий раз.       Он попытался выдавить из себя подобие улыбки. Получилось плохо. Вся эта ситуация казалась какой-то максимально глупой. Слава понимал, что решение уйти было не самым лучшим и, возможно, отчасти трусливым, но поделать с собой ничего не мог. Ему требовалось побыть наедине с собой.       — А, да, забыл сказать, — выдохнул Мирон Янович и потёр переносицу. — Я уезжаю в среду. На неделю. Поэтому следующее занятие тоже придётся пропустить. Но я пришлю тебе задания для самостоятельной работы, чтобы ты не растерял то, что мы уже наработали. Договорились?       После этих слов Слава испытал что-то между разочарованием и облегчением. И чувство это было жутко странным. Так же, как и его заинтересованность тем, куда именно Мирону Яновичу понадобилось уехать. Но озвучить это вслух он не решился.       — Договорились, — ответил он. А затем — закинул рюкзак на спину. Тело ощущалось ватным — то ли из-за оргазма, то ли из-за волнения.       — Деньги за сегодня платить не надо, — добавил Фёдоров.       — Хорошо, — отозвался Слава. — Как скажете.       Это было так комично — разговаривать об учёбе после того, как подрочили друг другу. В этот момент Слава задумался, что ему, пожалуй, повезло — если бы Мирон Янович преподавал на его факультете, он не смог бы смотреть ему в глаза на парах. Так что он был готов отказаться от мысли, что хотел бы у него учиться.       Как только дверь закрылась — Слава кинулся к лифтам как ошпаренный. На воздух. Ему срочно надо было на воздух.       20 октября, 2017 год. Санкт-Петербург.       Вся неделя прошла как в тумане. Зацикленность на Мироне Яновиче никуда не делась, только к ней добавилась ещё и рефлексия по поводу произошедшего в понедельник.       Тогда, покинув квартиру Фёдорова, Слава гулял ещё часа два, раздумывая обо всём. Причём шёл не по заранее известному маршруту, а куда глаза глядят — до тех пор, пока не понял, что приближается комендантский час в общаге. Тогда открыл в телефоне карты и добрёл до ближайшего метро — ночевать на улице не хотелось, тем более, октябрь выдался достаточно холодным.       Эмоции отпустили, но ни к чему путному в своей голове он так и не пришёл. Непродуктивное занятие волновало его меньше всего на свете — зато волновало полное отсутствие понимания, что будет теперь.       По возвращении ни Ване, ни Андрею он, разумеется, ничего не рассказал — несмотря на то что те заметили его растерянность, — а потому все последующие дни занимался самобичеванием в гордом одиночестве. И хуже всего было то, что ничто вокруг не помогало ему отвлечься: ни учёба, которой Слава уделял много времени, в том числе по ночам, хоть делал это, скорее, на автомате; ни посиделки с одногруппниками, которых стало больше из-за того, что количество домашек в виде групповых проектов увеличилось; ни общение с Ариной, с которой Слава всё-таки начал периодически переписываться. Но ни одно её сообщение не вызвало у него такую бурную реакцию, какую вызвало сообщение Фёдорова с обещанными заданиями. Ничего особенного в нём не было, но Слава всё равно прокрутил в голове события последнего занятия ещё раз. От начала до конца — в подробностях. А после — благополучно сбежал в душ со стояком. И впредь зарёкся давать волю подобным фантазиям.       Пятничный поэтический вечер снова решил пропустить. Саша его, конечно, звала, но, как бы стыдно то ни было, если в прошлый раз он не пришёл из-за того, что там был Мирон Янович, на этот раз всё получилось с точностью наоборот: он не пришёл из-за того, что Мирона Яновича не было. Говорить об этом Саше было необязательно, но обмануть самого себя не вышло бы при всём желании.       И, вместо культурного просвещения, Слава решил ещё раз попытать удачу и завалиться с Ваней на вписку. Правда, уже с более очевидным намерением обзавестись новыми знакомствами и хоть на какое-то время избавиться от навязчивых мыслей. Или, проще говоря, с кем-то переспать. В конце концов, не исключено, что секс с какой-нибудь приятной девушкой приведёт его в чувство и убедит в том, что всё надуманное им в отношении Мирона Яновича — это бред. Временное помутнение рассудка, и плевать, что раньше ничего подобного со Славой не случалось. Попытаться стоило, несмотря на то что что-то внутри него отчаянно этому противилось.       А потому, благополучно заткнув внутренний голос, Слава от души накидывался дешёвым алкоголем — правда, не «Отвёрткой», а каким-то вином — в «квартире» у тех же ребят с мировой экономики. Парни явно были отчаянные, раз устраивали подобные тусовки с такой периодичностью. С другой стороны, контингент присутствовал примерно тот же, что и в прошлый раз, и это определённо было плюсом — при виде знакомых лиц расслабиться было гораздо легче.       Слава внимательно наблюдал за девушками, которые заходили на кухню, чтобы подлить в свои стаканы спиртного. Наблюдал и думал, к кому лучше подойти — он был достаточно пьян и смел. Впрочем, долго это не продлилось, потому что внезапно в дверном проёме замаячила Арина. Снова одна, явно пьяная — её слегка пошатывало из стороны в сторону. Одета она была откровенно: вместо закрытого чёрного платья, что было в ту пятницу, на ней было коктейльное, того же цвета, с глубоким декольте.       — Сла-а-ава, — радостно протянула она. — А я тебя искала. Привет!       — Привет, — улыбнулся в ответ Слава и с неприкрытым интересом взглянул на её грудь. — А откуда ты знала, что я приду?       — Чувствовала, — хохотнула Арина. — За встречу?       — За встречу, — кивнул Слава и чокнулся с ней вином. В переписке планы на вечер они действительно не обсуждали. — Ты сегодня без подружки?       — Ага, — отозвалась Арина. — Мне тут и одной неплохо. Тем более, есть ты. И зачем мне в таком случае подружка?       На её пухлых губах, на которых красовалась бледно-розовая помада, застыла хитрая улыбка. Она флиртовала. И чем дольше длился их зрительный контакт, тем больше Слава убеждался в том, что не так уж и сильно она интересовала его как человек. Во всяком случае, её полуобнажённая грудь наталкивала лишь на одну мысль.       — Вот как? — переспросил он и машинально вскинул бровь. Одну. Так, как это всегда делал Мирон Янович. Осознав это, Слава моментально себя одёрнул. Нельзя было думать о нём сейчас. — Что ж, пожалуй, незачем.       — Давай второй тост на брудершафт? — игриво предложила Арина. Слава почувствовал себя школьником, которого клеила привлекательная старшеклассница, — настолько открыто она себя вела.       — А давай, — хмыкнул он и подался ей навстречу.       А дальше произошло то, чего и следовало ожидать. Арина неспешно переплела свой локоть с локтем Славы, осушила стакан и, отставив его на стол и дождавшись, когда он сделает то же самое, поднялась на носочки и положила свою миниатюрную ладонь ему на шею. И поцеловала — стоило ему немного наклониться. Вернее, не просто поцеловала, а впилась в его губы. Страстно и пьяно — как в кино.       Славе это понравилось. Он тут же подхватил её под бёдра и приподнял, позволяя её стройным ногам себя обхватить. Она была совсем лёгкая.       — Пойдём ко мне, м? — оторвавшись от него на секунду, предложила она. Взгляд её выражал чистую похоть, и сама она поёрзала у него на руках. В штанах стало тесно. Благо подобное в этих стенах происходило постоянно, а потому никто не обратил на них внимания.       — Ты же не спишь с парнями на вписках, — усмехнулся Слава и сжал ладонями её задницу. Арина ахнула и потёрлась о него — кроме белья, под платьем у неё ничего не было.       — А ты мне нравишься, — промурлыкала она. — Так что?       — Пойдём, — охотно согласился Слава.       Возможно, правильнее было бы позвать её к себе, но, во-первых, в комнате остался Андрей, а во-вторых, плевать Слава хотел на то, что правильно, а что — нет. В конце концов, Арина сама предложила, а следовательно, сомневаться в чём-либо было по меньшей мере глупо. Оповещать Ваню о своём уходе он не стал.       К ней в «квартиру» они ввалились в обнимку — та была пустая, видимо, её соседки тоже где-то тусовались. Кое-как разулись, добрались до спальни, упали на кровать. Зашуршала упаковка от презерватива, и Арина ловко забралась сверху, оседлав его бёдра своими.       И Славе, в общем-то, и делать толком ничего не пришлось — она оказалась невероятно прыткой. Сама расстегнула его ширинку, сама натянула резинку и, задрав платье и отодвинув бельё, плавно на него опустилась. Замерла. Улыбнулась. Слава положил ладони ей на талию. Как вдруг…       Её маленькая рука потянулась к его лицу. Коснулась скулы, а затем — большой палец с длинным ногтем, выкрашенным в чёрный цвет, накрыл его нижнюю губу и надавил, отчего Слава крупно вздрогнул. Вторую руку Арина расположила у него на груди, но он этого даже не чувствовал. Зато отчётливо видел перед глазами не девичье раскрасневшееся лицо с припухшими от поцелуев губами и прилипшими к нему волосами, а мужское — с огромным выдающимся носом и характерной насмешливой улыбкой. Картинка возникла в голове так резко, что тут же затмила реальную. Мирон Янович снова возвышался над ним у себя в кабинете.       Слава зажмурился. Арина стонала, продолжая двигаться, а он отчётливо ощущал на своём члене сильную татуированную ладонь. Как же это было охуенно. Как же это было…       Перед глазами заплясали искры. Слава прохрипел что-то невнятное и кончил, сжав пальцами бёдра Арины. Она вскрикнула — не от удовольствия, а от боли. Наваждение исчезло так же быстро, как и появилось. А Славу бросило в холодный пот.       Он распахнул глаза. Арина собиралась было слезть с него, однако он скинул её сам — небрежно, так, как делать явно не стоило. Очевидно, кончить она не успела, но осведомляться о её удовольствии Слава не стал. Вместо этого, он быстро стянул с себя презерватив и встал с кровати, принявшись судорожно застёгивать джинсы.       — Эй, в чём дело? — негодующе окликнула его Арина. — Ты куда?       — Я… — выпалил Слава, не зная, что сказать. — Извини, мне пора идти. Срочное дело.       — Срочное дело? — округлив глаза, переспросила Арина. — Ты издеваешься? Сбежишь и оставишь меня вот так?       — Извини, мне правда жаль, — дрожащим голосом отозвался Слава. Не мог же он признаться ей, что последние пару минут их секса вместо неё представлял своего репетитора по английскому. Самому себе-то в этом признаваться не хотелось. Походило на сраную шизофрению. — Я не могу остаться. Ты только не обижайся…       — Не обижаться?! — повысив голос, сказала Арина. — Охренеть, Слава! Неужели у тебя всё-таки кто-то есть? Скажи честно.       — Нет! Арина, я… — начал было оправдываться он, опешив от её резкости. — Просто…       — Катись отсюда! — перебила она. — Я тебе это припомню. Будь уверен. Придурок конченый.       Слава не успел отрефлексировать её угрозу — в лицо ему внезапно прилетела подушка. Отшатнувшись назад, он похлопал себя по карманам, чтобы убедиться, что все его вещи на месте, развернулся и двинулся к выходу из «квартиры».       И снова он убегал — по той же причине, что и несколькими днями ранее. Мирон Янович так прочно поселился в его голове, что Славе начало казаться, будто его натурально прокляли. Вот только если от триггеров в реальной жизни возможность сбежать у него была, то от своих собственных мыслей — нет.       19 февраля, 2016 год. Санкт-Петербург.       — Вам известно, что ротации у нас — не редкость, Мирон Янович, — начал Тимарцев.       Он был одним из членов руководства факультета, и, несмотря на то что Мирон находился с ним в хороших отношениях, к себе тот вызывал его редко и лишь по действительно важным вопросам. Так что утро пятницы началось нервно.       — Ну, учитывая, сколько групп вы мне добавили с сентября, да, известно, — хмыкнул Мирон и сложил руки на коленях. До начала пары оставалось около получаса.       — Вы отлично справляетесь, — бесстрастно продолжил Александр Сергеевич. — С успеваемостью в ваших группах проблем нет, да и студенты неоднократно выделяли вас при прохождении опроса об учебном процессе и удовлетворённости преподавательским составом. Это успех.       Насколько Мирону было известно, опрос этот проходил каждый семестр и был анонимным. Позиционировался он как способ сделать вуз более привлекательным для абитуриентов и повысить качество образования в целом, однако Мирон считал его не больше, чем очередным инструментом контроля. С другой стороны, с учётом масштабов университета контролировать происходящее в его стенах иным способом было довольно сложно.       — К чему вы клоните? — поинтересовался Мирон.       — У меня есть для вас заманчивое предложение, — улыбнулся Тимарцев. — Факультет гуманитарных наук Московского филиала предлагает вам временный переход. С апреля.       Мирон замер. Чего-чего, а этого он, откровенно говоря, ожидал в последнюю очередь, а потому понятия не имел, как реагировать. Он знал, что это была нормальная практика как для преподавателей, так и для студентов — последние имели шанс на семестр уехать учиться в другой филиал при наличии хорошей успеваемости и возможности зачесть там экзамены, предусмотренные программой, — но никогда не задумывался о том, нужно ли это ему самому.       Тем не менее, начать он решил с вопросов по существу:       — И на какой период? Не кажется ли вам странным переходить в середине семестра?       — Да, такие случаи бывают, — кивнул Тимарцев. — Соответственно, это либо до конца учебного года, либо до октября. Более долгий срок не предусмотрен.       — Вот как, — протянул Мирон.       — У вас будет время подумать, Мирон Янович, — сказал тот. — Это интересный опыт, поверьте мне. К тому же, не каждому преподавателю выпадает такая возможность.       — Не сомневаюсь, — улыбнулся Мирон. — Но меня смущает летний перерыв в занятиях в случае, если придётся остаться там до октября. Что прикажете делать?       Если честно, Мирон не горел желанием переезжать в Москву даже на время. Да и работы летом, как правило, было в разы меньше.       — Проживание целиком оплачивает университет, — объяснил Тимарцев. — И летние месяцы тоже. В целом, поскольку пар не будет, вы сможете поработать и из Питера. По желанию.       Чувства внутри были смешанные. Мирон осознавал, что отказываться было не лучшей идеей, потому что в таком случае лояльность руководства по отношению к нему снизится — это были издержки системы, и деться от них никуда было нельзя, — но в то же время менять привычную рутину на что-то, в чём он не был уверен, не хотелось. Своих студентов он знал, процесс адаптации был давным-давно пройден — даже с новоиспечёнными искусствоведами, — в Москве же его нужно было пережить заново. Да и преподавательский состав Московского филиала был знаком ему лишь частично.       Впрочем, во всём этом были и плюсы. Во-первых, в Москве жили Ваня, Ян и Витя. Во-вторых, там же жила и работала Вера, общение с которой было приятным и по-прежнему ни к чему не обязывало. А следовательно, шансов заскучать у него не имелось — к тому же, с Ваней им в таком случае предстояло работать практически бок о бок. И, в-третьих, это было отличным способом свести на нет общение с Колей.       Мирону, безусловно, казался комичным сам факт того, что он об этом думал, однако на то были свои причины. С того дня, как они переспали у него дома, Коля появился на парах всего дважды — остальные пропустил, как выяснилось, по состоянию здоровья. Мирон был уверен, что дело не только в этом, но докапываться не стал — написал ему из вежливости, поинтересовавшись, как дела, но, получив довольно сухой ответ, успокоился. Об индивидуальных занятиях не шло и речи. Поэтическими вечерами тоже занимались другие ребята. И, с одной стороны, он был рад, что после случившегося они ни разу не остались наедине, но, с другой, это «случившееся» лежало грузом на его плечах. И ничего хорошего в этом он не видел.       И проблема заключалась даже не в том, что Мирон чувствовал себя виноватым или что-то в этом роде. На самом деле, ничего такого и близко не было. Головой, разумеется, он понимал неправильность их отношений, но думать об этом было поздно, да и голос совести молчал. Дело было в том, что Коля, как ему казалось, обманул самого себя, а потому до точки в их истории, к сожалению, было ещё очень и очень далеко. И Мирону хотелось хоть немного к ней приблизиться при всём нежелании разговаривать. Ему это было и нужно, и не нужно одновременно, и это противоречие его съедало. И тот факт, что Коля стал ещё больше его избегать, отнюдь не способствовал его разрешению.       А переезд — пусть даже и временный — мог стать отличным поводом для обсуждения. В конце концов, пропускать занятия бесконечно Коля не мог — начались бы совершенно ненужные ему проблемы. И поэтому в случае отъезда Мирона должен был сам поднять эту тему. Будущего у них всё равно не было, так как ничего, кроме похоти, Мирон к нему не испытывал, но заканчивать всё на неприятной ноте — при том, что этого вполне можно было избежать — было глупо.       — Когда нужно дать ответ? — поинтересовался Мирон.       — В течение двух недель. Чем раньше — тем лучше, — сказал Александр Сергеевич. — Перезаключать договор не понадобится, оформим временный переход в виде обыкновенного дополнительного соглашения.       — А что насчёт замены?       — На время отсутствия ваши группы отдадут новому преподавателю, — ответил Тимарцев. — Но не переживайте, его будет куда пристроить после вашего возвращения. Штат у нас подвижный.       — А по поводу зарплаты? — невозмутимо вскинул бровь он. Вопрос был вполне резонный — уровень жизни в Москве существенно отличался.       — Само собой, в месяцы вашего пребывания там она будет выше, — улыбнулся Тимарцев.       — Хорошо, я вас услышал, — помолчав немного, кивнул Мирон. — Значит, сообщу о решении в ближайшее время.       — Буду ждать, Мирон Янович.       Вообще-то, уточнений у Мирона была куда больше, но ни одно из них не казалось ему по-настоящему важным. Вряд ли нагрузка в Московском филиале сильно отличалась, а потому всё, что было связанно непосредственно с процессом, можно было обсудить позже.       Вечером он договорился встретиться с Женей. О своём отсутствии на очередном поэтическом вечере предупредил заранее — ребята без Коли, конечно, зашивались, но были способны справиться, поэтому отреагировали спокойно. В целом, процесс их организации был практически налажен — оставалось закончить всего с парой моментов. Мирон подумал, что в случае своего отъезда должен помочь им уладить их.       С Женей последний раз они виделись в его день рождения. Она работала в крупном рекламном агентстве, и работа занимала большую часть её жизни, из-за чего банально выбираться поужинать с кем-то у неё получалось ещё реже, чем у Мирона. Так или иначе, отношения у них, несмотря на редкие встречи, были тёплые, и Мирон ей доверял. А учитывая, как сильно он загрузился с утра, разговор с ней оказался бы кстати.       В «Проспект» на Адмиралтейской он приехал ровно к восьми. Она уже сидела там — невероятно пунктуальная, она в принципе отличалась высокой ответственностью. Наверное, поэтому у неё получалось строить карьеру в корпоративном мире — последний требовал высокой вовлечённости и строгости. В первую очередь, по отношению к себе. И у Жени не было проблем ни с тем, ни с другим. Пожалуй, она была типичной бизнесвумен — в лучшем значении этого слова.       — Был бы на твоём месте кто-то другой — я бы сказал, что мне стыдно, — произнёс Мирон вместо приветствия и улыбнулся.       — Ты даже не опоздал, — фыркнула Женя и поднялась с места, чтобы крепко его обнять. Словами не передать, как он был рад её видеть. — Садись давай.       Минут десять они потратили на изучение меню, после чего озвучили заказ подошедшему официанту.       — Как поживает офисный планктон? — проводив официанта, поинтересовался Мирон.       — Не спрашивай, — отмахнулась Женя. — Полный пиздец. Мы две недели ждём согласования креативов для одной рекламной кампании. А всё потому, что заказчик решил сэкономить на дизайнере. И теперь бежит переделывать эти дурацкие креативы каждый раз, когда видит, как они смотрятся в постах. Ты представляешь? При этом мы все теряем деньги, — вздохнула Женя и осеклась. — Извини, накипело.       — Не извиняйся, — отбил Мирон. — Тебе же нужно высказаться.       — Да это мелочи, Мирон, — улыбнулась она. — С другой стороны, именно из-за этих мелочей я и стрессую. Больно много их в последнее время. А у тебя что?       — Ну… — начал Мирон. — Тебе коротко или в красках?       На лице её промелькнула тень понимания.       — Так, — нервно усмехнулась она. — Что-то случилось. Я права?       — Ещё как.       Мирон пообещал поделиться событиями, когда им принесут вино. Долго ждать не пришлось, поэтому очень скоро пустые разговоры сменились звоном бокалов.       — Ну, — снова заговорила Женя, подцепив вилкой листья салата. — Что стряслось-то?       — В общем, такое дело… — попытался подобрать слова Мирон, а после — плюнул и решил продолжить как есть. — Я трахнул своего студента.       Женя медленно отправила вилку назад в тарелку, так и не засунув ничего в рот.       — Что, прости?       — Нет, ты не ослышалась, — хмыкнул Мирон.       — Погоди, так ты же с Верой… — нахмурилась она. Секреты в их компании, разумеется, долго не хранились. — Или что у вас?       — Ну, мы не встречаемся, — покачал головой Мирон. — Скажем так, хорошо дружим.       — А, вот оно что, — хохотнула Женя. — Ладно, кто этот студент?       — Первокурсник с искусствоведения, — ответил Мирон. Глаза у Жени округлились. — Ничего не говори.       — Я в шоке, — выдала она. Последовал ещё один нервный смешок. — Мне стоит спрашивать, как поживает Диляра?       — Она в разъездах с начала семестра, — Мирон улыбнулся одним уголком губ. — В корпусе мы пересекались всего пару раз.       — Ничего не ёкает? — буднично поинтересовалась Женя.       — Вообще нет.       Это была абсолютная правда. И то, что Диляра не отказалась от бесконечных поездок на свои конференции, было хорошо.       — Принято, — сказала Женя.       — Осуждаешь меня?       — Нет, Мирон, — отозвалась она. — Ты мой близкий друг, я очень тебя люблю. Но у тебя проблемы.       — С головой? — пошутил он. — Это я и сам знаю.       — Да нет, я не об этом. Ничего такого в том, что ты спишь с Верой, нет. Да и, мне кажется, после расставания с Дилярой тебе и было нужно что-то такое. Но одно дело — Вера, другое — первокурсник. Звучит как дико нездоровая херня. Надеюсь, ты это понимаешь.       — Понимаю. Я был на его месте.       — И всё равно его трахнул, — заключила Женя. Как ни странно, тон её звучал не обвинительно — она просто констатировала факт.       — Да, поэтому мне нужен твой совет, — вздохнул Мирон и потёр переносицу. Голоса других гостей звучали как шум. Бокал его практически опустел.       — Я не лучший советчик в вопросах отношений, — сказала Женя. — Но давай попробую.       И он всё ей рассказал: и про то, как помог Коле после смерти молодого человека, и про дополнительные занятия, что привели к формированию неформальных отношений, и про поэтические вечера; и про новогоднее признание, и про встречи в университете, и про уговоры Коли с ним переспать; и про проклятое поздравление с днём рождения от призрака прошлого, так сильно исказившего его, Мирона, восприятие дальнейшего разговора с Колей, — а следовательно, и всего, что произошло дальше.       — А сегодня мне предложили уехать в Москву, — подытожил Мирон. — Временная ротация, ничего такого.       — Коля об этом знает? — спросила Женя.       — Пока нет.       — Я удивлена, что он до сих пор не попытался вздёрнуться.       — Он сильнее, чем кажется.       — Да уж, — отозвалась Женя. — Проверяешь его на прочность?       — И в мыслях не было, — ответил Мирон.       — Я бы поняла, если бы ты влюбился в него, — грустно усмехнулась Женя. — Но ведь это не так.       — Твоя правда, — согласился Мирон. Есть перехотелось. — Я понятия не имею, что делать. Я и виноватым себя не чувствую. Было бы глупо извиняться за секс.       — Мне не совсем понятно, чего хочешь ты сам.       — Я просто хочу, чтобы мы об этом забыли. Будто ничего не было, — сформулировал мысль Мирон. — Это не должно повлиять на его жизнь. Не знаю, что мне, к психологу его записать? — прыснул он.       — А тебе это помогло? — вопросительно вскинула брови Женя.       — Нет, — отозвался Мирон. — Не помогло.       — Такие люди глупые, да? — улыбнулась Женя. — Вместо того чтобы просчитывать ошибки наперёд, кусают локти, когда они уже совершены.       — Потянуло пофилософствовать? — хмыкнул Мирон.       — Ну тебя, — прыснула Женя и легонько ткнула его в плечо. — Если серьёзно, тебе нужно просто с ним поговорить. Для начала. Я понимаю, что ты не хочешь, что тебе тоже тяжело, но ты сам позиционируешь себя как того, кто взрослее и умнее. Так соответствуй. И ты сказал, что Коля умолял тебя об одном разе. Понятно, что у него играют гормоны и максимализм, но я сомневаюсь, что он глупый мальчик. Бывают ситуации намного хуже, знаешь.       — Какие, например? — уточнил Мирон.       — Когда спят с шестнадцатилетними школьницами, — закатив глаза, сказала Женя. — А потом эти школьницы пишут заявления.       — О господи, — хохотнул Мирон. — Нет, в такую дрянь я не вляпался бы.       — Очень на тебя надеюсь.       — Да, наверное, так и есть, — произнёс он.       — Ну и, как бы жестоко это ни звучало… — продолжила Женя. — Твой отъезд поможет вам обоим. Его отпустит быстрее, если он не будет постоянно находиться рядом с тобой. А ты снимешь с себя ответственность. Но поговорить всё равно нужно, Мирон. Без вариантов.       — Да понял я, понял, — сказал Мирон. — Я и так знал, какой ответ дам Тимарцеву. Ещё когда выходил из его кабинета. Просто нужно было поговорить с кем-то. Спасибо, Женя.       — Всегда рада.       — Давай закажем ещё вина, — предложил он. — Я угощаю.       — Замечательно, — улыбнулась она. — Давай. И да, ещё кое-что… — снова начала говорить она.       — Что? — переспросил Мирон, когда пауза с её стороны затянулась.       — Тебе стоит начать серьёзнее относиться к чувствам других людей, — с осторожностью в голосе добавила Женя. — Ты можешь найти себе миллион оправданий, но мир не крутится вокруг тебя. Если однажды тебе сделали больно, это не значит, что ты имеешь право делать больно другим. Просто помни об этом. Это не осуждение, Мирон. Я правда пытаюсь помочь.       Какое-то время Мирон молчал. Голоса на фоне исчезли — как и музыка. И как бы ему ни хотелось поспорить с ней, как бы ни сопротивлялось её словам всё его нутро, он понимал, что она была права. И, если честно, это было отвратительно. Отвратительно и совершенно невыносимо.