Desolación / Опустошение

~***~

Похитить Гойла оказалось не так уж сложно. Гарри и не ожидал, что это будет так. Благодаря записям Лейса и Ханны, а также переписке, которую они вели во время отсутствия связи, им удалось выяснить распорядок дня Гойла — причем вначале они понятия не имели, кто он такой, — а после того, как выяснилось, что он ходил камином в Азкабан, чтобы выполнять свои обязанности стража, пока Нарцисса была жива, список подозреваемых значительно сузился, поскольку они более-менее знали его физическую форму, когда он не прибегал к оборотке. А потом они выяснили его личность. Гарри мог бы удивиться, если бы заранее не верил, что все Пожиратели смерти — полное дерьмо, и что Гойл, будучи сыном одного из них, должен был быть замешан в таком мерзком деле, как убийство и пытки Нарциссы. Мать его лучшего друга. Ну... его ничуть не шокировало ни это, ни то, что, найдя удобный момент, когда он был один, они успешно и незаметно схватили его. Никаких проблем. А вот что его удивило, так это Малфой. В тот день Гарри был уверен в своем отношении к Драко Малфою и в том, что он может смело запихнуть в глотку все, что тот скажет. А теперь… Теперь он не мог понять его ни в малейшей степени. Когда они учились в школе, Гарри дошел до той точки, когда он мог почти сопереживать Драко Малфою. Он понимал, что они дети и что Малфой на самом деле не хочет ничего из этого. Видения, которые он видел, когда они искали крестражи, те, где Волдеморт заставлял его пытать, убеждали его в этом. Не говоря уже о том, что Гарри слышал и видел его в Астрономической башне, когда он должен был убить Дамблдора. Гарри даже проникся жалостью к нему и его семье из-за того, что Том мог сделать с ними. Но потом война закончилась, по крайней мере в глазах общественности, и Малфой доказал, что он точно такой же кусок дерьма, каким был всю свою жизнь. Что его мать пытали в Азкабане, а ему было наплевать, и что он сам виноват во многих смертях, как и все убийцы из Нобилиума и Электиса. Хотя эти две вещи были не совсем правдой — Гарри считал, что в нем не осталось ни капли человечности. И он частично доказал это во время допроса Яксли, где Малфой разрывался между восторгом от того, что заставляет его страдать, и безразличием, используя проклятия, о существовании которых Гарри даже не подозревал. Но потом случился Гойл. Это не имело смысла, не имело ни малейшего смысла, чтобы Малфой просил его спасти, не дать ему умереть. Тот, кто оставил другого человека без ноги, кто чуть не свел с ума человека, с которым он проводил день за днем почти восемь лет… тот, чья палочка не дрогнула, когда он пытал людей, кто не дрогнул ни единым мускулом на лице, когда он увидел, как женщину кормят останками тела ее мужа… Он не должен был пощадить предателя. Гарри точно не стал бы. Не по отношению к человеку, который должен был быть его другом; который скрывал от него многое и который был ответственен за уничтожение того немногого, что у него осталось. Малфой должен был попросить Гарри медленно убить его, пока он будет наблюдать. Но нет. Вместо этого Малфой попросил не убивать его. Это заставляло думать, что, возможно, он что-то задумал, что это был план — оставить Гойла в живых. Но из-за Непреложного обета он рисковал умереть, и сколько бы он ни думал об этом, он не мог придумать, какой план стоит такого нелепого риска. К тому же, когда Малфой вышел из комнаты, Гарри последовал за ним, подслушав весь его разговор с Тео. И в его голосе звучали неподдельные нотки страха: сбивчивое дыхание, обеспокоенный, ядовитый тон..... И их собственный разговор… Гарри не знал, что Малфой попросит его об этом, но он попросил, не просто приказал. Он попросил его не убивать Гойла. На несколько мгновений он даже не показался ему таким отвратительным, каким Гарри его знал. Просто человек, который хотел, чтобы его лучший друг поправился, потому что не мог нести бремя его смерти. В этом не было никакого смысла. Гарри не хотел слишком зацикливаться на этом. У него было много поводов для беспокойства и размышлений, но если Малфой совершал такие несвязные поступки, его мозг неизбежно хотел разобраться в этом, найти причину. Попытаться связать мучителя с человеком, отчаянно пытающимся спасти предателя. Малфой быстро ушел, объяснив это тем, что если он проведет там еще какое-то время и они узнают, что Гойла похитили, то могут отправиться на его поиски. Волдеморт может начать не доверять ему еще больше. Но он согласился, что каждый день, когда Астория будет отправляться на базу, Тео будет брать его с собой, и так они будут работать над устранением неожиданного Обливиэйта, который был наложен на него. Как только Гарри стёр воспоминания, а Тео оглушил его, он снова вернулся в поместье, где Гермиона и Астория уже заперли камеру и подземелье, беседуя на краю лестницы. Когда он подошел к ним, Гермиона повернулась к Гарри. — Я ему не доверяю, — прямо сказала она ему, как делала это при каждом удобном случае. Ее лицо было словно каменным. Гарри вздохнул, услышав ее слова, и жестом указал на одну из комнат неподалеку. Он открыл дверь, пропуская двух женщин внутрь, и бегло огляделся. Очевидно, что за почти восемь лет каждая комната в Мэноре была исследована, но не все из них использовались, учитывая, что на базе под Запретным лесом все еще оставались люди. Немногие, но они были. Так что это была одна из тех незанятых комнат. — Думаю, мы были бы идиотами, если бы полностью доверяли ему, — ответил Гарри, облокотившись на один из стульев, разбросанных по комнате. — Но если посмотреть на это объективно, Гермиона, неужели ты думаешь, что он хочет предать нас, что он здесь в качестве лазутчика…? — Его голос старался передать скептицизм, с которым он относился к такой возможности. По крайней мере, на данный момент. Да, Драко Малфой мог быть сукиным сыном, но он также доказал, что, когда ему кто-то дорог, он был достаточно предан, чтобы попросить не убивать его. А Нарцисса… Нарцисса была его мамой. Гарри видел их много лет назад. Они искренне любили друг друга. — То есть, — продолжил он, когда она замолчала, — он часть Нобилиума и все такое, но они убили его мать. Гермиона была непреклонна. — Я сомневаюсь, что Драко Малфой думает и заботится о ком-то, кроме себя. Гарри уже собирался сказать ей об этом — рассказать о Гойле и их разговоре, хотя это могло бы вызвать еще больше подозрений. Но Астория опередила его, мягко положив руку на плечо Гермионы. — Я думаю по-другому. Гермиона мгновенно обратила на нее внимание. За эти годы подруга научилась уважать и Асторию. Они все в какой-то мере уважали Асторию и признавали, что она умна. Не больше, чем сама Гермиона или МакГонагалл, конечно, но, хотя у них, как правило, был довольно… 'гриффиндорский подход', как назвали его Тео и Астория, они с Эдрианом и даже Миллисент смотрели на вещи по-другому. — Я была в его голове, как ты помнишь, — сказала она, дожидаясь кивка Гермионы. Когда та кивнула, Астория продолжила: — Я знаю, что я видела. Гермиона… Малфой видел труп своей матери. Он держал ее в своих объятиях. Я чувствовала то, что чувствовал он. Я видела все его глазами. Я не… Гарри посмотрел на Асторию, так как его посетило множество мыслей. Сколько он себя помнил, он видел смерть многих людей. Больше, чем следовало. Больше, чем должен был вынести любой человек. Но он не помнил убийства своих родителей. Благодаря Вселенной или чему бы то ни было, что дало ему жизнь. Благодаря ей Гарри никогда не приходилось испытывать ничего подобного тому, как держать в объятиях свою мертвую мать. А Малфою пришлось. Как, черт возьми, он до сих пор в здравом уме? — По крайней мере, эта его сторона реальна, — продолжила Астория, одарив ее сочувственной улыбкой, которая выражала: — Я понимаю твое недоверие, но я знаю, о чем говорю. Он здесь не как шпион. Или, по крайней мере, не по приказу главного Пожирателя смерти. Он здесь потому, что вся эта история чуть не сломала его, и он хочет найти виновных. Гермиона ничего не ответила, и Гарри тоже молча обдумывал ее слова. Ему больше не было смысла говорить что-либо о Гойле. В конце концов, он и сам не слишком доверял Малфою и не хотел давать ей слишком много поводов для сомнений. А вот Астории он доверял. — В любом случае, это неважно, — ответила Гермиона после нескольких минут молчания. — Главное — понять, что нам теперь делать. — Ну, — сказал Гарри, — мы знаем, что то, что скрывала Нарцисса, как-то связано с местонахождением Нагайны. — Ах, ах, — перебила его Гермиона, отрицая. — Это то, что мы думаем. На самом деле это может быть что-то другое. Гарри изо всех сил старался не закатить глаза. Были вещи, которые нельзя было изменить. — Это маловероятно, и мы говорили об этом миллион раз. Это, единственное, что заставило бы Тома оставить Нарциссу в живых на восемь лет, после того как она солгала ему в Лесу ради меня. Я не могу придумать ничего другого. И ты тоже. — Гарри демонстративно сложил руки. — Конечно, первые несколько лет он мог оставлять ее в живых, чтобы помучить и слегка отомстить, но пойти на все эти неприятности и держать все в тайне? Это точно было не по доброте душевной. Гермиона поджала губы, понимая, что он прав. Все всегда сводилось к одному и тому же, как бы подруге ни хотелось думать о других вариантах. Было почти полной уверенностью, что, что бы ни скрывала Нарцисса, это было связано с этой чертовой змеей. — Значит… единственное, что мы имеем из этого, — это то, что Нарцисса наложила Обливиэйт во время полномасштабного отступления, потому что увидела то, чего не должна была видеть? И что Малфой тоже находится под Обливиэйтом, который, вероятно, скрывает информацию, — сказала Гермиона. — Да, в общих чертах. — Значит, мы в том же месте, где были с Яксли, только немного более уставшие. Гарри не было нужды кивать. Он приложил руку ко лбу и помассировал его. Он вспомнил, что Малфой делал то же самое, и на несколько коротких секунд подумал, не мучают ли его головные боли. У Гарри они случались слишком часто, но это было приемлемо по сравнению с той болью, которую он испытывал от кошмаров Волдеморта, когда был подростком. — Давайте подытожим, — начала говорить Астория, когда никто из них не предложил ничего нового, — Нарцисса, вероятно, скрывала тайну о том, где находится Нагайна, в течение восьми лет. И, в общем, раньше мы думали, что она делает это, скорее всего, потому, что не хочет, чтобы Том победил окончательно. Но если жизнь её сына в опасности, а Обливиэйт указывает на то, что так оно и есть… — Она сделала паузу, обдумывая собранную информацию. — Что, если она просто не могла сказать, что знает? Это привлекло внимание ее друзей, которые прямо посмотрели на Асторию. — Нарцисса была безупречным Окклюментом. Она взглянула в лицо Темному Лорду в Запретном лесу и солгала ему о твоей смерти. — Астория повернулась к Гарри, словно ожидая от него подтверждения, хотя он уже миллион раз рассказывал эту историю. — Пытаться сломать ее барьеры Окклюменции, даже если она не ставила их специально, было практически невозможно. А тут еще этот Обливиэйт. Само-обливиэйт — зачем... почему она это сделала? Несколько секунд все трое молчали, прежде чем Гермиона нашла ответ. Ее лицо озарилось. — Потому что она знала, что с ней будет. Она понимала, что главный Пожиратель смерти победил, когда мы отступили, потому что мы были в меньшинстве. И она знала, что когда он будет пытать ее и узнает то, что хотел узнать, он убьет ее. Нарциссу и всю ее семью. Это было самое безопасное решение. Гарри нахмурился. — Но она все равно умерла. — Да, через восемь лет. Восемь лет, за которые Малфой стал одним из самых высокопоставленных Пожирателей смерти и позаботился о том, чтобы они не захотели так просто его убить. Он сделал себя полезным. Он сделал себя оружием. Без Нарциссы это было бы невозможно. Он сделал себя оружием. Это стало для него ударом, когда он снова подумал о Малфое. Малфой, который все это время придумывал заклинания и зелья, чтобы помочь своему Повелителю. Он был, как и говорила Гермиона, полезен. Он стал инструментом в борьбе с «мятежниками», и, хотел он того или нет, он был полезен Волдеморту. Гарри не хотел думать — он действительно не хотел думать о том, насколько это похоже на его собственную жизнь. Сколько раз он думал о том, что Дамблдор превратил его в оружие, которое можно использовать, когда придет время. Он покачал головой. — Итак, — продолжала Гермиона, размышляя вслух, — какое отношение ко всему этому, к тайне Нагайны, имеет сам Малфой? — Он ничего особенного не сказал, — ответила Астория. — Но я думаю, он подозревает, что Темный Лорд мог пытать и его, чтобы побудить Нарциссу заговорить, и стер эти воспоминания. Гарри всем своим существом ненавидел то, что заклятие табу не позволяло им называть этого ублюдка по имени, или то, что Пожиратели смерти могли найти территорию вокруг поместья. Каждый раз, когда кто-то произносил «Темный Лорд», у него сводило желудок. Волдеморт не заслуживал таких любезностей. — Это ведь не мешает Обливиэйту, который вы накладываете на него, когда он уходит? — Гермиона внезапно повернулась к нему, выведя его из задумчивости. Гарри отрицательно помотал головой. — Это не Обливиэйт, а его модификация. Он даже вполовину не постоянный. А этот — да. Они снова замолчали, пытаясь осмыслить то, что знали, ведь им, вероятно, придется выложить все на послеобеденной встрече с остальными членами Ордена и доказать, что Малфой тоже полезен. МакГонагалл и Молли не очень обрадовались, когда Гарри решил включить его в число членов Ордена, но совместное проживание на протяжении стольких лет, планы и борьба заставили их уважать его настолько, чтобы доверять ему. В конце концов, он уже не был ребенком. — Но ты думаешь, что сможешь вернуть ему память? — спросила Гермиона. — Я имею в виду, ведь главный Пожиратель смерти так и не смог вернуть воспоминания Нарциссы… — Но это совсем другое дело, — мягко ответила Астория. — Ментальные щиты Малфоя не так устойчивы, возможно, потому, что он не обучался Окклюменции с рождения, как Нарцисса. Это все равно что сравнивать мои способности к легилименции со способностями Гарри — без обид, — добавила она, глядя на него. Гарри покачал головой: — К тому же она сама наложила на себя Обливиэйт. Ты хоть представляешь, как сложно это отменить, если сложить все факторы, о которых я только что упомянула? Гермиона прикусила губу, возможно, все еще пытаясь найти «но» в этом плане. Гарри же, напротив, принял эти слова и почувствовал благодарность. Благодарность за то, что это означало возможность избавиться от Обливиэйта. — Значит… нам нужно просто ждать, пока Малфой вспомнит, хотя на это могут уйти месяцы? — сказала Гермиона с ноткой горечи. — Годы? Оптимистичное настроение Гарри улетучилось, когда он услышал ее слова. Гермиона была права. Они прождали слишком долго, почти десять лет. Они слишком много работали, а правда была так близка. Неужели им придется ждать еще дольше? Это была жертва, и он не был уверен, что он или все остальные готовы пойти на еще одну. Но тут его осенило. — Есть и другой вариант, — сказал он спокойным голосом. Гермиона и Астория повернулись к нему с вопросительными выражениями на лицах. Гарри прочистил горло и несколько секунд смотрел в сторону, пытаясь облечь свои хаотичные мысли в слова. — Мы говорили, что собираемся похитить маму Гойла, не так ли? — Он начал объяснять, ожидая кивков, хотя никто из них не выглядел в восторге от такой перспективы. — Но мы знаем, что не все в курсе того, что происходило с Нарциссой. Вероятно, Мариса просто сделала то, что ей сказали, и все. Мистер Гойл — просто часть Электиса, а мы уже знаем от Тео, что в целом они знают не так уж много. Не особо. Сомневаюсь, что они доверят им действительно ценную информацию. Гарри глубоко вздохнул, наблюдая за тем, как меняются выражения их лиц, понимая всю тщетность похищения Марисы. — У самого Яксли не было полной информации. Малфой, по понятным причинам, ничего не знал, что оставляет нам еще пять вариантов. Члены «Нобилиума»: Родольфус, Малсибер, Макнейр, Грейбек… — И Руквуд, — прошептала Гермиона. Гарри слабо улыбнулся. — Именно. — Он поднялся с кресла и начал расхаживать по комнате. — Кто еще, кроме самого министра магии, может быть более осведомлен в происходящем? Они обе внимательно обдумали его слова. Гарри знал, что среди причин, по которым Волдеморт не сообщал общественности о том, что он жив — помимо того, что люди искали его повсюду — было то, что, если будет обнаружено, что Гарри жив, это может вызвать искру революции, которая была бы ему не по душе сейчас, пока у него есть власть. А это, помимо всего прочего, выставит его слабым. С другой стороны, если Гарри раскроет секрет Нагини, как он уже неоднократно пытался сделать (в результате чего людей казнили), ничто не гарантировало Волдеморту, что люди, втайне ненавидящие его, не попытаются выследить змею самостоятельно. Поэтому число тех, кто должен знать правду о Нарциссе, крестраже и его «смерти», становилось все меньше и меньше, и Гарри сомневался, что даже Руквуд знает все. Больше, чем остальные, да. — Так ты предлагаешь похитить его, — сказала Гермиона. — Ты хочешь, чтобы мы похитили их министра. — Мне было бы приятнее убить его, — сказал Гарри, когда Гермиона бросила на него неодобрительный взгляд, — но да, я думаю, это хорошая альтернатива. И они начали обсуждать эту идею, пытаясь придать ей конкретную форму. Это было сложно. Они не могли позволить себе потерять людей, многих. К тому же это было рискованно, ведь раньше им не удавалось захватить ни одного члена Нобилиума. Единственная причина, по которой Яксли оказался здесь, — это то, что его взял Малфой. Обычно они были чертовски хорошо защищены. Как бы они это провернули? Как они могли это сделать? Малфой может быть ответом. И вот, несколько дней спустя, после сеанса легилименции с Асторией, Гарри подошел к нему у входа в поместье, сразу перешел к делу и спросил о Руквуде. И, вопреки тому, что думал Гарри, Малфой понял все гораздо быстрее, чем он ожидал. Как будто простой вопрос о Руквуде и о том, насколько он защищён, произвёл несколько щелчков в его голове. Довольно быстро и впечатляюще для того, чей мозг не больше арахиса. Ну... Гарри был не очень честен. — Руквуд, должно быть, знает много правды, верно? — спросил он, сжимая челюсти. Гарри пожал плечами. — Так мы думаем. И впервые с тех пор, как Малфой снова появился в его жизни, они говорили без единой неприязненной гримасы. С губ друг друга не слетали оскорбления, и они обсуждали, насколько вероятно, что в будущем Руквуд будет похищен. Малфой объяснил, что в этом году церемония празднования Дня Победы впервые будет проходить на открытом воздухе. До этого каждое второе мая Волдеморт праздновал свою мнимую победу внутри Хогвартса. В столовой, потому что эта часть Хогвартса все еще была нетронута и разрушена так же, как и восемь лет назад. Как напоминание о том, кто победил, и о том, что произошло в Битве за Хогвартс. Это было неизменное оружие Тома: не позволять людям забывать. Но, хотел он того или нет, Большой зал начал разрушаться, структура начала разваливаться, и если сукин сын это переживет, то остальные люди — нет. Так что восстановление обеденного зала шло полным ходом. И как бы то ни было, место, где погиб Невилл, оставалось таким же знаковым, разве что снаружи. Это был хороший выбор. Это был отличный вариант. Если бы они проникли туда сквозь базу под Запретным лесом или прилетели незаметно… они могли бы что-то сделать, воспользоваться возможностью. Они могли бы похитить Руквуда на глазах у всех этих людей. В этом случае Волдеморт не сможет отрицать, что Гарри жив. Но при этом они рисковали ввязаться в нечестный бой, в котором продолжат гибнуть невинные люди. Что Пожиратели смерти схватят их. К сожалению, это зависело от Малфоя. Он должен был заранее рассказать им, как будет организована церемония, позиции каждого, слабые места. Малфой должен был узнать. Когда они наконец замолчали, Гарри несколько секунд наблюдал за ним, замечая, как время от времени Малфой подносит руку к лицу и проводит по шраму, пересекающему его лицо. Это немного напоминало ему Ремуса, только раны профессора Люпина были гораздо больше и менее аккуратными. Шрам же Малфоя выглядел так, словно был нанесен специально для того, чтобы причинить ему боль. Гарри вздохнул и отвернулся, стараясь не думать об этом. Он не стал прощаться. Он не видел в этом смысла. — Поттер, — напряженным голосом произнес Малфой, когда Гарри уже уходил. Он повернулся, чтобы посмотреть на него: — Могу я поговорить с Гойлом? Гарри замешкался, недоумевая — зачем Малфою это нужно, неужели он все обдумал и теперь хочет его пытать или убить? Гарри осторожно кивнул и стал пробираться к дальней части поместья. Он не собирался оставлять их одних. — Пойдём. Гарри шел по коридорам, кивая встречным, и чувствовал, как Малфой следует за ним, не говоря ни слова. Уизли, в большинстве своем, решили остаться в другом крыле поместья, когда Малфой уходил, чтобы избежать прямых столкновений, которые могли бы привести к обратному результату. Но было ясно, что так не может продолжаться вечно. В какой-то момент они встретятся, и Гарри знал, что это будет неприятно. Не после смерти двоих из них. Джинни. — Он не приходит в сознание с тех пор, как все случилось, — доложил Гарри, когда они вошли в камеру. Там ужасно пахло, и он не был там с тех пор, как Гойла доставили на базу. Другие люди, в основном беженцы, кормили его и накладывали очищающие заклинания. Но это не избавляло от запаха, указывавшего на то, что он не мылся, да и небольшие отверстия в полу, через которые заключенный мог облегчиться, не помогали. Гарри сморщил нос, наблюдая за Гойлом, стоявшим у дальней стены решетки. — Мы понятия не имеем, какие последствия оставило вмешательство Астории, — предупредил Гарри, закрывая дверь в подземелье и накладывая на воздух освежающее заклинание. Малфой двинулся вперед, не удостоив его ни жестом, ни ответом, а Гарри прислонился к двери и раздраженно уставился на него. Его раздражало то, что он был таким чертовски невыразительным, и он не знал, что за чертовщина творится у него в голове. Во время учебы в Хогвартсе Гарри так легко определял его настроение. Он слегка краснел, когда был расстроен или смущен, щурил глаза, когда злился, или нервно перебирал пальцами, если находился в приподнятом настроении. Гарри помнил его. Но этот Малфой едва существовал. Он казался едва живым. Если бы не тот факт, что Гарри дважды слышал, как он был взволнован, он бы решил, что у него нет настоящих эмоций. — Грегори, — произнес он жестким, высоким голосом, подойдя к краю камеры. Гойл задохнулся, услышав это, и начал оглядываться по сторонам, будучи наполовину дезориентированным, пока не сфокусировался на Драко и не улыбнулся с некоторым облегчением. И тут он, кажется, более-менее вспомнил, что произошло. — Драко… Малфой скрипнул зубами, услышав, как тот произносит его имя, но на этот раз не стал его поправлять. Гарри, видя его реакцию на свой самый известный псевдоним «Астарот», сомневался, что Малфой предпочтет, чтобы его называли именно так. Возможно, он ошибался. — Зачем ты это сделал? — резко спросил Малфой, его голос дрожал от гнева. — Я все знаю. Гойл не ответил. Он поджал губы и опустил голову, словно Малфой был отцом, ругающим провинившегося ребенка. Гарри не понимал, что происходит между ними. — Гойл, — угрожающе начал Малфой, но был прерван. — Мама попросила меня, — проговорил он, и слезы отчаяния начали наполнять его глаза. — Они с отцом хотели сделать это, а потом сказали мне. Я думал… Я думал — я сделал это, потому что это была хорошая возможность. Малфой ударил по решетке. — Она моя мать. Гойл снова опустил голову, покачав головой. Он был сломлен гораздо сильнее, чем Яксли, а ведь пыток было гораздо, гораздо меньше. — Прости меня, — пробормотал он, икнув. Гарри почти видел, как Малфой плюнул в него, но сдержался, выпрямился и поправил мантию, презрительная брошь в форме капли на его груди сверкнула на свету. — Мне ни к чему твои извинения. Заикание Гойла не вызвало у Гарри ни капли жалости. Если бы это зависело от Гарри, он мог бы страдать и чувствовать себя виноватым до последнего дня своей жизни; думать о том, что он сделал, и о тех, кому он причинил вред. Малфой, в свою очередь, выглядел слегка потрясенным. Однако он очень хорошо пытался это скрыть. — Я должен был тебе сказать, — сказал Гойл, разразившись жалкими рыданиями. — Я… Но закончить фразу ему так и не удалось. Внезапно Гойла начало трясти. Гарри понял, что это припадок, возможно, последствия того, что Астория сделала с его головой. Как бы то ни было, он все еще оставался в здравом уме, и это было больше, чем он заслуживал. Гарри наблюдал, как Малфой отступил от камеры на несколько шагов назад, а Гойл начал терять сознание, изо рта у него пошла пена. — Да, — нейтральным тоном ответил Малфой на его предыдущее предложение. — Ты должен был. Гарри отодвинулся от двери, чтобы пропустить его, и несколько секунд смотрел на Гойла. Он подумал о том, чтобы оставить его так, предоставив парню самому разбираться с тем, что с ним происходит. Но пока не стало ясно, какова будет его судьба, пока он не сможет поговорить с Орденом о том, убьют они его или нет, он должен был помочь ему. Устало вздохнув, Гарри послал Патронуса мадам Помфри, чтобы та отправила одного из своих учеников позаботиться о Гойле. Олень исчез, направляясь наверх, и Гарри надеялся, что у тех немногих, кто учился колдомедицине, найдется время позаботиться о бесполезном пленнике. Осторожно выйдя из подземелья, он, как и несколько недель назад, услышал, что Тео и Малфой разговаривают в том же месте сбоку от лестницы, у стены, откуда не было видно коридора. Гарри замедлил шаги, чтобы лучше слышать, но до него доносились лишь приглушенные фразы. — Никто не заставлял его… — Это был голос Малфоя, точно. Гарри свел брови вместе, уловив в его голосе пустоту, как будто он находился под действием Веритасерума. Он слегка выругался, что у него нет с собой мантии-невидимки, чтобы подглядывать за ними, и понял, что, призвав ее, оповестит мужчин о том, что он подслушивает. — … У меня ничего не осталось… Гарри прижался к стене коридора, оставаясь метрах в двух позади, чтобы лучше слышать. Но все, что он мог разобрать, — это сбивчивые фразы. — Никого не осталось… — услышал он шепот Малфоя, произнесенный тем самым спокойным голосом, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Все… Гарри заметил, как Тео прервал его: его низкий, звучный голос прорезал воздух, хотя он и не мог разобрать, что он говорит. — … У тебя есть я. И с этого момента он больше ничего не слышал. Гарри не знал, сколько времени он простоял, прислонившись к стене, в темноте коридора, где не горели факелы, пока Малфоя утешал Тео. Он задавался вопросом, кто такой Драко Малфой и почему он ведет себя так, как ведет. И тут, посреди его противоречий, посреди проигрывания в голове слов Пожирателя смерти, ему в голову пришла мысль. Андромеда. Хотели они того или нет, но Малфой был не один. Не вся его семья пропала. Андромеда была рядом. Она была с ними. Во время битвы за Хогвартс на нее обрушилось проклятие, которое они так и не смогли идентифицировать, из-за чего ее психика сильно пошатнулась, но она все еще была жива. Гарри думал об этом, даже когда Малфой ушёл в тот день. Он понятия не имел, какие отношения были у них двоих до того, как все это случилось. Гарри предположил, что не очень хорошие или практически никакие. Но ему казалось, что скрывать от них обоих, что второй существует, что они все еще живы и что они фактически находятся под одной крышей, было не в его власти. Но только через неделю, когда Гермиона, Гарри и Рон возвращались из Запретного леса, собрав ингредиенты для зелий, которые они варили, у него появилась возможность рассказать Малфою. Как объяснила ему Астория, особого прогресса в деле достичь не удалось. Она не могла длительно воздействовать на окклюменционные барьеры Малфоя, поэтому им пришлось ждать, пока его разум привыкнет к ее присутствию и перестанет воспринимать ее как угрозу. По крайней мере, они увидели пробелы его отсутствующих воспоминаний, и, хотя их было довольно много, восстановить их будет не так уж сложно. — Малфой, — позвал Гарри, когда тот уже был готов уйти. Малфой обернулся на этот звук и посмотрел на него, приподняв бровь и опустив уголки рта. Это было выражение отвращения. — Твоя тетя здесь, — без предисловий сказал Гарри, и на несколько секунд ему показалось, что у мужчины перехватило дыхание. Гарри подробно проследил, как изменилось его лицо, как в серых глазах промелькнула легкая паника, прежде чем он расслабился и понял, о ком идет речь. И он просто знал, что Малфой на несколько миллисекунд не задумался об Андромеде. Возможно, за восемь лет она так и не пришла ему в голову. Малфой подумал о Беллатрисе. — И что…? — презрительно спросил он. Гарри засунул руки в карманы, уже раздраженный. — Я подумал, что ты должен знать. Малфой скептически сузил глаза и, прижав руку к груди, отвернулся от дверного проема. — Ты позволишь мне увидеть ее? — презрительно спросил он. — А ты не боишься, что эти грязные руки Пожирателя смерти что-нибудь с ней сделают? Гарри одарил его невеселой полуулыбкой. — Ей решать, хочет ли она тебя видеть, — он сделал паузу, оглядывая его с ног до головы. Малфой стоял очень спокойно: — Какой вред ты можешь причинить? Мужчина не реагировал несколько секунд, прежде чем рассмеяться от презрения. — Ты даже не представляешь, на что я способен, — скучающе ответил Малфой. — На самом деле, перед тем как прийти сюда сегодня, я выпил на завтрак литр крови новорожденных. Гарри задумался, стоит ли ему шокироваться или хотя бы заподозрить, что это предложение было правдой. После тех зверств, на которые Пожиратели смерти оказались способны за эти годы, пить кровь новорожденных было одним из самых мягких поступков. Но вместо этого все, что вызвал у него комментарий, — это смех, который он быстро замаскировал кашлем. Малфой, казалось, был слегка удивлен этим, но никак не прокомментировал. — Не думаю, что Андромеда хочет меня видеть, Поттер, — ответил он, возвращаясь к теме разговора. Гарри заметил, что он не назвал ее тетей. Но он также заметил, что не сказал, что не хочет с ней увидеться. Гарри действительно не знал, настолько ли она ему безразлична. — Я могу спросить у нее. Малфой пристально смотрел на него, его серые глаза блуждали по каждой черточке его лица. Гарри молча выдержал это пристальное внимание, понимая, что, хотел он того или нет, взгляд Малфоя был слишком пристальным. Он не мог не чувствовать себя неловко. Его анализировали. Эти чувства ему ничуть не нравились. Наконец Малфой кивнул. — Хорошо. Гарри кивнул в ответ и, повернувшись, направился к главной лестнице поместья, а Малфой последовал за ним. Эта сцена стала слишком часто повторяться. И это было совсем не то, чего он ожидал. Гарри делал это, потому что считал, что нечестно по отношению к Андромеде — верить, что абсолютно вся ее семья мертва. Хотя за все эти годы она ни разу не упомянула Нарциссу или племянника, это ничего не значило. За все это время Андромеда говорила не более десяти раз. Гарри поднялся на второй этаж и повернул налево, направляясь в крыло, где женщина проводила почти каждую свободную минуту дня. Одна в комнате, выходя только тогда, когда она просила — или умоляла. Временами Гарри было искренне жаль ее, пока он не вспоминал все ее попытки самоубийства и побега, чтобы «отомстить». Андромеда даже отказалась от помощи мадам Помфри, а поскольку медиведьма не могла заставить её лечиться без крайней необходимости, она проверяла её лишь несколько раз, констатируя, что у Андромеды очень неровные жизненные показатели из-за травмы и неизвестного заклинания, которое даже изменило её магию. Мадам Помфри объяснила им, что такое может случиться, что ведьма пережила такую травму, что это повлияло на ее магию и физическое состояние, и что это также было усилено проклятием. Гарри помнил об этом и знал, что лучше оставить ее там, где она была. Если за ней никто не присматривает весь день, Андромеда должна оставаться взаперти. Гарри добрался до комнаты женщины и открыл её одним взмахом палочки. Андромеда, как обычно, стояла у окна. Он подробно рассмотрел ее, отметив, что годы сильно подействовали на женщину. Она выглядела в десять раз старше своих лет, как старец, с выпавшими волосами и иссохшей плотью. У нее был безумный вид, она переминалась с ноги на ногу, а воздух вокруг нее казался застоявшимся, в комнате стоял ужасный запах, поскольку женщина никогда ее не покидала. Гарри подумал, не разрабатывает ли она в этот момент план побега, полагая, что сможет победить Волдеморта. Однако, опомнившись, она не предприняла ничего необычного. Не тогда, когда она поняла, что без разрешения Гарри ни она, ни любое другое живое существо не сможет попасть на базу или покинуть её. Нелегко было потерять всю семью в один день. Свою дочь и внука. Когда война и мерзкий человек отняли у тебя мужа и зятя, не дав возможности попрощаться. Гарри понимал, почему Андромеда молчит и почему ей хочется выброситься из окна. Возможно, он понимал ее лучше, чем кто-либо другой. — Здравствуйте, Андромеда, — сказал он мягким голосом. Андромеда медленно оторвала взгляд от пейзажа за окном и посмотрела на Гарри. Она выглядела отсутствующей, усталой, как будто даже не понимала, что делала несколько секунд назад. Женщина поднялась со своего места и подошла к нему, а он инстинктивно потянулся рукой к карману. Не в первый раз она принимала его за кого-то другого и начинала бить. Но прежде чем что-то успело произойти, ее взгляд переместился на плечо Гарри. И он понял свою ошибку. Он оставил дверь открытой. — Андромеда… Он не успел закончить фразу, потому что в следующую секунду Андромеда бросилась в его сторону, и ее руки потянулись к Малфою, который, конечно же, отступил назад, пока не ударился о стену коридора. Гарри боролся с женщиной, стараясь не причинить ей вреда, и видел, как её глаза наполняются слезами, как краснеет её лицо, и она прилагает нечеловеческие усилия, чтобы дотянуться до Малфоя. В тот момент Гарри не мог с уверенностью сказать, что происходит в голове Андромеды, что она видит, но ему и в голову не приходило, что она может винить Малфоя. Что она может винить его в том, что случилось с Тонкс и Тедди. Потому что… как? Малфой был ещё мальчишкой, когда всё это случилось. Он не был ответственен за все. Эта мысль на секунду прозвучала в его голове. Малфой не был ответственен за все, как бы легко ни было выставить его таковым. Гарри успел втолкнуть Андромеду обратно в комнату, как почувствовал, что кто-то — вероятно, Малфой — захлопнул дверь. — Андромеда. — Предатель, — перебила она его, дрожа от ярости и тоски, ее глаза все еще были прикованы к дереву позади него. — Предатель. Гарри выдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Для Андромеды Малфой предал свою семью. До того, как Тео привел его сюда, они считали, что Малфой позволил Нарциссе подвергнуться насилию. Возможно, Андромеда зациклилась на этой мысли, и это в сочетании с тем, что Малфой был буквально частью той стороны, которая убила ее близких… — Вы хотите, чтобы я держал его подальше от вас? — прошептал он, понимая, что в данный момент нет смысла пытаться объяснить ей правду. Андромеда, похоже, наконец поняла, что Гарри держит ее, и оттолкнула его, разжав хватку и повернувшись к нему спиной. Он вздохнул. — Хорошо, — сказал ей Гарри, понимая, что это была катастрофа. — Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится. Андромеда отошла к другому окну, более крупному, защищенному от разбития, и, как ей показалось, бормоча про себя, резко тряхнула головой. Гарри схватился за дверную ручку. — Простите, — искренне извинился он. Но женщина уже была не здесь. Гарри устало вышел из комнаты и обнаружил справа от себя Малфоя, прислонившегося к стене. Он уставился в потолок, выражение его лица было отсутствующим, горло обнажено, а челюсть устремлена в небо. Гарри несколько секунд смотрел на его профиль: адамово яблоко подрагивало, когда он сглатывал, ресницы опускались на веки, а волосы казались почти белыми на свету. Ни один из них ничего не прокомментировал, когда Гарри пошёл обратно, а Малфой, успокоившись, последовал за ним.

~***~

Гарри снова увидел Малфоя только через неделю. Их с Асторией сотрудничество могло бы развиваться гораздо быстрее, если бы не тот факт, что женщина была так занята своей жизнью в магическом мире. Это и Регистрация магглорожденных, где они с Тео пытались спасти как можно больше людей, и вся эта история с сестрой — редактором «Пророка», и приближающийся День Победы… Астория едва успевала дышать. Но как только закончился сеанс Легилименции, на котором она сказала, что постарается быть как можно более осторожной, потому что разум — вещь тонкая, Малфой на несколько секунд задержался в Главном зале, споря с Асторией, Тео и Гарри о возможности похищения Руквуда. Было бы гораздо продуктивнее, если бы МакГонагалл, Кингсли, Гермиона, Рон или остальные тоже были там. Но у всех были свои дела. МакГонагалл, тем временем, вместе с Кингсли отвечала за учебу и преподавание, насколько это было возможно для новых членов. Оба преподавали два совершенно разных, но полезных предмета. Мадам Помфри и Сьюзен Боунс занимались тем же самым, хотя часть дня они уделяли людям, действительно заинтересованным в колдомедицине или подходящим для этого, а другую часть дня тратили на обучение базовым (но становящимся все более сложными) вещам остальных членов базы, чтобы каждый мог исцелиться от незначительных проблем посреди поля боя. Гермиона и Рон занимались исследованиями или выполняли различные работы, связанные с проживанием на базе, — зелья, еда, уборка. Но Гарри полагал, что если их не было там в тот конкретный момент, то это было связано скорее с тем, что они терпеть не могли определенного Пожирателя смерти, чем с чем-то еще. После того как они закончили, Малфой пообещал ознакомиться с процедурой, которая будет проводиться в день церемонии. И когда Гарри в сопровождении Тео отправился на территорию поместья, чтобы удалить его воспоминания, он не смог остановить все сомнения, которые копились в нем неделями, чтобы выплеснуть их наружу. — Малфой, — окликнул он его, направляя на него свою палочку. Малфой даже не вздрогнул. — Чего ты хочешь, Поттер? Гарри должен был это сказать. Может быть, это прояснит ситуацию. Если Малфой хотел убить Гойла, то это доказывало, что он не так уж сильно отличается от того, кем его считал Гарри, после всего увиденного. Это объяснило бы, почему его ни на йоту не тронуло то, как повела себя тётя при встрече с ним. Кроме того, он должен был сообщить ему об их решении. — Гойл будет жить, — сказал он, внимательно проанализировав его черты. — Я не могу сказать, как долго. Малфой лишь кивнул, закрыв глаза и ожидая, когда он наложит на него заклинание. Гарри так и не сдвинулся с места, наблюдая за тем, как расслабляется лицо Малфоя. Его действия вызывали все большее недовольство. Что его волнует? Что его не волнует? Почему он так реагирует? — Почему ты так смотришь на меня? Гарри вынырнул из задумчивости, заметив, что Малфой открыл глаза и смотрит на него, подняв обе брови. — Ты смущаешь меня, — ответил Гарри как можно откровеннее, — поэтому я и смотрю на тебя. Малфой несколько раз моргнул, не ожидая такого ответа. — Что? Гарри щелкнул языком, опуская палочку и отводя взгляд в сторону. Что ж, если они собирались поговорить с глазу на глаз… — Почему ты попросил меня спасти Гойла, когда он был причастен к тому, что случилось с Нарциссой, с твоей матерью? Если до этого Малфой выглядел удивленным или что-то в этом роде, то как только он это услышал, все изменилось. Как будто возможность говорить о человеческих эмоциях была позором. — Почему он тебе все еще небезразличен? — настаивал Гарри, не в силах смотреть на это. Связь между ними никогда не казалась столь существенной. Краем глаза он заметил, как Малфой скрипнул зубами. — Я объяснил тебе причины, и, кроме всего прочего, это не твое дело. Вовсе нет. Гарри сглотнул, более или менее соглашаясь с этим. Правда, в данный момент он не спрашивал об Ордене, но это не делало его менее важным. Он все еще мог быть возможным предателем. Или кем-то настолько непредсказуемым, что они не знали, в какой момент он протянет им руку помощи или отвернется от них. — Мне кажется странным, что ты с таким удовольствием пытал Яксли, — снова заговорил Гарри, понизив голос, — но при этом был против того, чтобы поступить так же с человеком, который тебя предал. — Если ты беспокоишься о том, что я тебя предам, можешь расслабиться, — отрывисто ответил он, и Гарри снова посмотрел на него. Каждая черточка его лица и тела была напряжена, готовая к нападению. — Я бы уже был мертв, если бы считал, что это опасно для Ордена, и ты это знаешь. Гарри поднял бровь. — Не обязательно. Это неоднозначный ответ. Возможно, ты захочешь умереть, когда он выполнит твою просьбу. Спасёшь его или убедишься, что он жив, чтобы осуществить план, и пожертвуешь собой ради этого. Малфой фыркнул, и его губы искривились в кислой улыбке, как будто его это забавляло. Прежде чем заговорить, он несколько долгих секунд пристально смотрел на Гарри. — Посмотри мне в глаза, Поттер, и скажи, что ты действительно веришь в то, что я готов отдать свою жизнь за чужую. Гарри не разрывал зрительного контакта, отвечая. — Ну, по крайней мере, тогда мир станет лучше. Он бы освободился от дерьмового человека. По правде говоря, он говорил ему это уже скорее по привычке. Возможно, по старой привычке, но ему было приятно говорить такие вещи в лицо Малфою и знать, что это правда… Но ублюдок рассмеялся, выглядя искренне позабавленным. — Это лучшее, что ты смог придумать? Правда? Семь, почти восемь лет, и ты считаешь, что называть меня «дерьмовым человеком» — это оскорбление, хотя на самом деле это реальность. — Малфой сделал шаг к Гарри, стоящему менее чем в трех футах от него. — Я думал, что меньшее, чем ты меня поприветствуешь, будет Круцио. Вот это было бы оскорблением. Эта фраза прозвучала эхом в глубине его сознания, не обращая внимания на остальное. На самом деле это реальность. Гарри снова достал свою палочку. — Еще не поздно, — сказал он, направив ее на него, — если ты так настаиваешь. Малфой не смог стереть с лица ухмылку. — Ты не сможешь подойти ко мне ближе, чем на три фута, прежде чем пожалеешь о своей попытке. — Хочешь поспорить? — Гарри ответил с той же степенью лукавства, с которой говорил Малфой. — Я знаю очень эффективные способы заставить тебя кричать от боли. Малфой провел языком по передним зубам, затем кивнул пару раз и склонил голову набок, наблюдая за Гарри так, словно это была большая шутка. Рассматривая его. О, он еще пожалеет об этом. Малфой открыл рот, как будто собираясь принять вызов, но в последнюю секунду закрыл его, пожалев об этом. — Можно подумать, после всего этого ты лучше меня. В голосе Малфоя прозвучала насмешка. Гарри фыркнул. — Я лучше тебя. Малфой просканировал его взглядом, затем отрицательно помотал головой и посмотрел прямо перед собой поверх плеча, на его губах промелькнула холодная ухмылка. — Я не это имел в виду. Гарри нахмурил брови, думая о том, что разговор внезапно перестал быть о том, кто лучше сражается на дуэли. И он попытался понять, о чем идет речь, почему этот человек так безнадежно сложен. Но обнаружил, что не хочет этого знать. Он не хотел знать, что конкретно имел в виду Малфой, поэтому не стал отвечать, хотя продолжал задавать свои вопросы. — Почему ты ничего не чувствуешь, зная, что единственный родной человек, который у тебя остался, отвергает тебя? — проговорил он, вспомнив его реакцию на Андромеду. Молчание и простое безразличие. — Ты ничего не сказал. Ты не отреагировал. Ты просто… — И что ты хочешь, чтобы я сделал? Расплакался? Ну, это, конечно, было бы более нормально. — Малфой, которого я знал, устроил бы истерику. Малфой сделал еще один шаг, тоже понизив голос. — Ты действительно думаешь, что я все еще тот Малфой, которого ты знал? — прошептал он, заставляя холод смутно ощущаться на его щеке. — Что с тобой произошло? Малфой, опять же, не ожидал такого вопроса, но все равно сделал многозначительный жест и сложил руки, подражая своей прежней позе. — Темный Лорд. Вот что произошло. Его взгляд остановился на шраме на лице. И Гарри впервые начал задумываться о другой реальности. О той, которая раньше не приходила ему в голову. Как много пришлось сделать Малфою? И что он сделал по своей воле? Конечно, это не было оправданием. Он был мучителем, ответственным за множество смертей на своей стороне, хотя, судя по всему, никогда не произносил Убийственного проклятия. Если он сделал с другими людьми хотя бы половину того, что сделал с Яксли, это означало, что он отчасти виноват. А он был дерьмовым человеком и не стал бы думать дважды о том, чтобы заставить страдать того, кого он действительно ненавидел. Люди боялись его. Малфой не был хорошим. Он был полной противоположностью. Но чтобы стать таким… должны были произойти изменения, не так ли? Должна быть причина. Гарри и сам так считал; он не мог связать члена Нобилиума Волдеморта с испуганным шестнадцатилетним мальчиком. И для этого должно было произойти очень многое. Что сделал с ним Том? — Что? — спросил Гарри, подняв подбородок. — Теперь он виноват в том, что превратил тебя в это? Если на Малфоя и повлияло то отвращение, с которым Гарри произнес последнюю фразу, то он никак этого не показал. — Попробуй прожить с ним несколько лет и посмотрим, не изменишься ли ты тогда. — Что он с тобой сделал? Малфой долго смотрел на шрам в виде молнии на его лбу, и Гарри почувствовал себя беспомощным. Прошло много, много времени с тех пор, как кто-то смотрел на него с этой стороны или обращал на него внимание. И тогда он отступил назад, осознав, какую близость он создал. — Это не твое чертово дело, Поттер. Гарри провел рукой по лицу, понимая, что они снова погрузились в один из своих утомительных разговоров. Но они никак не могли остановиться. Он снова посмотрел на него, пытаясь найти рациональное объяснение всем сомнениям, которые снова терзали его. Малфой не имел смысла, он просто не имел смысла. Казалось, он гордился тем, что он такой, какой есть. Но потом он начинал говорить такие вещи, что Гарри не знал, что и думать. То ли доверять ему, то ли послать на хрен. — Прекрати лезть в дела, которые тебя не касаются, — внезапно огрызнулся Малфой, наблюдая за тем, как Гарри изучает его лицо. — Ты всегда был таким чертовым прид — перестань так на меня пялиться. — Что значит «так»? Малфой, стиснув челюсти, сделал неопределенный жест в сторону лица Гарри. — Как будто ты пытаешься меня расшифровать. Я такой как есть. Гарри и не подозревал, что у него такой взгляд. Или что Малфой вообще мог его распознать. — Я не ожидал большего. Я знаю, что это все, чем ты являешься. В течение минуты или нескольких секунд — он не знал — Малфой смотрел на него. И больше ничего. Ни один мускул на его лице не дрогнул, серебристые глаза неподвижно смотрели в изумрудные глаза Гарри, повествуя о множестве историй, которые он явно не мог понять. Гарри не отводил взгляда. Тогда Тео шагнул к ним обоим, заставив его сделать несколько шагов назад чисто инстинктивно. Он почти забыл о его присутствии. Малфой покачал головой. — Прощай, Поттер, — сказал он, его голос был странно спокойным. Гарри приложил палочку к виску блондина и наблюдал, как тот закрывает веки. — Прощай, Малфой. Когда он забрал у него воспоминания, и Тео увел его, Гарри задумался о том, кем же на самом деле был Малфой. Почему он говорил и делал такие ужасные вещи и в то же время казался сострадательным. Или равнодушным. Что с ним произошло, что превратило его в такого человека? Он должен был знать. Иначе они никогда не смогут ему доверять.