Вектор строк

      

Как белый Бим, я одинок;

Моя судьба — твой пластилин.

Лилии нежный лепесток

Я положу в поле люпин.

— «Далеко», Ласковая Лилия

      17 ноября, 2017 год. Санкт-Петербург.               Парадоксально, но чем стремительнее приближалась сессия — тем хуже у Славы получалось сосредоточиться на учёбе. Причина тому была одна — Мирон. Слава периодически диву давался, как его угораздило так влюбиться, но мысль эта, как правило, надолго не задерживалась, уступая место невыносимой тоске. Слава засыпал и просыпался с ней каждый день — с того самого вечера, когда они разошлись в разные стороны. И чувствовал себя едва ли живым.              Разумеется, на следующее утро он пожалел. И по мере того, как летели дни, сожаление становилось лишь сильнее.              Все те выходные дни Слава провёл с Ваней и Андреем в Выборге. Ему, если честно, было абсолютно по барабану, куда ехать, — отвлечься от навязчивых мыслей он всё равно не надеялся. Разве что, хоть немного проветрить голову — благо ребята не доставали его вопросами, а потому время от времени он даже переключался на их дурацкие шутки и на то, чтобы получше рассмотреть очередную красивую улочку. Пусть, в конце концов, и возвращался всё время к одному и тому же.              Как-то в баре Ваня предложил ему попытаться кого-нибудь склеить, однако Слава поймал себя на том, что не имеет ни сил, ни желания подходить к кому-то и знакомиться. Потому что если на той вписке, где он встретил Арину, он сомневался в своих чувствах к Мирону, то теперь — ни капли. Вопрос был исключительно в том, что ему теперь с этим делать.              Строки, что пришли ему в голову после того разговора с Мироном, как ни странно, всплыли снова. Слава их всё-таки записал, красноречиво назвав стихотворение «Пачка косяков». Текст вышел чересчур драматичный, да и наркотиками он не увлекался, но в контексте это звучало неплохо.              И не соврал ведь он Мирону, когда сказал, что напишет что-то достойное, когда влюбится. Или, по крайней мере, то, что будет нравиться ему самому. Влюбился. Написал. Получите, распишитесь, Мирон Янович. Да только показывать его Мирону Слава не спешил, потому что общались они эти дни редко и в основном по делу.              «Девочку Пиздец» тот всё-таки прислал. В понедельник, шестого числа. А после — уточнил, что занятия не будет, поскольку это — выходной день. Слава, конечно, такой расклад предвидел, но всё равно расстроился.              Не случилось, однако, и следующего занятия — настал черёд Мирона болеть. Так что остаток воскресенья накануне, после прочтения его сообщения, Слава тупо лежал, таращился в потолок и ничего не делал. Потому что он ждал. Всю неделю, что они переписывались по поводу его домашнего задания, ждал и жил надеждой на скорый разговор. Но случиться ему, судя по всему, было не суждено. Или суждено, но не так быстро, как он того хотел.              В какой-то момент его охватила паранойя, не избегал ли Мирон его специально. Тот, безусловно, был взрослым и рассудительным, но это вполне могло быть правдой. От этих подозрений стало ещё хуже — Слава просто не находил себе места. Его так и подмывало написать Мирону снова — что угодно, помимо вопросов по английскому, — и он едва себя сдерживал. Почему? Наверное, потому что боялся показаться навязчивым. Маленьким и дурным. Наивным. Впрочем, в глазах Мирона он, должно быть, именно таким и был. А истерика, которую он устроил после разговора с Колей, это лишь подтвердила. И Слава был уверен, что Мирона это оттолкнуло. Поэтому он молчал. Один раз поинтересовался его, Мирона, здоровьем — это казалось не таким глупым, как всё остальное, — но и на это получил весьма прохладный ответ.              Тем не менее, утром того дня, когда должен был состояться второй поэтический вечер, который Слава планировал пропустить — на прошлый он предпочёл не идти отчасти из-за Мирона, а отчасти из-за учёбы, которой в силу того, что все выходные он провёл в Выборге, навалилось достаточно, а потому он взял себя в руки и посвятил ей целый вечер, — свершилось чудо. Мирон написал ему сам — отнюдь не по поводу домашнего задания или чего-то в этом роде. Спустя практически две недели.              [10:25] Мирон:       Ты будешь на поэтическом вечере сегодня?              Слава пялился в экран минут пять, прежде чем решился ответить. И сумел подобрать слова, чтобы с ходу не показать, что это сообщение — в общем-то, всё, чего он ждал. Пусть даже в действительности это и было так.              [10:30] Слава:       Пока что в сомнениях. А что?              [10:32] Мирон:       Мне лучше, хочу заглянуть. Подумал, мы могли бы увидеться там. Поговорить. Не дожидаясь понедельника.              Сердце забилось как бешеное. То, что говорил в этот момент Антон Александрович, Слава уже не слышал.              [10:34] Слава:       Хорошо, тогда я буду.              Славе вмиг стало плевать на то, как это выглядит со стороны. Мирон отправил ему одобрительный смайлик, и он был готов поклясться, что одно лишь это сделало его день в сто тысяч раз лучше. Будто он, и правда, был наркоманом, и внезапно ломке пришёл конец. Забавное сравнение. Ломало ли его без Мирона? Ещё как.              Часы до вечера тянулись невыносимо долго — окончания пар Слава дождался с трудом. И сразу после — ломанулся в корпус факультета гуманитарных наук с такой скоростью, словно от этого зависела чья-то жизнь. Его собственная, вероятно.              Это было так глупо, что он и сам мысленно посмеивался над собой. Вот только поделать ничего не мог. Каким бы ни был исход разговора — по крайней мере, он увидит Мирона. Слава соскучился по нему настолько сильно, что крыша грозилась вот-вот отъехать.              На подходе к библиотеке его колотило так, что он всерьёз задумался о том, насколько высока вероятность заработать инфаркт в девятнадцать лет.              На этот раз людей было мало. Мирона он заметил моментально — тот выглядел слегка осунувшимся. И одет был так, будто приехал из дома, — в чёрный спортивный костюм.              — Рад вас видеть, Мирон Янович, — полушёпотом сказал ему Слава.              — Я тоже рад тебя видеть, — обернувшись, ответил Мирон.              Диалог вышел довольно формальный, но Мирон улыбнулся ему — максимально искренне. И в глазах его Слава прочитал нечто, похожее на ту самую тоску, которую всё это время испытывал сам.              — Не думала, что ты сегодня придёшь, — раздался голос Саши рядом. Слава вздрогнул. Только зайдя в библиотеку, он поздоровался с ней, но машинально, совершенно не обратив внимания на то, что она, во-первых, была одна, а во-вторых, судя по выражению её лица, плакала.              — А? — растерянно переспросил он. — Да я что-то колебался до последнего. Забыл написать.              — Понятно, — задумчиво протянула Саша. Настроение у неё явно было мрачное. — Как дела?              — Да пойдёт, — отмахнулся Слава. — Ты грустная какая-то, нет?              К сожалению, волновало его это в последнюю очередь — во всяком случае, сейчас. Но не спросить он не мог — и так в последнее время чувствовал себя худшим другом на свете. По отношению ко всем.              — Всё нормально, — выдохнула Саша. — Хорошо, что ты здесь.              — А Лёша…              — Не придёт, — резко перебила его она и спрятала нос за воротом бежевого свитера. — Давай не будем о нём, ладно?              — Ладно, — согласился Слава и пожал плечами. Он видел, что она хотела высказаться. Но, видимо, боялась расплакаться повторно. И как бы ему ни было её жаль — в глубине души он не имел ни малейшего желания становиться её жилеткой.              На «сцене» появилась вторая Саша — в своей вступительной речи она объявила о том, что отныне поэтические вечера будут проходить раз в две недели, а между ними начнут проводить так называемый культпросвет. Каждое мероприятие будет посвящено конкретной теме — Саша заверила, что выбрать таковую сможет любой человек, у которого появится желание выступить. И если организаторы его тему одобрят, он должен будет подготовить соответствующую лекцию. А в конце — ответить на вопросы зрителей.              Кажется, это и был тот самый новый формат пятничных вечеров, который впервые упомянули ещё в сентябре. Подробности должны были публиковать в телеграм-канале, однако Слава так толком его и не листал — лишь временами заглядывал в таблицу выступающих.              Стихи он слушал неохотно. Никто из тех, с кем он был относительно неплохо знаком, их не читал, так что он периодически выпадал из происходящего, невольно погружаясь в собственные размышления.              Иногда к нему вполоборота поворачивался Мирон — этого было достаточно для обмена взглядами. И каждый раз, когда это случалось, Слава думал, какого хрена они вообще решили потратить два часа на сраную поэзию, когда на деле были вещи гораздо важнее. Будто от очередного пропуска стряслось бы что-то страшное.              Впрочем, по окончании вечера Мирон жестом показал ему, что ему нужно поговорить с организаторами. Возражать Слава не стал, хоть бесконечное оттягивание разговора его и раздражало. В реальности же он просто волновался — слишком долго этого ждал.              — Ты куда-то торопишься сейчас? — спросила Саша, остановившая его возле входа в библиотеку, когда он расправился с последним стулом.              — А что? — поинтересовался Слава, пытаясь выцепить взглядом Мирона. Тот обнаружился беседующим со второй Сашей. В целом, Слава решил, что вполне может подождать его здесь.              — Так да или нет?              — Ну, у меня есть кое-какие планы…              — А они… — голос Саши вдруг дрогнул. Слава тут же посмотрел на неё. — Короче, ты не мог бы…              — Что случилось? — спросил он. Глаза у неё были на мокром месте. Слава опешил от неожиданности.              — Я всё же хочу с тобой поговорить. Ты не мог бы подвинуть их и сходить со мной куда-нибудь? Мне очень хреново, Слав…              Ситуация была максимально дерьмовая. Слава не знал, что ей ответить. Сердце его отчаянно тянулось к Мирону, но вид Саши — такой подавленной и разбитой — не позволял ему просто взять и закрыть глаза на её просьбу.              Однако, разумеется, собственный эгоизм был сильнее, и поэтому он попытался. Потому что знал, что если упустит возможность нормально обсудить всё с Мироном, то сойдёт с ума.              — Послушай, мне жаль, но я вряд ли могу что-то сделать, — выпалил Слава, моментально ощутив укол совести. — Эти планы появились давно.              — Я тебя очень прошу, — повторила Саша. Почти жалобно.              — Да что случилось-то, Саш? — нетерпеливо повторил вопрос Слава. Тот факт, что он метался и не мог принять твёрдое решение, его выводил. Да, пожалуй, он бесил самого себя.              — С Лёшей всё плохо, — на выдохе сказала она.              — А почему…              Слава забыл, что хотел сказать, потому что в следующую секунду она бросилась ему на шею, крепко обняв и зарыдав. И произошло это просто отвратительно невовремя — по иронии судьбы, аккурат в этот момент в дверях показался Мирон. И застыл, едва завидев эту картину.              Больше всего на свете Слава хотел провалиться сквозь землю. Или отмотать время назад и сделать что угодно, чтобы этого не случилось. Потому что лицо Мирона выражало удивление, смятение и, кажется, разочарование. А Слава и не заметил, как положил руки Саше на спину и прижал её к себе. Зато это заметил Мирон — скользнув взглядом вниз, а после — посмотрев на Славу так, что внутри у него всё сжалось.              — Я так понимаю, увидимся в понедельник, — произнёс Мирон. Ровным тоном. Почти стальным. Слава сию же секунду отпрянул от Саши. Она всхлипнула и отвернулась к стене.              — Мирон, слушай, тут просто ситуация такая, — начал было оправдываться Слава, изо всех сил пытаясь справиться с накатившим волнением. А ещё — совершенно забыв о том, что к тому следовало бы обращаться на «вы». Впрочем, слышала их лишь Саша, да и ей, скорее всего, было плевать. — Я сейчас…              — Я вижу, — натянуто улыбнувшись, сказал Мирон. — Всё окей.              — Дай мне пять минут.              — Не стоит. Ей ты нужнее, Слава.              С этими словами он обогнул их с Сашей и направился к выходу из корпуса. Ни разу не обернувшись.              Слава прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Какой же идиотизм. Как же он ненавидел себя и свою дурацкую, никчёмную жизнь. И какой поддержки от него ждала Саша в таком состоянии — было известно одному Богу.              За Мироном он, конечно, не кинулся, несмотря на то что хотел. Остальные гости постепенно разбредались, и это выглядело бы совсем странно и подозрительно. Да и у Саши возникло бы много вопросов.              А потому он повернулся к ней и осторожно её приобнял. На этот раз осознанно — она всё ещё плакала, и какой-никакой тактильный контакт был ей необходим. Правда, в голове крутилась одна мысль: Мирон ревновал. Слава был уверен, что не ошибся. И это грело душу. Не важно, насколько это было нездорово — радоваться такому. Слава всё равно радовался. А объясниться они могут и позже.              20 ноября, 2017 год. Санкт-Петербург.              До понедельника Слава дожил чудом — несмотря на то что эти два дня дались ему легче, чем предыдущие две недели. Мирон написал лишь единожды — подтвердил занятие. Так что в понедельник в семь Слава стоял у двери его квартиры как штык.              Позвонил. Мирон открыл быстро. Ждал, судя по всему. Выглядел при этом спокойно. Слава же по-прежнему волновался — ещё сильнее, чем тогда, в пятницу. И чувствовал себя до жути перед ним виноватым.              — Привет, — неуверенно сказал он, переступив порог.              — Привет, — кивнул Мирон. Одет был в футболку и домашние штаны. — Чай будешь?              На мгновение Славу охватило ощущение дежавю. Именно с этой фразы Мирон начал их разговор, когда он впервые оказался здесь. Вот только кое-что за это время изменилось, а потому Слава не постеснялся сказать:              — А можно что-нибудь покрепче? — и посмотрел на Мирона с улыбкой.              — Вот как, — хмыкнул тот, вскинув бровь. — Да, можно.              Когда Мирон удалился на кухню, Слава проследовал в кабинет. Материалы из рюкзака достал — на всякий случай, — хоть и понимал, что начнут они, скорее всего, не с английского. И то, что это было очевидно для них обоих, его повеселило. С другой стороны, не исключено, что веселье это возникло на фоне общей нервозности.              Через пару минут на столе появились бокалы и бутылка. Красное сухое. Как обычно. На этикетке было большими буквами напечатано название — Caliterra. Слава специально задержал на ней взгляд в попытках унять мандраж.              — Спасибо, — кивнул он, когда Мирон наполнил бокалы и протянул один ему.              — Что у тебя с Сашей? — вдруг спросил тот. Напрямую, не церемонясь. Слава удивился — так и замер с бокалом возле губ.              — А у тебя с Колей? — огрызнулся он в ответ, не сдержавшись. Вот и лопнуло терпение — зря, получается, он жрал себя все эти дни. Был ли толк запрещать себе писать Мирону, если при встрече он первым делом выдал такое?              — Я первый задал вопрос, — невозмутимо отбил Мирон, опустившись на место рядом и развернувшись к нему. Слава скопировал его жест — теперь они выглядели как участники каких-нибудь любительских дебатов.              — Я задал его ещё две недели назад, — отозвался Слава.              — Будешь выёбываться? — снова вскинул бровь Мирон.              — А ты?              — Слава, блядь, — рыкнул Мирон и сжал пальцами бокал, взглянув на него исподлобья. — Я только из-за тебя и попёрся на этот сраный поэтический вечер. Имей совесть.              Губы Славы внезапно тронула едва заметная улыбка. Сама по себе — непроизвольно. Он решил, что прятать её смысла нет, пусть Мирон и пялился на него со всей серьёзностью, на которую, видимо, был способен. Напряжённый такой. Впрочем, до последней сказанной им фразы Слава чувствовал себя ненамного лучше.              — Ничего у меня с ней нет, — всё же уступил он, ответив Мирону и сделав пару глотков. — Она с Лёшей встречалась. Точнее, встречается. Вроде как. А в пятницу они сильно поссорились. Да и вообще, по её словам, он стал каким-то холодным. Вот она и наехала на него на фоне переживаний, и ни к чему хорошему это не привело. Пришлось отвести её в ближайший бар и выслушать. Ты же сам видел, что она плакала, Мирон.              Мирон помолчал. Слава же упёрся взглядом в колесо сансары на его правой ладони. Красивое. Сложно было не залипнуть.              — Я понял, — сказал, наконец, Мирон, прежде чем осушить бокал до конца. — Окей, не страшно.              — Твоя очередь, — напомнил Слава, тоже допив.              — Чтобы ты знал, — начал Мирон. — Я не хотел грубить тебе тогда.              — Да и я, в общем-то, — протянул Слава. — Ну, не хотел истерить. Просто Коля…              — Да, наплёл хуйни, я в курсе, — перебил его Мирон и налил ещё вина. — Точнее, не совсем хуйни, но я поговорил с ним после того, как ты уехал.              — Это не отменяет мой вопрос, — выдохнул Слава. Волнение вернулось — он не был уверен, что хочет знать правду. Благо наполненный бокал снова оказался у него — возможность крутить его в руках немного успокаивала.              — Мы спали один раз, — выдал Мирон. — Два года назад он потерял молодого человека, я его поддержал. В итоге он влюбился. Я — нет. Это если очень коротко.              — А все гуманитарии — пидорасы?              — А ты чем-то отличаешься? — моментально отбил Мирон. И был прав. Ничем Слава от них не отличался. И, как бы ни хотелось ему обвинить в этом Мирона, виноват тот не был.              — В каком смысле — потерял? — зачем-то решил уточнить Слава.              — В прямом, — ответил Мирон. — Суицид. По какой причине — неизвестно. У Коли были догадки, но это не важно.              — А зачем ты с ним переспал? — не унимался Слава.              Мирон не был влюблён в Колю. А был ли влюблён в него? Славу так и подмывало спросить, но смелости на этот вопрос ему не хватало. И вряд ли вино могло это исправить, несмотря на то что постепенно развязывало язык.              — Я этого не хотел, — сказал Мирон. Бокал его снова практически опустел. Слава последовал его примеру и в пару глотков осушил свой. — Он бегал за мной, а я… блядь, это тупо прозвучит, но я от него, вроде как, отбивался даже. А потом кое-что случилось. В мой день рождения, — он осёкся и поморщился. Слава понял, что речь шла о чём-то очень важном, о чём Мирон, однако, говорить не желал. Стало любопытно. — И это обстоятельство меня слегка дезориентировало. Тогда же приехал Коля. Я, разумеется, был пьян. Так всё и случилось.              — То есть, со студентами ты всё-таки не спишь, — подытожил Слава. — За некоторыми исключениями.              — Слава, с тех пор я разговаривал с ним миллион раз, — выдохнул Мирон и посмотрел на Славу в упор. Честно. Открыто. — И столько же раз успел проклясть себя за эту свою слабость. Потому что он по сей день ведёт себя так, как ведёт. Менее навязчиво, чем раньше, но всё-таки. Неудивительно, что твоё появление его задело.              — Почему я? — спросил Слава. Не совсем то, что хотел, но близко. — Зачем я…              — С тобой всё иначе.              — Как? — едва ли не дрожащим голосом спросил Слава.              У него аж дыхание перехватило. Мирон продолжал на него смотреть, и, с одной стороны, ему хотелось куда-нибудь деться от этого взгляда, а с другой, он отдал бы всё что угодно за то, чтобы тот смотрел на него так всегда. Пытливо. Голодно. Слава понятия не имел, как ещё можно это описать.              Пауза затянулась. Мирон с несколько секунд поиграл желваками.              — Просто иначе.              Слава нервно сглотнул и прикрыл глаза. Ну, не ждал же он признания? Конечно, нет. Или ждал? Глупо это было, наверное. Это ему, максималистичному юноше, сорвало башню на фоне осознания своей ориентации, а Мирон был взрослым. И явно подходил ко всему немного иначе. Более вдумчиво, что ли. Если об этом вообще уместно было говорить в контексте сексуальной связи со студентом.              Тем не менее, Слава смог кое-как успокоиться. С ним иначе. Просто иначе. Мирон ему не врал. Не врал же, так? Какой в этом смысл? Будто ему было в удовольствие выяснять отношения с дурным девятнадцатилетним пацаном. При желании трахнул бы кого-то посговорчивее.              — Ладно, — согласился Слава. — Верю.              — Коля уходит в академ со следующего семестра, — добавил Мирон.              — Почему? — нахмурился Слава. Однако новость его обрадовала — и плевать он хотел на то, как сильно Коля страдал.              — Семейные обстоятельства, — отозвался Мирон. — Я не стал расспрашивать. Но он заверил, что это пойдёт ему на пользу.              — Да уж, было бы неплохо, — пробормотал Слава.              — Не переживай насчёт него, — сказал Мирон и снова потянулся к бутылке. — Это довольно больная тема, но я не хочу, чтобы ты проецировал это на себя.              Слава тоже не хотел проецировать это на себя, но это было не так просто. Слова Мирона действительно его утешили, но всё-таки где-то чувствовался подвох. А может, сказывались дни переживаний и недосказанности, а также некоторые другие вопросы, что по-прежнему не выходили из головы. Слава решил, что, раз уж они откровенничают, нужно пользоваться моментом.              — А что насчёт Веры? — выпалил он. Последовала пауза. А затем — настала очередь Мирона улыбаться.              — Слава, ты такой… — ухмыльнувшись, сказал Мирон и обновил бокалы. С такой периодичностью у них были все шансы напиться.              — Какой?              — Параноик. И выводы делаешь поспешные, — заключил Мирон.              — Какой есть, — буркнул Слава и отвёл взгляд.              — Она действительно моя подруга, — пояснил Мирон. — Да, когда-то мы спали, но это в прошлом. Просто она регулярно приезжает в Питер по делам и останавливается у меня. Но это не значит, что мы делим постель.              — Насколько регулярно? — не унимался Слава. Звучало убедительно, но удовлетворения он всё равно не ощутил.              — Раз в пару месяцев. Иногда чаще, иногда реже, — пожал плечами Мирон.              — И когда она приезжает в следующий раз? — спросил Слава, отпив немного.              — Планировала через две-три недели, — невозмутимо отозвался Мирон. Слава невольно округлил глаза.              — Это прикол, что ли? — искренне возмутившись, поинтересовался он. — Мирон, слушай…              — Ты не в восторге, я понимаю, — перебил его Мирон. — Я мог бы послать тебя нахуй за допрос, но сейчас мне это даже нравится, — хмыкнул он.              — Что нравится? — переспросил Слава.              — То, как ты возмущаешься, — отозвался Мирон. — И ревнуешь.              — Просто охуенно, — констатировал Слава, аж скривившись. — И что ты собираешься с этим делать?              — В плане?              — В плане, впустить её к себе и наблюдать за тем, как сгораю от ревности?              — Конечно, нет, — покачав головой, сказал Мирон. — Придумаю что-нибудь. Поговорю с ней. В крайнем случае, на этот раз уступлю ей квартиру, а сам предложу тебе поехать куда-нибудь.              — Куда? — поинтересовался Слава. Он был по-прежнему напряжён.              — Можешь поумерить своё любопытство? — хохотнул Мирон. — По-моему, у тебя нет повода мне не доверять. Я и так много тебе рассказал.              И он был прав. Слава сам себя накрутил, сам обвинил Мирона в том, в чём тот виноват не был, сам после этого сбежал, а сейчас засыпал его вопросами и душил своими эмоциям. Ревностью, недоверием. И, хоть Мирону, как сказал он сам, это нравилось, у него было полное право послать Славу на три весёлых и вышвырнуть за порог квартиры.              — Хорошо, — отозвался Слава. — Оно само вырывается.              — Всё нормально, — улыбнулся Мирон. — Ну, значит, мы разобрались?              — Ага, — кивнул Слава, в очередной раз нервно сглотнув.              Осадок всё равно остался, а ещё — вино на голодный желудок сделало своё дело, и он слегка поплыл.              — Выучил стихотворение? — снова посерьёзнев и приосанившись, спросил Мирон. Отставил бокал в сторону, а вместе с ним — и бутылку.              — Настолько давно, что забыл, — фыркнул Слава. Ну, правда ведь, два занятия пропустил. За это время забыть можно было что угодно. Да и стихотворение последнее ему, откровенно говоря, не особо зашло — Мирон по какой-то причине решил, что отличной идеей будет дать Славе выучить что-то на военную тематику. Не такое сложное, как Gunga Din Редьярда Киплинга, но всё же. Suicide In the Trenches Зигфрида Сассуна оказалось немногим лучше, хоть и короче. — Но все задания сделал.              — Давай посмотрим, — ответил Мирон и потянулся к листочкам, что лежали перед Славой.              — Не хочу я заниматься, — капризно заявил он, не сдержавшись и стрельнув в Мирона недовольным взглядом. Тот снова тихо ухмыльнулся. И посмотрел на Славу так хитро, что догадаться, о чём он думал, было несложно.              — А чего ты хочешь? — уточнил он. Листочки в руки так и не взял, остановившись на полпути.              Слава допил вино. Лицо его вспыхнуло. Чего он мог хотеть, в самом деле? Особенно в таком состоянии. Ну, может, «Пачку косяков» ему показать, разве что. Из приличного. Но это было не к спеху.              — Тебя хочу, — бесстыдно выпалил Слава и взглянул Мирону в глаза.              — Ученик из тебя в последнее время так себе, Слава, — сказал тот.              — Так же, как из тебя — преподаватель, — отбил Слава. — Или репетитор. Как угодно.              Мирон поднялся на ноги и сделал шаг к нему. Пришлось задрать голову, чтобы не потерять зрительный контакт. Впрочем, Мирон не спешил на Славу набрасываться. Обошёл его, остановился сзади. Опустил ладони на плечи. И сжал.              — Тебе всё равно придётся рассказать мне стихотворение после, — понизив тон, предупредил Мирон. И погладил большими пальцами шею. Слава шумно выдохнул. Пусть он и понимал, что позаниматься необходимо, настрой был вообще не тот. — И повторить правила. И…              — И обсудить то, что меня хотят впрячь писать научную статью для какого-то иностранного журнала, — вдруг неожиданно фыркнул Слава. Мирон завис.              — Не понял.              Это действительно было так. На неделе Слава общался со своим научником, и тот настоятельно порекомендовал ему взяться за статью, близкую к теме курсовой. И всё бы ничего — предложение было по-настоящему заманчивое, потому что так Слава мог досрочно получить баллы за внеучебную деятельность, необходимые для допуска к защите будущего диплома, а ещё — пополнить портфолио весьма ценной графой, — если бы не тот факт, что статья эта должна была быть на английском.              Из-за переживаний, что терзали его все эти дни, это вылетело у него из головы, однако Слава сразу подумал о том, что стоит поговорить об этом с Мироном. Момент был максимально неподходящий, но он, по крайней мере, об том вспомнил.              — Вот так. Это должна быть статья на основе моей курсовой. На английском. Я не помню, что именно это за журнал, но один я с этим явно не справлюсь. Да и научник мой — не англичанин, — пояснил Слава. — Короче, хотел сразу тебе об этом написать, да как-то разговор у нас не клеился.              — Хочешь, чтобы я помог? — спросил Мирон и возобновил поглаживания. Они тут же отдались сладкой тяжестью внизу живота.              — Нет, блядь, просто так делюсь, Мирон, — то ли злобно, то ли жалобно ответил Слава и прикрыл глаза. По телу постепенно разливался жар. — Естественно, хочу.              — В таком случае, я с радостью, — хмыкнул Мирон. — Это мы тоже обговорим чуть позже.              С этими словами он наклонился вперёд и припал губами к шее Славы. Поцеловал — раз, второй, третий. Прикусил кожу, но не сильно — и всё же Славе этого хватило, чтобы тихо застонать от вмиг усилившегося возбуждения.              Выпутавшись из чужой хватки, он встал со стула следом и повернулся лицом к Мирону. Медлить не стал — подался навстречу и сам его поцеловал. И, господи, словами не передать, как ему этого не хватало: переплетения языков, что походило на борьбу; шумных вздохов; ощущения крепких рук на теле — Мирон благополучно задрал его толстовку и сжал бока; и крепкого стояка в джинсах, такого, что даже руки едва заметно затряслись от нетерпения.              В спальню они переместились за пару минут. Слава упал спиной на кровать, а Мирон — оказался сверху и тесно к нему прижался. Продолжил вылизывать его рот, шею. Стянул, наконец, несчастную толстовку и, отбросив её в сторону, скользнул ниже. Сжал ладонями ягодицы. Крепко. Слава вздрогнул — отнюдь не от дискомфорта, а от того, что ему сию же секунду стало ещё жарче.              — М-м-м, — протянул он, поёрзав. Мирон вернулся к его губам и прижался к ним ещё раз. Мокро и сладко. — Это же приятно, да? — хрипловато выпалил Слава.              — Что? — выдохнул ему в губы Мирон, продолжив сминать в руках его задницу. Ненавязчиво так, но при этом настойчиво потираясь бедром о его пах, отчего Слава застонал снова. В джинсах стало практически невыносимо. Он в жизни не подумал бы, что это может быть так хорошо.              — Когда туда… — до смешного по-дурацки смутившись, попытался сформулировать мысль Слава. Но лишь ещё больше покраснел. Благо Мирон его понял.       — Да, вообще-то, — отозвался он и ловким движением расстегнул его ширинку, чтобы начать делать то же самое через ткань белья. — Но ебать тебя пьяного я не буду.              Слава чуть не задохнулся от возмущения.              — Но я не пьяный! — возразил он, не до конца веря, что говорит это. Фактически призывает себя трахнуть. С другой стороны, здравый смысл и способность рефлексировать давно его покинули.              — Достаточно пьяный, — строго осадил его Мирон. — Будешь трезвый — тогда и поговорим.              — А ты? — спросил Слава.              — И я, — кивнул Мирон, прежде чем поцеловать его за мочкой уха. — Не сегодня. В другой раз.              — Пиздец ты, сама осознанность, — недовольно проскулил Слава.              Впрочем, возмущения довольно быстро сошли на нет. В какой-то момент, когда поцелуев стало слишком много, Слава перехватил инициативу и скинул Мирона с себя, вынудив точно так же лечь на спину. А после — принял сидячее положение и взялся развязывать шнурки на его домашних штанах. Возбуждён тот был ничуть не меньше.              И если в самый первый раз Слава тянулся губами к члену немного смущённо, то сейчас — вполне уверенно, несмотря на то что сосал далеко не идеально — навык требовал наработки. Мирону нравилось. А это самое главное. Этого было достаточно, чтобы каждый раз стараться лучше. Втягивать щёки, прижимать язык и пытаться пропустить глубже. Пусть до с трудом подавляемого рвотного рефлекса и до слёз в уголках глаз. В Славе определённо присутствовали зачатки мазохиста, потому что собственный дискомфорт вкупе с твёрдой рукой Мирона на затылке по какой-то причине жутко заводил. И Слава — прямо с членом во рту — бесстыдно потянулся к себе.              Спустя несколько минут Мирон кончил ему в рот. Слава даже не закашлял — на удивление легко проглотил. Себе додрочить, правда, не успел, и Мирон, заметив это, выпрямился и обхватил его пальцами. Поцеловал — глубоко, с благодарностью, — Славе хватило пары-тройки движений, чтобы поплыть окончательно и, пару раз двинувшись навстречу, выплеснуться в его ладонь. И не разделись ведь толком. С ума сойти.              Шумное дыхание настойчиво пробивалось сквозь тишину. Слава снова лёг, и Мирон осторожно — почти нежно — его обнял. В голове — так же, как и в яйцах — было пусто. Наконец-то. Слава сам в это не верил. И это, пожалуй, было лучшее чувство на свете.              Однако засыпать было нельзя. В кабинете его по-прежнему ждал английский. И очень скоро Мирон ему об этом напомнил.              — Ну что? — заговорил он. — Пойдём поучимся?              Слава вымученно застонал и нехотя приподнялся на локтях. Деваться ему всё равно было некуда.              — Да, пойдём.              13 июня, 2016 год. Оксфорд.              В начале лета случилась международная конференция по исследованиям в области образования в Оксфордском университете. Несмотря на то что Мирон не особо жаловал конференции как явление, конкретно эта его заинтересовала. Его научно-педагогический стаж по-прежнему не был большим, но тех наработок, которые он накопил к тому моменту, оказалось достаточно для того, чтобы на неё податься. Что он и сделал — ещё в конце зимы. И получил положительный ответ.              С подготовкой к выступлению было сложно из-за проблем с Колей и с временным переездом в Москву, но, к счастью, последний месяц он провёл довольно продуктивно, поскольку всё более-менее утряслось. Не то чтобы Коля перестал ему писать, но Мирон нашёл в себе силы окончательно от этого абстрагироваться. И после того самого звонка ни разу больше с ним не контактировал.              Руководство решило, что он всё-таки останется в Москве до октября. По этому поводу Мирон не испытал ровным счётом ничего — к городу, само собой, успел прикипеть, однако всё равно планировал провести часть лета в Питере. С другой стороны — вопреки ожиданиям, — решил загрузить себя внушительным количеством работы, и, где именно ей заниматься, было не так уж, в сущности, и важно.              Конференция проходила в два дня. С первых минут в знакомых — когда-то родных — стенах Мирона захлестнула ностальгия. Он всегда поражался этой способности мозга запоминать хорошее и вычёркивать плохое, которого, на самом деле, было гораздо больше. Время, проведённое здесь, отняло у него кучу нервных клеток, подарив взамен несколько депрессивных эпизодов и ощущение бессмысленности всего сущего. Ещё, конечно, строчку в резюме и пару товарищей — которые после выпуска разъехались кто куда, — но Мирон не был уверен, насколько эти привилегии были соизмеримы с тем, что ему довелось пережить.              И, тем не менее, вспоминал он те годы с какой-то щемящей тоской и всё время неосознанно туда тянулся. И, быть может, именно поэтому и положил глаз на эту грёбаную конференцию — чтобы найти предлог вернуться. Хотя бы на пару-тройку дней.              Первый день Мирон провёл в качестве зрителя — его выступление было запланировано на следующий. Его это, скорее, обрадовало — так он мог понаблюдать за происходящим и более-менее адаптироваться, что было необходимо из-за разыгравшегося внутри волнения. Вообще-то, разыгралось оно ещё за неделю до его рейса, но по прибытии — усилилось в несколько раз. А потому послушать выступления спикеров из других стран определённо было полезно. Не сказать, что Мирон себя с ними сравнивал, но волей-неволей отмечал их уровень и убеждался в том, что его собственный — ничуть не хуже.              Вымотался за этот день, однако, так, будто выступал сам. По окончании последней презентации больше всего на свете он хотел побыть один: пройтись по территории университета — самой представительной, по сути, его части, — подумать о своём, а после — оказаться в отеле, номер в котором снял на две ночи. И уснуть.              К тому же, на следующий день после выступления ему предстояло отправиться в Лондон — к родителям. Мирон давно их не навещал — это требовало терпения и сил, — так что отдохнуть лишний час-другой ему явно не помешало бы.              Так или иначе, планам его не было суждено сбыться так быстро, как он хотел. Когда гости начали разбредаться, кто-то остановил его у выхода из зала и тронул за плечо.              Мирон вздрогнул и обернулся. И увидел перед собой одного из своих, собственно, университетских товарищей — Дарио.              До этого момента Мирон не видел здесь знакомых — только если пару преподавателей. И те, впрочем, ничего у него не вели — он просто знал их в лицо. Помнил.              С Дарио же они когда-то были по-настоящему близки — жаль, со временем связь ослабла. Тот продолжил учёбу в Лондоне, а Мирон — улетел в Россию, в Питер. А потому не общались они давно — последний раз год назад. И Мирон искренне удивился этой случайной встрече.              — Мирон Фёдоров! Собственной персоной! — радостно воскликнул Дарио, прежде чем его обнять. Его португальский акцент звучал так же забавно, как и раньше. — И как тебя только сюда занесло?              — Я тоже очень рад тебя видеть, — хохотнул в ответ Мирон. — Пытаюсь внести свой вклад в науку, как видишь.              — Ты выступаешь завтра? — не прекращая довольно улыбаться, спросил Дарио.              — Ага, — кивнул Мирон. — А ты?              — И я, — отозвался тот. — Тоже пытаюсь внести свой вклад в науку. Сегодняшние выступления мне понравились. Я, как тебя увидел, всё думал, ты или не ты! Ну, как дела? Как там твой Петербург?              — Ох, так с ходу и не расскажешь…              Однако Дарио, само собой, сумел его разболтать. Если честно, Мирон так воодушевился, что усталость как рукой сняло. Тем более, бродить по территории в компании человека, разделяющего его ностальгические чувства, оказалось очень даже приятно.              В общем-то, о своих нынешних жизнях они говорили мало — больше вспоминали абсурдные истории, что с ними случались. Противных преподавателей, которых удавалось обвести вокруг пальца. Поблажки, которые им делали время от времени на экзаменах. Конфликты с ребятами из группы. Шумные тусовки с обилием алкоголя, наркотиков и грязного секса. Девчонок, которых приглашали к себе и с которыми раскуривали последний косяк, лишь бы развести их на что-то большее, чем простые разговоры. И, конечно, творческие вечера.              Дарио не понимал его стихи, так как не знал русский, но Мирон всегда объяснял ему смысл, и этого, как правило, оказывалось достаточно, чтобы получить искреннее восхищение. А порой — уйму вопросов, в результате обдумывания которых Мирон периодически вносил в них правки.              Тогда они много грезили о светлом будущем. Случилось ли оно в итоге? Сложно сказать. Собственная жизнь не казалось Мирону какой-то выдающейся, но, в целом, пожалуй, она вполне его устраивала. Могло ли быть лучше? Само собой. Но он всегда напоминал себе, что текущая точка не являлась конечной. И что то самое «лучшее» вполне могло ждать его впереди.              Нужно было лишь понять, что именно это значило для него самого. Потому что в последнее время он был так погружён в мирские заботы, что не успевал задумываться о чём-то более глобальном. О том, куда двигаться и есть ли у него какая-то цель. Не только на ближайшую перспективу, но и, в идеале, на целую жизнь. Возможно, это было и к лучшему, так как отсутствие подобных мыслей помогало держаться подальше от того состояния, в котором он покидал эти стены, но, с другой стороны, так не могло продолжаться вечно. Рано или поздно он всё равно должен был задаться этими вопросами.       И сейчас, наблюдая за ярко-розовым закатом над Бодлианской библиотекой, он впервые задумался об этом дольше, чем на пару минут. Впрочем, с Дарио они эту тему затронули лишь косвенно. Как и многое другое, о чём Мирон предпочитал не вспоминать, но что в действительности повлияло на него сильнее чего-либо.              — Ты ни с кем из преподов не поддерживаешь связь? — в какой-то момент поинтересовался Дарио.              — Нет, — покачал головой Мирон. — Контакты многих сохранились, но…              — Даже, ну… с Димой? — аккуратно спросил Дарио.              Мирон помолчал. Дарио был одним из немногих людей, кто знал о его безнадёжной влюблённости. И о том, чем она закончилась — на выпускном в две тысячи одиннадцатом году. Не сказать, что Мирон не думал о нём, о Диме, когда летел сюда, но шансы случайно пересечься с ним были малы. С другой стороны, и с Дарио — тоже. Однако это произошло.              — Даже с ним, — спокойно ответил Мирон. Вопрос его, как ни странно, не ранил.              — Я слышал, он уволился, — продолжил Дарио.              — Да ладно? — удивлённо переспросил Мирон, вскинув бровь и повернувшись к нему. Такие новости до него не доходили.              — Ага, ещё в том году, — кивнул Дарио. — Причин не знаю, как-то ребята обронили просто. — Не удивлюсь, если этот мудак надругался ещё над кем-нибудь…              — Всё возможно, — хмыкнул Мирон.              И самое отвратительное заключалось в том, что это, и правда, было так.              В свой день рождения Мирон ему не ответил, а тот больше и не писал. Впрочем, он, конечно, слукавил бы, если бы сказал, что ему совсем не было интересно, чем тот жил на данный момент. Это ведь всегда так работало: независимо от того, на какой ноте ты расстался с теми, кто был дорог в тот или иной период жизни, спустя время появлялось желание приоткрыть завесу и узнать, как они. Не ворваться в их жизни снова, а просто посмотреть — одним глазком. Даже если ты сам выбрал сжечь все мосты когда-то. Для чего? У Мирона не было ответа. И он был уверен, что таковой не смог бы найти никто, кто хоть раз испытывал подобное.              Забавно, но со всеми своими партнёрами он чувствовал себя сильным. И плевать, что чувство это, на самом деле, было обусловлено исключительно травмой, имя которой только что озвучил Дарио. Ведь, если так подумать, тезис о том, что Мирон не был создан для отношений, был лишь оправданием. Для него самого — в первую очередь. Тем самым «хитиновым покровом». Со всеми, кроме Димы. При мысли о нём Мирон снова становился взбалмошным, ранимым пацаном — пусть теперь это и не отдавалось тупой болью так, как раньше.              — Ты не думал вернуться? — спустя пару минут тишины вдруг снова заговорил Дарио.              — В плане?              — В Англию, — уточнил тот. — Ну, преподавать здесь или вроде того.              — Не знаю, — отозвался Мирон. — Я пытался в самом начале. Ничего не вышло, если помнишь. Мне, вроде как, удалось найти себя в России. Но, конечно, если бы подвернулась возможность…              — О, Мирон! — перебил его Дарио. — У тебя же теперь куда больше опыта. В университете, где я сейчас преподаю, полно преподавателей из других стран. И из России парочка найдётся.              — Хочешь помочь мне подумать в этом направлении? — усмехнулся Мирон. А сам поймал себя на мысли, что тот, в общем-то, был прав. И пусть ему не хотелось разочаровываться и прикладывать усилия зря, теоретически из этого могло что-то выйти. А потому попытаться, скорее всего, стоило. Вопрос заключался, разве что, в желании.              — Да! И с большим удовольствием, — улыбнувшись во все тридцать два, сказал Дарио.              Встреча эта теперь казалась Мирону не только ностальгической, но и, вероятно, многообещающей.