Вектор строк

Любите при свечах, Танцуйте до гудка; Живите при «сейчас», Любите при «когда».

Ребята при часах, Девчата при серьгах, Живите при «сейчас», Любите при «всегда».

— «Любите при свечах», Shortparis

             30 августа, 2018 год. Санкт-Петербург.       — Ты? — выдал Слава.              — Как видишь, — отозвался Мирон.              Слава не верил своим глазам. Это действительно был Мирон. Настоящий, из плоти и крови, с пронзительным взглядом, в котором — стоило только устремиться к нему — всегда читалась любовь. Во всяком случае, так было раньше. Имела ли она место сейчас? Слава был так ошеломлён, что не смог разглядеть её.              — Ты, типа, попрощаться пришёл? — спросил он, заранее зная, что несёт полную чушь.              — А сам как думаешь? — вскинув бровь, отбил Мирон.              — Никак, — бросил Слава. — Я в ахуе.              — Может, зайдёшь внутрь?              Помедлив немного, Слава, наконец, ступил в аудиторию и прикрыл дверь. Это было странно. Всё это. Наверное, он должен был испытать облегчение, но не испытал ничего. Ни когда увидел Мирона, ни спустя пару минут. Сердце словно превратилось в гранитный камень и заполонило грудь тяжестью. И тяжесть эта ощущалась физически.              — Что всё это значит? — спросил Слава.              — Ты при параде, — вместо ответа, протянул Мирон, окинув его взглядом с головы до ног. — Давно работаешь?              — Я задал вопрос, — огрызнулся Слава. И непонятно, что раздражало его больше — нарочитое оттягивание самого важного или эта неуместная проницательность. — Неужели сложно ответить?              Славе было не по себе. Прямо сейчас, в эту самую минуту, Мирон казался ему чужим. Он так отчаянно пытался заставить себя поверить, что всё кончено, что теперь будто наблюдал за происходящим со стороны, а к нему самому это не имело никакого отношения. И Мирон был не более чем героем литературного произведения — просто прописан он оказался до такой степени ярко, что смог залезть ему, Славе, под кожу. Однако, как известно, чувства к вымышленным персонажам несравнимы с чувствами к реальным людям. И нередко возвращение к ним вызывает смятение, а не желание кинуться в их объятия со слезами на глазах.              — Я отказался, — выдал Мирон, пожав плечами. — От работы в Англии. И решил вернуться. Не очень красиво с моей стороны. Это решение было принято, по сути, в последний момент, но, к счастью, мне не успели найти здесь замену. А там я ничего не подписывал. Как-то так.              Слава так и стоял как вкопанный. Не решался подойти ближе. Только таращился на Мирона и позволял оцепенению всё стремительнее собой овладевать.              — Почему? — сухо бросил Слава.              — Почему отказался?              — Да.              — Ты неважно выглядишь, Слава. Ты нормально себя чувствуешь? — обеспокоенно уточнил Мирон.              — Блядь, — выдохнул Слава. — Мы разговариваем от силы минут пять, а ты уже меня бесишь. Я хочу услышать ответ, Мирон. Ты же поэт, так, если у тебя в башке какая-то охуенно сложная мысль, будь добр, напряги извилины и сформулируй её кратко. Для тебя это не впервые, давай. Ты сможешь.              Мирон прищурился. Внутренний голос подсказывал, что вовсе не на такую реакцию он рассчитывал, но Славе было плевать. Последнее, о чём он переживал, — это о том, оправдал ли он чьи-то ожидания. А особенно — ожидания Мирона. Потому что тот в который раз переворачивал его жизнь и, похоже, нисколько не заботился о его чувствах.              — Потому что ты здесь, — выдержав паузу, ответил Мирон. Но тут же осёкся. — Точнее, не так. Звучит, будто дело в чувстве вины, но я имею в виду другое. Я просто понял, что не хочу оставаться там. Без тебя, в частности. Это не моя жизнь. Ни карьера, ни что угодно, что мог бы предложить мне Лондон, не заменят то, что было у меня здесь.              Слова эти пришлись хлёстким ударом, и Славу, наконец, заколотило. Резко, неожиданно — он ощутил сильное головокружение, а к горлу подступила тошнота. «Не заменят тебя», — вторил Мирону внутренний голос. Слава зажмурился. Хуёво. Как же ему было хуёво.              — Господи… — простонал он, отвернувшись. — Ты… ты просто… пиздец.              Его догнал целый спектр эмоций, но ни одна из них так и не оформилась в связную мысль. Он прислонился лбом к стене. Позади послышалось шевеление.              — Слава? — позвал его Мирон.              — Нет! — снова огрызнулся Слава, повернув к нему голову и выставив руку в защитном жесте. — Не подходи. Бога ради, стой на месте.              — Да что же это такое? — обречённо произнёс Мирон, затормозив в паре шагов от него. — Я беспокоюсь. Если ты в обморок упадёшь, мне тоже не подходить?              — Не дождёшься, — шикнул Слава и медленно повернулся обратно. Ошарашенно взглянул на Мирона ещё раз и покачал головой. Его потряхивало. От чего конкретно — он точно не знал, но понимал, что лучше выйти на воздух. А ещё — осмыслить услышанное, прежде чем продолжить этот разговор. — Не надо за меня беспокоиться. Уже не надо. Я пойду.              Мирон нахмурился.              — Пойдёшь? — переспросил он. — Куда?              — Да похуй, — отмахнулся Слава. — Куда-нибудь. И только попробуй пойти за мной.              — Слава, — повторил Мирон. — Я понимаю, что причинил тебе боль. Я должен попросить у тебя прощения, но я также понимаю, что сейчас ты меня не простишь. Это и не нужно. Но я бы хотел, чтобы мы поговорили. Нормально поговорили. Без лишних эмоций. Чтобы ты меня выслушал. А там уже будем разбираться. Что бы ты мне ни ответил, я пойму.              Слава молчал. Его по-прежнему мутило — словно всё его нутро сопротивлялось происходящему. И с каждой секундой это сопротивление лишь усиливалось.              — Нет, — отозвался он. — Я не готов. Без лишних эмоций. Хоть, если честно, я и не уверен, что именно сейчас чувствую. Не то чтобы злюсь, но съездить тебе по морде точно лишним не было бы.              — Так съезди, — спокойно ответил Мирон.              — Воздержусь, — бросил Слава. — Мне нечего тебе сказать. Пока нечего. И мне нужно побыть одному. Давай, пожалуйста, поговорим потом. Раз уж ты никуда не собираешься, думаю, тебе не составит труда подождать.              С этими словами он отлип от стены и вылетел из аудитории. Благо выход был близко — даже если бы Мирон захотел его остановить, у него не вышло бы. А впрочем, он, по всей видимости, не захотел — Слава не обнаружил признаков преследования.              Реальность стремительно от него ускользала. Спустившись на первый этаж, он действовал машинально, не отдавая себе отчёт ни в чём. Дошёл до турникетов, приложил пропуск, выбежал на улицу. Всё было как в тумане — липком, неприятном, таком, от которого не ускользнуть, не спрятаться. Хотелось заскулить, но скулёж предательски застрял в горле. Славе казалось, что произошёл сбой в матрице и из рутины его выбросило в точку, в которой всё бессмысленно. В которой не нужно искать ничему объяснение, бежать на работу, готовить ужин и следить за режимом. В которой нет ничего. Тупик. И это было до жути парадоксально, потому что даже тогда, когда Мирон оставил его, Слава понимал, что это не конец. Что жизнь, как ни крути, продолжается. Сейчас же, когда Мирон вернулся, — ничего подобного. Всё, напротив, замерло на месте.              Слава завернул за угол и опустился на бордюр, что обрамлял тротуар. Достал пачку сигарет. Вытащил одну. Щёлкнул зажигалкой и закурил. Только в это мгновение, прикоснувшись кончиками пальцев к губам, он понял, что руки у него ледяные. Нервный смешок вырвался сам по себе. Носоглотку сдавило спазмом. Глаза защипало. Слава содрогнулся всем телом и… всхлипнул. Раз. Второй. Третий. Сигарета в руке заходила ходуном.              Слава плакал. Впервые за всё это время по-настоящему плакал.              — Сука, — задушенно прошипел он в пустоту. — Ненавижу, блядь, как же я тебя ненавижу…              Но это, конечно, было враньё. Слава не ненавидел Мирона. Да и злился, скорее, на жизнь и на то, как много она себе позволяла. Иронизировать, наёбывать. Да, он думал, что его в очередной раз наебали. Ведь он так долго учился жить без Мирона, выстраивал внутри себя невидимую стену, а, в конце концов, это оказалось не нужно. И стена эта сыграла с ним злую шутку — она должна была отгородить его от боли, а теперь по ту её сторону оказались вовсе не эмоции, что мешали ему жить, а их причина — Мирон. Но Слава не был уверен, что хочет, чтобы Мирон там остался. Он, по правде говоря, не был уверен ни в чём. Ему было хреново, а почему — попробуй разберись. Впрочем, в какой-то степени он сам себя наебал. Ведь он, на самом-то деле, никогда не хотел верить в то, что их с Мироном история подошла к концу. Пытался с этим смириться, но верить не хотел.              Смахнув с лица влагу и затянувшись — пока он плакал, сигарета истлела практически наполовину, — Слава достал телефон. На секунду он пропустил мысль о том, как здорово было бы Мирону отомстить. Снова послать его к чертям собачьим — только теперь с учётом того, что он проебал то, к чему так долго стремился. Не оправдать его ожидания — так же, как он не оправдал ожидания его, Славы. Растоптать его чувства и заставить страдать. Он страдал бы, Слава не сомневался — не будь оно так, он не вернулся бы в Питер. Но как раз-таки из-за этого ничего подобного Слава делать и не собирался. И мысль эта улетучилась так же быстро, как и возникла.              Слава разблокировал экран и, шмыгнув носом, открыл телеграм. Дрожащими пальцами вбил в поисковую строку имя контакта. Открыл диалог. Мирон смотрел на него с миниатюры в правом верхнем углу. Некоторое время он её рассматривал. А затем — нажал на кнопку «разблокировать». И проделал то же самое с его номером в телефонной книге, не задумываясь о правильности своих действий. Мог ли он иначе? Вряд ли. Мирон не прекращал быть его слабостью, как бы Слава ни злился и ни старался доказать себе и всем вокруг обратное. Слава любил его — слепо, безнадёжно. Временами искренне его проклинал, но любить не прекращал. И плакал в эту самую минуту, в основном, потому, что не мог поверить, что жизнь дала чему-то настолько для него важному второй шанс. Да, Слава боялся, что шанс этот — призрачный, что ему придётся пережить всё то, что он уже пережил, ещё раз. Но отказываться от него не хотел.              Закончив, Слава убрал телефон. Писать Мирону не стал — слишком рано. Он по-прежнему нуждался в одиночестве, чтобы упорядочить то, что творилось в голове. Так что, затушив сигарету, поднялся на ноги и двинулся в сторону метро.              1 сентября, 2018 год. Санкт-Петербург.       — Ебать, — констатировал Ваня, дослушав. — Я тебе иногда завидую, дядь. Мне бы такую жизнь! Хоть сейчас мемуары пиши.              — Да чему тут завидовать? — фыркнул Слава. — Пиздец на пиздеце, ну.              — Нет, ты прикинь! Он вернулся из-за тебя! Из-за тебя! А ты, придурок, взял и сбежал. Совсем ебанутый!              — Если ты думаешь, что мне от этого легче, это не так, — буркнул Слава и полез проверить, не внесли ли изменения в расписание первого учебного дня.              Ваня повозился на кровати и, наконец, принял сидячее положение. У него было жуткое похмелье — он допоздна тусовался со своими новоиспечёнными коллегами и вернулся в общагу под утро, перебудив всех. По этой, собственно, причине, он проспал до обеда, а потому о том, что Мирон вернулся, узнал только сейчас. С другой стороны, Андрей, с которым Славе удалось поговорить вечером, сказал ему примерно всё то же самое.              — Слушай, принеси ещё водички, а, — простонал Ваня. — По-братски. Где Андрюха, кстати?              — Свалил по каким-то делам, — пожал плечами Слава. — Можешь написать и спросить.              — Ага, — отозвался Ваня и поморщился. — Если выживу.              Сжалившись над ним, Слава поднялся из-за стола, что стоял возле его кровати, и удалился на кухню. Вернулся с полным стаканом и таблеткой — второй по счёту — и протянул их Ване. Тот кивнул, закинул таблетку в рот и осушил стакан залпом. Выдохнул и отставил его в сторону.              — Лучше? — уточнил Слава.              — Пока не могу сказать, — прохрипел Ваня. — Насчёт твоего Мирона Яновича. Хули ты морозишься, а? Ты же этого и хотел, дядь. Ты его любишь, он тебя любит. Что ещё надо?              — Не знаю, — отозвался Слава и вернулся за стол. — Просто неправильно это всё. Сначала уехал, потом передумал. Может, он вообще пиздит, что это из-за меня. Не склеилось там что-то, а он мне красивую историю выдал, чтобы я сразу к нему прибежал. Как девчонка влюблённая. Знает же, что нужен мне. Вот и пользуется.              — И давно ты стал таким подозрительным? — хмыкнув, участливо поинтересовался Ваня.              — С тех пор, как меня решили бросить, а узнал я об этом совершенно случайно, — огрызнулся Слава.              — Не заводись, — махнув рукой, сказал Ваня. — Все люди ошибаются. Понятно, что поступил он как еблан, но он вообще не похож на того, кто стал бы говорить то, что ты мне пересказал, не испытывая ничего подобного. Я, вон, знаю его не так хорошо, но и то ему верю. Реально, был бы я на твоём месте, простил бы. Даже не так. Я уверен, ты уже его простил, но тупишь. Из-за каких-то там своих тараканов.              — Мне стрёмно, — признался Слава.              — Ну, жизнь — довольно стрёмная штука, — вскинув палец вверх, философски парировал Ваня. — Начинать отношения с ним тебе тоже было стрёмно, разве нет?              — Было, — кивнул Слава, опустив взгляд. — Но тогда я ещё так не обжигался.              — Говоришь как героиня мелодрамы, — хохотнул Ваня, но тут же зашипел — видимо, от усилившейся головной боли. — Как, по-твоему, живут люди, которые, ну, хуй знает, разводятся, делят детей? У них всегда есть причины. Но это же не мешает им заводить новые отношения. Или возвращаться к старым. Находят же они в себе силы как-то побороть своё «стрёмно». А ты что? Всё, конец? Целибат — и точка?              Слава помолчал. Ваня был прав, но рассуждать со стороны всегда было проще. Он не чувствовал то же самое, а потому не мог понять до конца. Но в одном он попал в цель со стопроцентной точностью — Слава уже Мирона простил. Ещё вчера, когда захлёбывался слезами и твердил глупое «ненавижу», за которым в реальности скрывалось «люблю».              — Нет, — покачал головой Слава. — Но не факт, что я обзавёлся бы новыми отношениями в ближайшее время.              — Ой, — отмахнулся Ваня. — Сашку же ты трахнул. А значит, нихуя ты не святой, не пизди. И отношения у тебя тоже появились бы — отошёл бы рано или поздно. Любовь — это, конечно, болезнь, но не неизлечимая.              — Иди нахуй, — прыснул Слава, скрестив руки на груди.              — Да блядь! — встрепенулся Ваня. Судя по тому, каким живым стал его голос, вторая таблетка всё-таки подействовала, и похмелье немного отступило. — Я, между прочим, вчера девчонку склеил. Наша ровесница, стажёр. Хорошенькая такая, правильная, шутки смешные шутит. И я…              — Тоже её трахнул? — хохотнул Слава.              — Да нет же, извращенец, — возмутился Ваня. — Просто поболтал с ней. Не стал к ней лезть. Потому что я подумал, что у нас может что-то получиться. Не ебля на одну ночь, а что-то стоящее, чего у меня не было миллион лет. Не нравился мне никто особо. Точнее, нравился, но я каждый раз понимал, что не выйдет нихуя. С первой встречи понимал, но всё не хотел себе в этом признаваться. А тут — вообще всё иначе. Но я это к чему говорю-то. К тому, что у меня в телефоне забит её номер, и я собираюсь сегодня ей написать. Предложить увидеться вне офиса, вся хуйня. И мне тоже пиздец как стрёмно. Но я не люблю проёбывать шансы. И тебе не советую. У меня ощущение, что это один случай на миллион, а у меня нет оснований быть в этом уверенным. А у тебя они есть. И похуй на разницу в возрасте и прочую ебень. Кого это вообще интересует, когда люди друг в друге нуждаются? Мирон твой — Мирон Янович, то есть — в тебе нуждается. И это самое главное. А ты дебил тормознутый.              Напоследок Ваня схватил подушку и запустил ей в Славу. От неожиданности он едва не позволил ей прилететь себе в лицо, но всё же успел поймать. Ваня смотрел на него взглядом, полным негодования. А у него по спине пробежали мурашки — что-то в услышанном его тронуло.              — И что я, по-твоему, должен сделать? — спросил Слава. — Написать ему?              — Нет, что ты, можешь просто поплакать в подушку и продолжить заниматься самобичеванием, — хмыкнул Ваня.              Слава чувствовал себя глупо — будто восьмиклассница, которая советуется с подружкой насчёт понравившегося парня, который старше на пару-тройку лет.              — Я серьёзно, — сказал Слава.              — А он тебе ничего не писал? — уточнил Ваня.              — Нет, — отозвался Слава.              — Ну, неудивительно, после стольких-то посылов нахуй, — фыркнул Ваня.              — Я не пойму, ты чей друг?              — Твой-твой, — Ваня поднялся с кровати и потянулся за одеждой, что была разбросана по полу. — Да, напиши. Спроси, есть ли у него пары в нашем корпусе в понедельник.              — Я это и сам могу глянуть.              Ваня стрельнул в него презрительным взглядом.              — Ты мне не перечь, умник, — шикнул он. — Я ему тут личную жизнь устраиваю, а он…              Слава не сдержал улыбку. Он видел, что Ваня искренне хочет ему помочь и болеет за его счастье. Так что сдался быстро — взял телефон и открыл телеграм. В сети Мирон был минуту назад. Глупое сердце опять забилось чаще.              — Хорошо, — выпалил Слава и принялся набирать сообщение. — Я напишу. Предложу увидеться.              По правде говоря, он до сих пор не был готов к разговору. Но, чем больше они с Ваней говорили, тем отчётливее он понимал, что подготовиться к нему, скорее всего, невозможно. Что эмоции, как ни крути, будут бить через край — просто потому, что это Мирон. И по-другому у Славы с ним никогда не получалось. И всё, что ему нужно было сделать, — это перестать пытаться от них бежать. Дать волю случаю, а там — как будет.              — Да, правильно, — покивал Ваня. — Давай. Так держать. Пиши, а я пока пойду покурю. Башка почти прошла, хочется адски.              — Ага.              Сообщение получилось короткое. Обрубив тревожность на корню, Слава без раздумий его отправил. Руки затряслись.              [14:27] Слава:       Извини, что сбежал вчера. Я хотел бы поговорить.       Статус под именем тут же изменился — Мирон зашёл в сеть. И мгновенно прочитал.       [14:27] Мирон:       Конечно. Когда?       [14:28] Слава:       В понедельник? У тебя есть пары у нас?       [14:28] Мирон:       Нет, но ты можешь приехать ко мне домой вечером. Вообще-то, ты можешь приехать хоть сегодня.              Слава нервно усмехнулся и поднял голову от экрана. Времени на принятие решения у него было не так много. Вани в комнате не оказалось — ушёл. Его бросило в холодный пот.              [14:30] Слава:       Эх, Мирон Янович, ничего не изменилось. Всё так же тащите студентов к себе домой…       [14:32] Мирон:       Если тебе будет некомфортно, ты сможешь уехать.       [14:32] Слава:       Это само собой. Не обсуждается.       [14:33] Мирон:       Так что? Ждать сегодня?       [14:33] Слава:       Давай всё же отложим на понедельник. Ладно?              За этот ответ Слава был готов съездить по морде уже самому себе. Внятного объяснения этому акту мазохизма — а это, совершенно очевидно, был он — у него не нашлось. Просто интуиция подсказывала, что так будет лучше. Возможно, по причине всё того же злосчастного «стрёмно», от которого он никак не мог отделаться.              [14:34] Мирон:       Как скажешь, Слава. Я буду дома с шести часов, так что приезжай, когда удобно.              Слава заблокировал телефон и бросил его на кровать. А затем — подскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате взад-вперёд. Это всё было по-настоящему. Блядь, по-настоящему. Он разволновался, но вместе с тем — ощутил резкий прилив эндорфинов. Кажется, за время их разлуки это чувство успело забыться — до такой степени давно Слава его не испытывал. Только вот, как теперь дожить до понедельника, он не имел ни малейшего понятия.              3 сентября, 2018 год. Санкт-Петербург.       О своём решении Слава пожалел — если в субботу он ещё держался на силе эмоций, то в воскресенье натурально хотел вскрыться. В целом, ничто не мешало ему положить болт и, вопреки договорённостям, рвануть к Мирону раньше, но он сумел сдержать этот порыв. Не столько из чувства ответственности, сколько в угоду собственной гордости. Всё же она у него была, и оставлять её совсем уязвлённой Славе не хотелось.              Тем не менее, вечер понедельника он ждал как второе пришествие, и ожидание это далось ему с трудом — что в университете, что в офисе часы тянулись отвратительно медленно. И, несмотря на то что мысли о предстоящем всё ещё вызывали неоднозначные ощущения, Славе будто бы заранее полегчало. Ни обещания преподавателей на грядущий учебный год, ни правки от Юры, присланные на почту, ни чрезмерное внимание Айши, что обычно мешало работать, на этот раз не смогли испортить ему настроение. Напротив, всё, что случилось за день, Слава воспринял не более чем мелочи — рутина из них и состояла. Глобально были вещи гораздо важнее. И одна из них поджидала его сегодня в многоквартирном доме на Озерках. Пусть и звучало это не шибко романтично.              Всю дорогу от офиса Слава старался унять нервозность. В голову лезли варианты развития событий, а ещё — фразы, с которых можно начать. В том, чтобы раз за разом их прокручивать, смысла не было никакого, но иначе не выходило. Видимо, это был тоже своего рода защитный механизм — так он обманывал свой мозг, убеждая себя в том, что знает, чего именно ожидать.              А впрочем, всё, что Слава успел надумать, забылось, как только Мирон открыл дверь. Сердце ухнуло вниз, и его настигло ощущение дежавю. Не сказать, что в день их первого занятия Слава переживал те же эмоции, но что-то общее определённо прослеживалось.              Секундное промедление, и Мирон отошёл в сторону, чтобы впустить его в квартиру. Он был в домашних штанах и футболке — Слава видел их миллион раз и даже лично его из них вытряхивал. Какое неуместное, однако, воспоминание. Он даже ненадолго завис.              — О чём задумался? — улыбнулся Мирон.              Слава сморгнул наваждение и тряхнул головой. Естественно, от внимания Мирона это не ускользнуло.              — Да так, — отозвался он и быстро стянул с ног кроссовки. — Куда проходить?              — Давай на кухню, — отозвался Мирон. — Выпить не желаешь?              — Будет зависеть от исхода разговора, — невесело усмехнувшись, сказал Слава и двинулся в сторону кухни, оставив рюкзак с вещами и ноутбуком в прихожей.              Мирон выглядел если и не расслабленным, то спокойным, но Славу это ни капли не раздражало. Что-то же должно было противодействовать его волнению. И Мирон брал на себя эту задачу далеко не впервые.              Вместо алкоголя, на столе материализовался чай. Слава уселся и принялся наблюдать за Мироном. Да, это определённо походило на их первый вечер. Оставалось, разве что, перейти на вино.              — Голодный? — уточнил Мирон.              Так буднично, словно собрались они здесь вовсе не ради того, чтобы выяснить отношения. С другой стороны, Славе не хотелось в очередной выливать на Мирона негатив. Его и так было достаточно.              — Не особо, — ответил Слава. — Обзавёлся привычкой ужинать в офисе.              — Ты так и не ответил на мой вопрос, — сказал Мирон и поставил на стол тарелку со сладостями, прежде чем опуститься на место напротив.              — Какой? — нахмурился Слава.              — Давно работаешь?              — А, — выдохнул Слава. — С июля. Ну, по факту, я стажёр, у меня двадцать рабочих часов в неделю. Летом работал по сорок.              — А где?              — Давай пока не будем говорить об этом, — мягко осадил его Слава, подвинув к себе чай. — Это всё, безусловно, интересно, и мама прочит мне будущее богатого айтишника, но это можно обсудить позже.              Мирон ухмыльнулся и отпил из чашки.              — В принципе, ты ответил.              — Тем лучше.              Повисло молчание. Слава взглянул на часы — время близилось к восьми. В воздухе витало что-то, что было сложно описать словами, но напряжение заметно ослабло. Может, не так уж и плохо, что Мирон начал с чего-то отвлечённого.              — Я соскучился, — нарушил тишину Мирон, подняв на него взгляд.              — Я верю, — кивнул Слава. — Точнее, хочу верить. Иначе тебя бы здесь не было, так?              — Скорее всего, — отозвался Мирон. А Славу снова охватил мандраж, но на этот раз он был приятный. И это ощущение тоже казалось забытым, но Славе его откровенно не хватало.              — Ну, поведай, как тебя так угораздило, что ли.              Мирон кивнул.              — В последний месяц прошлого учебного года было много возни с документами, — начал он. — Я делал всё, что требовалось, однако уже в тот момент сомневался. Нет, безусловно, я сомневался и раньше, но ты был рядом и оценить своё отношение к происходящему мне было сложно. А когда ты ушёл, всё начало вставать на свои места, — Мирон усмехнулся и выдержал короткую паузу. — Жаль, что окончательно я всё понял, только когда улетел. Это так глупо, но в то же время так по-людски, да? Я имею в виду, довести всё до крайней точки, чтобы что-то осознать. Мне порой кажется, что я вне власти всех этих стереотипов, но это не так, — он глухо постучал пальцами по столу. — Собственно, к концу сессии мне было уже не до чего. Руководство не хотело меня отпускать, но, в конце концов, уверилось в серьёзности моих намерений. Они сказали, мол, передумаешь — возвращайся, но я не придал большого значения. Потому что суеты было выше крыши. Я даже не выбрался на последний поэтический вечер.              — Зато я выбрался, — вставил свои пять копеек Слава. — Коля на него притащил твой «Горгород». Обложечка кайф.              — Я приму за комплимент, — хмыкнул Мирон. — И с «Горгородом» проблем было дохуя, но к этому мы тоже вернёмся потом. Если, конечно, тебе это интересно. Собственно, когда всё более-менее улеглось, я полетел в Лондон — это была первая поездка. Из двух за лето. Во время неё я встретился с новым руководством, навестил родителей. И, пока я там был, я всё острее осознавал, что этот город скоро перестанет быть местом, куда я иногда прилетаю. Что он станет моим домом, а я не знаю, готов ли я к этому после всего, что произошло здесь. И со мной случилось ровно то же самое, что случается с людьми, которые вдруг оказываются где-то не для того, чтобы отдохнуть и приятно провести время, а для чего-то более важного. Я всегда считал, что переезд в Лондон — это то, к чему я не могу не быть готовым. Но стоило приблизиться к нему — мне стало жутко. И первое, что я почувствовал, представив, как буду там жить, — это пустоту. От того, что тебя нет рядом.              Слава, кажется, не дышал. Мирон смотрел ему в глаза со всей серьёзностью, а потому, когда пауза затянулась, Слава кивнул и спросил:              — И?              — И я стал проговаривать это. С близкими. Не то, чем терзался в отношении тебя — хоть и это тоже, — а свои чувства в целом. Вообще-то, было бы неплохо проговорить их с тобой, но ты решил отстраниться, и я больше не стал тебя тревожить. Подумал, что до момента, пока всё не устаканится, это бессмысленно.              — Правильно подумал, — бросил Слава.              — Короче, и родители, и друзья, и Наташа, подсуетившаяся ради всего этого, твердили, что это просто стресс, реакция на перемены. Я допускал, что это так, но не мог с этим справиться. А перед второй поездкой — после которой я не должен был вернуться в Питер — мне стала противна сама мысль о переезде. Тело всегда подаёт сигналы, и моё било тревогу. Я чувствовал себя хуёво. Именно поэтому, вопреки изначальным планам, я улетел налегке. Подумал, если хуйня, что со мной творится, пройдёт, я просто перевезу вещи потом. Но она не прошла. В это трудно поверить, но ты мне чуть ли не мерещился — везде, где только можно. И я отказался от новой работы в день подписания договора.              Наконец, Слава увидел на дне его глаз волнение. Мирон не врал — он никогда не был открытой книгой, но сейчас это не было необходимо. Того, что Слава видел, было достаточно.              — Ты, типа, решил потрепать всем нервы? — тихо усмехнулся он, чувствуя, как в груди разливается тепло.              — Вроде того, — отозвался Мирон. — Я сообщил об этом, когда приехал в главный корпус, чтобы оформиться. Так что убраться мне оттуда пришлось практически бегом, чтобы не слушать, какой я козёл. Ну, в более корректной форме, но, я уверен, с тем же смыслом. А потом — я приехал домой, взял обратный билет и… отключил телефон. А объяснился, уже когда вернулся сюда и договорился о восстановлении в нашем универе.              Мирон расплылся в улыбке, и Слава не удержался от того, чтобы хохотнуть. Абсолютно искренне — он представлял, в какой шок это повергло всё окружение Мирона. Наверняка они посчитали этот поступок инфантильным — и он таким и был, — но для Славы это роли не играло.              — Мне тут Ваня на днях сказал, что моя жизнь уже тянет на мемуары, — сказал Слава. — Так вот, мне кажется, твою она не переплюнет.              — Как посмотреть, — отбил Мирон, пожав плечами. — В конце концов, поскольку мне с тобой было не связаться, я написал твоему научнику. Попросил помочь. Не спрашивай, как я объяснил ему, зачем мне это, но это был целый квест. Он пошёл мне навстречу. И, вот, я здесь. И ты тоже здесь, и я рискну предположить, что это хороший знак.              Закончив, Мирон покрутил чашку в руках и снова из неё отпил. Слава был приятно удивлён, но сформулировать мысли ему по-прежнему было тяжело. А потому он задал первый же пришедший в голову вопрос:              — Даже если это и так, — начал он. — Откуда тебе знать, что я, допустим, не нашёл себе кого-то?              Мирон прищурился. А затем — выдал абсолютно ровным тоном:               — Но ведь ты не нашёл.              Слава прыснул.              — Либо ты не веришь в меня, либо чрезмерно веришь в себя, — выдал он. — Ничего нового.              — Я об этом думал, — продолжил Мирон. — Но, признаться, был уверен, что ты так быстро меня не отпустишь.              — Какой самонадеянный, — хмыкнул Слава. — Но спасибо, что в меня ты всё-таки веришь.              — Я допустил ошибку, когда расставлял приоритеты, — сказал Мирон, и его голос едва заметно дрогнул. Слава уловил это, поэтому снова замер, приготовившись внимательно слушать. — Я всё никак не мог найти объяснение тому, почему ты столь отчаянно не хотел пытаться сохранить наши отношения. Но впоследствии пришёл к тому, что и сам так не смог бы. И рано или поздно вернулся бы. А если бы не вернулся… не знаю. Не уверен, что сейчас это важно.              К концу речи Мирона Славу отпустило — мандраж по-прежнему давал о себе знать, но стал похож на сладкое предвкушение. Он нарочно помолчал — хотел понаблюдать за тем, как старательно Мирон прячет эмоции в ожидании реакции. По-другому ведь он не умел.              — Что ж, в таком случае, самое время просить прощения, — наконец, выдал Слава, и с губ его сорвался смешок. — И достать вино, кстати. Или что ты хотел предложить мне выпить?              Маленькая часть его всё ещё сомневалась, не слишком ли он форсирует события, будучи готовым простить Мирона, но Слава не обращал на неё никакого внимания. Правда заключалась в том, что в душе он действительно его простил. А идти против собственной природы неимоверно глупо — в чём Слава уже неоднократно убедился.              — Я прошу у тебя прощения, Слава, — вернув своему голосу твёрдость, сказал Мирон. — За всю ту боль, которую тебе причинил. За то, что допустил всё это, в силу собственных страхов. Мне жаль, но ты оказался гораздо смелее меня. И я хочу всё исправить. Потому что я люблю тебя.              Мирон смотрел ему в глаза. А Слава всё никак не мог поверить, что всё это — не сон. И сердце — сраное сердце, над которым не было властно здравомыслие — стучало так, что при желании его можно было услышать, не приближаясь к груди.              — Я тоже люблю тебя, — тихо произнёс Слава.              Ладони Мирона легли на стол, и он протянул их вперёд.              — Можно я к тебе прикоснусь?              — А вино? — улыбнулся Слава.              — Подождёт, — сказал Мирон.              — Тогда можно.              Кожу обожгло — Слава так давно не трогал Мирона, что одного поглаживания пальцев оказалось достаточно, чтобы голова закружилась. Он шумно выдохнул и поднялся — Мирон моментально скопировал его движение, и спустя пару мгновений они уже вовсю целовались, обогнув стол.              Мысли улетучились — сейчас ничего важнее этого поцелуя в мире не было. Слава вжался задницей в край столешницы, а Мирон — в него, навалившись сверху и забравшись руками под рубашку. Дыхание сбилось, но ради того, чтобы ощущать его губы на своих губах Слава был готов не дышать хоть целую вечность. Не начни они целоваться так резко — его бы, скорее всего, опять пробило на сопли, так что он был даже рад, что всё вышло так, как вышло. Он гладил Мирона по спине, по шее и ни на секунду не ослаблял хватку. Будто всё это могло исчезнуть.              — В кровать? — выдохнул ему в губы Мирон.              — Давай здесь, — сбивчиво прошептал в ответ Слава, глядя на него одуревшим взглядом.              — На кухне принято есть, если ты не знал, — тихо хохотнул Мирон, перебирая пальцами волосы у Славы на затылке. Улыбка на его лице была до невозможности счастливая.              — О, скажи спасибо, что не в универе, — шикнул Слава, чувствуя, как вторая ладонь Мирона поглаживает его член.              — Поэтому я и позвал тебя к себе, — отозвался Мирон, прежде чем расстегнуть ширинку и бесцеремонно скользнуть под ткань штанов. — Сечёшь?              — То есть, ты знал, что всё так закончится? — дёрнув бёдрами навстречу, выпалил Слава. Внизу живота сладко тянуло, и с его губ сорвался нетерпеливый стон.              — Предполагал, — ответил Мирон.              — Реально самонадеянный, — подытожил Слава. — А я вот не готовился, поэтому ебать меня пока нельзя.              — Не страшно, — хмыкнул Мирон. — Успеется.              С этими словами он поднёс ладонь к лицу Славы и по-хозяйски пропихнул ему в рот три пальца. Слава недоумённо замычал, но, к счастью, осознание происходящего пришло к нему раньше, чем он успел отстраниться. Мирон надавил на язык, и он сомкнул губы, прежде чем смачно облизать фаланги.              Взгляд у Мирона переменился. Слава был уверен, что при других обстоятельствах — при которых они не пробыли бы порознь столько времени — его бы уже поставили на колени и выебали в рот. Но не сегодня. А потому, как следует обсосав пальцы и смочив их слюной, он всё-таки дёрнул головой назад. Должно быть, Мирон думал ровно о том же.              Наконец, он оттянул резинку Славиного белья и обхватил его член ладонью. А Слава едва не задохнулся — всё же ощущение его крепкой, грубоватой мужской руки не было сравнимо ни с чем. Большой палец накрыл головку, растёр смазку, и Славе вмиг захотелось к хуям сорвать с себя одежду, в которой вдруг стало невыносимо жарко. Мирон снова его поцеловал и принялся дрочить, и Слава усилием воли заставил себя отвлечься — во-первых, чтобы не кончить за минуту, а во-вторых, чтобы дотянуться до его штанов.              У Мирона крепко стоял. Слава принялся двигать рукой в такт ему. На вино они так и не перешли, однако и дрочка эта тоже ощущалась как в первый раз. До тех пор, пока Мирон не отстранился.              — Что…              — Тш-ш-ш, — прошипел он и убрал Славину руку от своего члена.              А после — взял оба в свою. Слава шумно выдохнул, накрыл её сверху. И спустя несколько движений они поймали ритм. Мирон смотрел на него в упор и то и дело касался губами — не агрессивно, а мягко, — и этот контраст нежности и похоти сводил Славу с ума. Он впился пальцами в стол, подрагивающий от частых движений и в какой-то момент закрыл глаза. Не специально. А Мирон оттянул уздечку, сжал их обоих крепче и ускорился. Ещё. И ещё.       И очень скоро Славу скрутил оргазм — яркий, оглушительный. Он застонал и убрал руку, чтобы не мешать Мирону — на ритмичные движения сил у него всё равно не осталось. Тот догнал его через несколько секунд, замер и ткнулся носом куда-то в скулу.              Внизу было мокро и горячо — руки и одежда перепачкались в сперме. Мирон коротко прижался к его губам, а затем — нехотя отступил на шаг. Слава же, отдышавшись, принялся разглядывать низ рубашки, который, к тому же, ещё и смялся.              — И в чём мне завтра ехать? — хмыкнул он, продемонстрировав Мирону масштаб бедствия.              — Здесь остались твои вещи, — протянул тот, прежде чем подойти к мойке. Слава натянул штаны и последовал его примеру. — Найдёшь что-нибудь, я думаю.              От этой мысли кольнуло в груди. Не столько болезненно, сколько тоскливо. Мирон был прав — свои вещи Слава оставил. И, в общем-то, не так уж и часто о них вспоминал.              — И то верно, — отозвался он и сунул ладони под воду.              Впервые за долгое время вернуться в реальность было кайфово. Вот он, Мирон, стоит рядом, разговаривает с ним, смотрит взглядом, полным любви, и чем дольше всё это продолжается — тем стремительнее уходит боль. Удивительно, Слава жил с ней на протяжении долгих месяцев, а на то, чтобы она ушла, понадобилось всего полчаса. Может, чуть больше, но менее странным расклад от этого не становился.              — Пойдёшь в душ? — спросил Мирон, протянув ему полотенце. — А я пока налью вино. Ты же хотел.              — Да, было бы отлично, — улыбнулся Слава и обтёр руки. — А моя одежда…              — Там же, где и была, — закончил за него Мирон.              — Спасибо.              Слава собирался было двинуться в сторону комнаты, но Мирон осторожно взял его за локоть. Слава повернулся к нему.              — Я тут долго размышлял... — снова заговорил Мирон. — Не хочу, чтобы это прозвучало чересчур резко, но как ты смотришь на то, чтобы перевезти ко мне остальные вещи?              Он выглядел всё так же спокойно, а Слава потерял дар речи.              — Да это почти предложение, Мирон Янович, — хохотнул он. — Серьёзно?              — Почему нет? — потерев ладонью шею, отозвался Мирон. — Не говори, что кайфуешь от жизни в общаге.              — А ты не делай вид, что это благотворительность, — шутливо фыркнул Слава.              — И в мыслях не было, — отбил Мирон. — Я не твой препод. Да и вероятность, что нам нужно будет ездить в универ к одному и тому же времени, довольно мала. А даже если такие дни будут, разберёмся. Ну, это я говорю на случай, если ты боишься спалиться.              — Странно, что ты не боишься, — отбил Слава. — Но мне, скорее, похуй. По крайней мере, сейчас похуй. Да и вряд ли твоё руководство сильно волнует твоя личная жизнь.              — Ты прав, — согласился Мирон. — Ну, а поэтические вечера кто-то из нас и так периодически пропускает, — продолжил он. Складывалось впечатление, что проговаривает он это больше для собственного успокоения, чем для Славиного.              — А ты будешь на ближайшем? — поинтересовался Слава, невольно оттягивая момент ответа. В последнее время он часто себя на этом ловил.              — Да, собираюсь, — кивнул Мирон. — А ты?              — Уверен, по тебе все соскучились, — сказал Слава. — Я тоже буду. Саша не простит мне, если я не послушаю её сплетни о новом парне с работы. Да и остальных увидеть будет приятно. Даже Колю. Самую малость, — улыбнулся он. — А так — я, например, не потусил с Денисом Евгеньевичем в том году. Надо наверстать.              — О, я и забыл, что вы спелись, — хмыкнул Мирон.              — Не ревнуй.              — Постараюсь, — отозвался Мирон. — Так что скажешь?              — А?              — Твой ответ насчёт переезда? — вскинув бровь, спросил Мирон.              Слава хитро прищурился.              — Я подумаю.              Мирон ухмыльнулся, а он быстро ретировался в комнату. На самом деле, думать Слава не собирался — ответ и так был очевиден. И Мирону, видимо, тоже.              Всё-таки кое-что общее с фильмами у жизни было. И там, и там в конечном счёте побеждала любовь.              14 августа, 2018 год. Лондон.       — Вы же понимаете, в какое положение вы нас ставите? — с нескрываемым ужасом в глазах поинтересовался мистер Ягами.              — Если честно, моё положение в данном случае тоже довольно шаткое, — вежливо отозвался Мирон и отодвинул от себя договор. — Я прошу прощения за то, что всё получилось так.              — Спасибо, что сообщили о решении лично, но было бы лучше, если бы вы сделали это заранее, — не унимался тот.              Глаза его горели — от злости, — но изо всех сил старался держать себя в руках. Мирон мог его понять. И пусть его совершенно не интересовало, как мистер Ягами будет объяснять всё это вышестоящему руководству, в какой-то степени он ощущал вину. Вот только она не могла сравниться с тем, что творилось у него внутри при мысли о Славе.              — У меня не было такой возможности, — сказал Мирон.              — Не хочу лезть в ваши личные дела, но, может, вы объясните мне, в чём проблема, и мы попытаемся разрешить её таким образом, чтобы вы вышли к нам с началом нового учебного года?              — Не думаю, что это возможно сделать, — улыбнулся Мирон. — В любом случае, я благодарен вам за то, что вы выражаете заинтересованность.              Повисло молчание. Этот разговор начинал Мирону надоедать — чем дальше он заходил, тем больше ему хотелось уйти. С момента, как он принял самое странное решение в своей жизни — поставив крест на мечте, которую лелеял столько лет, но которая теперь оказалась вовсе не тем, в чём он нуждался, — он проживал каждое мгновение в ожидании встречи со Славой. И всё, что хоть как-то — даже косвенно — этому мешало, его раздражало.              — Нет, так не пойдёт… — продолжал причитать мистер Ягами. — Давайте поступим следующим образом: я приглашу сюда руководителя департамента, и вы поговорите с ним. Возможно, прямо сейчас он занят, но я скажу, что это срочно. Кто знает, вдруг ему удастся…              — Не нужно, — перебил Мирон. — На мой взгляд, будет лучше, если вы сами всё ему объясните, мистер Ягами.              — Нет, давайте попробуем, — настаивал тот. — Наш с ним разговор без вашего участия не закончится ничем хорошим, так что, если у него будет малейший шанс вас переубедить, им лучше воспользоваться. Подождите здесь.              С этими словами он натянуто улыбнулся и пошёл к выходу из кабинета. Мирон хмыкнул. На его взгляд, мистер Ягами был туповат — удивительно, что такой человек вообще смог войти в руководящий состав факультета. Тем не менее, желания оставаться в этом месте у Мирона не прибавилось — тем более, о руководителе департамента за время общения со здешними преподавателями он наслушался много всего нелестного, — и поэтому он решил воспользоваться моментом и просто уйти.              Убедившись, что след мистера Ягами простыл, Мирон схватил со стола свой телефон и, покинув кабинет следом, быстрым шагом направился в сторону лестницы. Каким чудом он не наткнулся ни на кого, кто мог бы его задержать, хрен знает, но доля везения в этом явно присутствовала.              Мирон чувствовал себя мальчишкой. Мелким говнюком, который сбегает с уроков, обманув учителей. И не суть, по какой именно причине — то ли он слишком ленивый, чтобы досиживать учебный день до конца, то ли где-то там, за пределами школы, его ждёт девчонка, в которую он до беспамятства влюблён. Впрочем, в его случае дело было, скорее, во втором. Но самое главное, что причина у него — самая важная на свете, и её достаточно для совершения такого безрассудства. Оказалось, почувствовать себя подобным образом в тридцать лет — очень даже приятно.              Покинув здание университета, Мирон свернул в ближайший двор. Лето в Лондоне было прохладное, но ему хотелось пройтись — выдохнуть и проветрить голову. Мирон уже предвидел, как все вокруг прочат, что он будет об этом жалеть. Однако самому ему так не казалось — как минимум, потому что поступок этот и без того был обусловлен таким количеством сожалений, о каком все вокруг могли лишь догадываться. И главным из них было то, что он не сделал ничего с тем, что Слава ушёл, раньше. Благо что-то внутри изо дня в день твердило ему, что ещё не поздно всё исправить. И Мирон в это верил.              Достав сигарету и закурив, он открыл их со Славой диалог. Тот по-прежнему его не разблокировал, и это разбивало ему сердце. Иногда Мирона охватывало желание написать. И насрать, что он не прочитает, — мысли, брошенные в пустоту, всегда лучше мыслей, что остаются в голове и сводят с ума. Но он не писал. Может, потому что хотел сказать всё лично, когда появится такая возможность, а может, потому что чего-то боялся.              В верхней части экрана высветился входящий — звонил ему мистер Ягами. Мирон понимал, что после этого у него не будет шанса попытаться снова, и всё же, не став думать долго, сбросил его. Удивительно, но теперь то, с каким рвением его желало заполучить руководство этого университета, вовсе ему не льстило. Потому что Мирон окончательно уверился в том, что, если всю жизнь иметь самоцель потешить собственное эго, не так уж эта жизнь и нужна. Ведь она всегда будет отвратительно пресная.              Номер мистера Ягами оказался заблокирован через минуту. Мирон затянулся и убрал телефон в карман. Он понятия не имел, как объяснить произошедшее родителям и всем остальным, но знал, что у него будет время об этом подумать. А с другой стороны, отличие взрослого человека, совершившего инфантильный поступок, от совершившего инфантильный поступок мелкого говнюка заключалось в том, что первому необязательно кому-то что-то объяснять. И по этой причине он решил, что отложит это на потом.              А сейчас — он вернётся домой и возьмёт обратный билет на ближайший рейс до Питера. Отключит телефон — до тех пор, пока не понадобится ехать в аэропорт. Как следует отдохнёт. Включит его снова, чтобы не потерять счёт времени. Вернётся. Напишет уже бывшим коллегам. Найдёт способ связаться со Славой. Встретится с ним. Объяснит ему всё. Попросит прощения. Признается в любви. Поцелует. И всё обязательно будет хорошо.