Desolación / Опустошение

~***~

В ту ночь Гарри терзали кошмары, несмотря на зелье, которое должно было их предотвратить. Ему снилась Макгонагалл, задушенная Нагайной — треклятой змеёй, что в конечном итоге, всегда была подле Волдеморта, тем самым лишая его всякой надежды на победу в этой войне. Ему снились Рон и Гермиона, предающие его, а затем гибнущие прямо на его глазах — от бомбы, рухнувшей с небес. Ему снился Малфой, смотрящий на него, пустыми глазницами, и предлагающий убить себя вместо Минервы. Когда Гарри проснулся, голова раскалывалась. Но это было не всё. Он просидел в постели, казалось, целую вечность, тело ныло от многочасовых полётов и сражений. Взгляд скользнул к окну, за которым ветер колыхал уже увядающие в середине лета растения во дворе поместья. Гарри коснулся стены рукой и с каждым судорожным вздохом ощущал, как дом содрогается вместе с ним. Страдает вместе с ним. Он знал, что теперь поместье принадлежит ему, и это лишь подтверждало теорию о собственной магии волшебных домов. Ночью Гарри не мог отвести глаз от потолка: там, где раньше была гладкая поверхность, проступили трещины. Ему хотелось верить, что дом тоже скорбит об утрате. Живот урчал от голода, но мысль о еде вызывала тошноту. Гарри понимал, что должен поесть, чтобы не потерять сознание, но оттягивал этот момент, погружаясь в размышления. Его взгляд невольно упал на ящик стола. Нет. Письма, хранившиеся там, будто звали его, умоляя открыть их и вновь пережить боль. Но не забыть. В конце концов, ведь именно поэтому он писал их и рисовал. Но он не мог представить, как возьмет лист бумаги и начнет выводить на нем лишенные смысла слова… слова прощания. Ещё неделю назад Макгонагалл была жива, и… почему все уходят так внезапно? Почему никто не предупредил, что теперь он останется ещё более одиноким, чем прежде? Это казалось злой шуткой, зашедшей слишком далеко. Вот-вот кто-то войдёт и скажет, что всё это ошибка, что Макгонагалл здесь, в поместье, целая и невредимая. Гарри представлял, как он встанет, пройдёт в другое крыло и найдёт её в комнате, разбирающей уроки, которые она должна будет вести после обеда. Она отчитает его за то, что вошёл без стука, а затем посмотрит поверх очков с привычной теплотой. Стиснув зубы, чтобы заглушить жгучую боль в груди, Гарри достал бумагу и простой карандаш. Сев за стол, он уставился на пустой лист, размышляя о том, что… он не знает, что сказать. Слишком много вопросов, на которые он никогда не получит ответов, и слов, которые он так и не произнёс, спрятанных в конверте, адресованном неизвестно кому. Он умел рисовать. В доме Дурслей, запертый в комнате на каникулах, он коротал время, изображая Хедвиг, Гермиону, Рона — кого угодно. Но мысль о том, чтобы вновь воссоздать черты Макгонагалл, была невыносимо мучительной. Гарри нужно было что-то более действенное, чтобы отвлечься. Одним из таких средств стал каменный шрам на спине. Вчера он помогал сохранять ясность ума не меньше, чем рука Малфоя, сжимавшая его ладонь. Боль, которую испытывала его плоть, соприкасаясь с камнем, в какой-то степени успокаивала, но этого было недостаточно. Перехватив фрукт на кухне, Гарри спешно остановил Падму и спросил, чем может помочь. Мадам Помфри нигде не было видно. Утро он провёл, исцеляя раненых, чувствуя себя настолько оцепеневшим, что даже их страдания не трогали его. Беженцы подходили, спрашивали о пропавших детях, мужьях, друзьях. Гарри не мог признаться, что ни одно тело не удалось забрать. Его разум был занят одним: не думать о Макгонагалл, Эдриане и собственной боли. — Гарри. Наложив согревающее заклинание на девушку с травмой ноги, он обернулся. Его звал Рон. Друг, сидя в инвалидном кресле, выглядел так, будто не спал всю ночь. Его взгляд был полон беспокойства, и Гарри почти слышал голос Гермионы: «Убедись, что с ним всё в порядке, Рональд. Убедись, что он еще не свалился». — Возвращайся в постель, — сказал Рон, подтверждая его догадку. Гарри взглянул на него, решив, что это шутка. Раненые лежали повсюду: на диванах, в комнатах, на полу. Работы было невпроворот. Но, если честно… он помогал не из чувства вины. Даже если Гарри и был ответственен за эти ранения, сейчас ему было всё равно. Вчера он думал, что может положить конец войне, и сделал бы это снова. Если Макгонагалл больше нет, всё казалось возможным. — Я хочу помочь, — отрезал он. — Гарри, ты не в состоянии… — А ты в состоянии? Он был экспертом в том, как ранить тех, кто ему дорог, бить туда, где больнее всего. Рон промолчал, но Гарри видел, как его задели эти слова. Это было больно. Он был несправедлив. И жесток. Гарри вздохнул, провёл рукой по лицу. — Слушай, забудь, что я сказал, — мягко попросил он. — Я выспался. Надо смягчить ущерб, который нанесла эта ситуация. От моего отсутствия не будет толку. Рон, кажется, проглотил обиду ради их общего блага. Ведь даже если он любил её… связь Гарри с Минни была иной. Он должен был понять… Рон кивнул на целителей. — Тебе не обязательно здесь быть. — Меня не было в той битве, когда её забрали, — резко бросил Гарри. Воспоминание о том, как он смеялся, пока Макгонагалл похищали, пронеслось в его голове. — Посмотри, к чему это привело. — Ты винишь нас? Гарри покачал головой, хотя часть его и правда винила их — Рона, Эдриана, Драко, Волдеморта, себя. Все могли сделать больше, а теперь Макгонагалл… — Нет, — проворчал он, сжимая кулаки. — Я говорю, что мне следовало быть там. Может, всё было бы иначе. Не дожидаясь ответа, он направился на четвёртый этаж поместья, подальше от знакомых глаз, жаждущих урвать от него кусочек. Самым забавным было то, что ситуация была настолько знакомой, что казалась пародией на его жизнь. Гарри раз за разом проходил через одни и те же испытания, и судьба, будто насмехаясь, напоминала: ему не суждено удержать близких рядом, не суждено обрести счастливый финал. Было почти комично видеть, как раненый сидит на неудобном стуле, и думать, что Макгонагалл одним взмахом палочки превратила бы его в мягкое кресло. Но память дразнила его: чем сильнее он пытался забыть, тем ярче она проступала. Так было и после Джинни. Они недолго пробыли на подземной базе, но её лицо преследовало его повсюду. Собирая вещи для переезда в поместье, Гарри нашёл на подушке несколько рыжих волосков и разрыдался — это было самым ярким, что осталось от неё. И вот в поместье, где никогда не ступала нога Джинни, Гарри видел её за каждым углом. Чей-то смех звучал как её — бурный, радостный, живой. Повторение этого с Минервой было настоящей пыткой. Гарри думал, что привык к потерям. Всю жизнь он только и делал, что терял. Но, заметив пятна от фруктов на рубашке, он понял: жизнь не знает милосердия. И нет, он не привык, потому что первой мыслью было отмыться, пока Макгонагалл не отчитала его за неряшливость и не напомнила о хороших манерах. Он не хотел больше думать. Не хотел существовать. Хотелось сломаться, схватить портключ и раствориться в этом мире. Уйти, притворившись, что всё, начиная с одиннадцати лет — лишь галлюцинация, а сам он в коме. Тогда всё было бы просто: он купил бы дом в горах или на пляже и забыл бы, что его зовут Гарри Поттер. Но он не мог. Сдаться значило бы предать её. Если он не спас её, то должен хотя бы исполнить её волю и продолжать бороться. Малфой бы не согласился. Он бы упрямо твердил, что Гарри ни в чём не виноват. Но Малфой часто нёс чушь — о своих сожалениях, о том, что не хочет его смерти, — в то время как Гарри уже много лет чувствовал себя мёртвым. Или, скорее, в состоянии каталепсии. Лишь редкие моменты напоминали ему, что он ещё жив: страх за Рона и Гермиону, гибель людей на его глазах, поступки Малфоя, утрата тех, кого он любил. Это было так жалко, но именно эти мгновения убеждали его, что он ещё не сгнил изнутри. И всё же что-то в нём было безвозвратно сломано. Глядя на раненых, о которых он должен был заботиться… Гарри не чувствовал того отчаяния, что разрывало его во время битвы в Годриковой впадине. Его пугало, сколько он потерял — не только людей, но и сил Ордена. Глядя на их ожоги, на их страдания, он думал: оно того стоило. Стоило, чтобы показать миру, что бывает, когда убивают одного из них. Но это не вернёт Макгонагалл. Если подумать, это звучало нелепо: Гарри больше не увидит Макгонагалл? Никогда? Как абсурдно. И если ему понадобится помощь, он больше никогда не прислушается к её советам? Или что в какой-то момент своей жизни он забудет её голос или лицо? Это было лишено смысла. Если бы он не был так чертовски несчастен, он бы рассмеялся над этой нелепостью.

~***~

Когда Падма сменила его, заявив, что Гарри и так сделал достаточно, это был единственный момент, когда он перестал помогать раненым. Не по своей воле. Возвращаться в комнату не хотелось. Там, в ящике стола, громоздились письма, ждущие нового товарища, а воспоминания о прошлой ночи осаждали разум. Поэтому Гарри направился на первый этаж — в тренировочный зал или к камерам с пленными, лишь бы заняться чем-то, что заглушило бы мысли. В главном зале он наткнулся на Джорджа и Ли, ведущих радиопередачу. Люди из Сопротивления сновали вокруг, возясь с незнакомыми устройствами — вероятно, чтобы запутать сигнал и не дать врагу их выследить. Гарри не вникал. Под заклятием Фиделиус и чарами особняка их вряд ли найдут. Лишь бы связь держалась. Гарри подошёл ближе, слушая, как Джордж зачитывает список погибших, составленный накануне, а затем переходит к именам тех, кто, возможно, был похищен — в больнице Святого Мунго или самими Пожирателями Смерти. Несчастных, оказавшихся не в том месте и не в то время. Людей, которые, судя по всему, ничего не знали о планах Ордена. Передачи давно утратили секретность Второй войны, когда «Поттеровский дозор» открывался паролем. Теперь любой мог поймать волну. Без возможности знать, кто друг, а кто враг, старая конспирация 1998 года стала невозможной. Но это играло на руку: чем больше людей услышат правду о Волдеморте и целях Ордена, тем лучше. — Можно мне сказать пару слов? — спросил Гарри, подойдя сзади. Джордж и Ли сидели за большим столом у окна, их беседа уже затихала. Передача явно подходила к концу. Ли взглянул на Джорджа, тот пожал плечами. Гарри тоже посмотрел на Джорджа, пытаясь понять, что тот чувствует и насколько зол. Гарри нечасто общался со всеми Уизли, но близнецы, Рон и Джинни всегда были ему близки. После смерти двоих из них отношения с Джорджем испортились, как и с Чарли и другими, с которыми он говорил лишь по необходимости. Гарри не винил их за это. Гарри взял стул, игнорируя взгляды, которыми обменивались остальные в зале. Он не думал — и не хотел думать о том, что собирался сделать. Взял микрофон, поднёс его к губам. — Привет, Том. Это Гарри Поттер, — начал он без предисловий, заставив обоих мужчин ахнуть. — Надеюсь, ты меня слышишь. Если да, позволь кое-что тебе сказать. Я буду краток. Гарри знал, что приспешники Волдеморта сейчас лихорадочно ищут источник сигнала. Напрасно. Гарри упивался их бессилием. Ли положил руку ему на колено — не в упрёк, а в знак поддержки, словно говоря: «Давай, Гарри. Размажь этого ублюдка». Гарри чуть не поблагодарил его. — Спи с открытыми глазами, — продолжал Гарри, почти выплевывая слова. — Мы больше не дадим тебе покоя. Восемь лет мы терпели, как ты обманываешь людей и лжёшь, чтобы удержать власть, которая тебе не принадлежит. Береги свою шею. Рано или поздно я лично оторву тебе голову. Голос Гарри дрожал от ярости, а гнев, как огонь, разливался по венам. Он говорил серьёзно. Годами он мечтал об этом моменте, но сейчас хотел этого сильнее, чем когда-либо. Он собирался отплатить за всё зло. Вспороть Волдеморту живот и, смеясь, играть с его кишками. Таков был уровень его ярости. — Думаешь, мы не угроза? Не забывай, кто ты. Не забывай о своём грязном секрете, который ты так хотел скрыть. Знают ли твои глупые последователи? — Гарри сделал паузу. Он знал, что Волдеморт слушает, даже безо всякой связи между ними. И это было прекрасно. — Знают ли они, что идут за полукровкой? По залу пронеслись новые вздохи, и Гарри показалось, что Джордж пробормотал: «Как я сам до этого не додумался». Гарри проигнорировал его. Это должно было взбесить Волдеморта, и он надеялся, что так и будет. Чем сильнее тот злился, тем больше шансов, что он ошибётся. — Тебя зовут Том Реддл, — Гарри смаковал каждое слово. — Потомок маггловских Реддлов из Литтл-Хэнглтона, где твои последователи стерегли особняк, принадлежавший твоему отцу, я прав? Твой отец — маггл, а мать, Меропа Гонт... была чуть лучше сквиба. Она опоила твоего отца приворотным зельем. Вот какой слабой она была. В другой раз Гарри бы улыбнулся, зная, как Том ненавидит напоминания о своём происхождении. Он так сильно презирал свои корни, что не мог их принять. И Гарри надеялся, что сейчас Волдеморт кипит от ярости, потому что ненавидел его, как никого другого. — Да, Том. Я знаю о тебе всё, абсолютно всё. Ты полукровка, прямой потомок магглов. Тебя бросили в приют, потому что твоя мать не выдержала родов, произведя на свет такую кучу дерьма, и ты смеешь думать, что ты лучше других? — Гарри издал жестокий смешок. — Ты не лучше маглорождённого. Не лучше маггла. Чистокровным должно быть стыдно следовать за тобой. Скажи им правду. — Джордж впервые за долгое время улыбнулся, и Гарри чуть не ответил тем же. Ли торжествовал. — Скажи им правду, или это сделаю я. Знаешь, какие ещё твои секреты я могу раскрыть? Вот подсказка: в деле замешаны некий дневник, диадема и кольцо. — Гарри дал угрозе осесть в сознании Волдеморта, прежде чем закончить: — Берегись. Он бросил микрофон на стол, не заметив, как сильно его сжимал. Техники Сопротивления смотрели на него с удивлением, но он, не обращая внимания, встал и направился к выходу. За спиной он слышал, как Джордж и Ли поздравляют его, но ему было всё равно. Надо было выбраться оттуда, пока он не убил кого-нибудь. — Вот это, Гарри! — крикнул Джордж с восторгом, когда тот закрывал дверь. Он мог бы рассказать о крестражах, о Нагайне, но решил, что лучше держать это в тайне. Пусть Волдеморт расслабится. Лишние руки только усложнят дело. Всё и без того было слишком сложно. Слишком дорого обошлось. Гарри ступал, обняв себя за плечи, сосредоточившись на собственных шагах. Всё казалось проще, если сосредоточить все силы на одном действии. Идти. Идти. Идти. Он не имел ни малейшего представления о том, куда идет, но мир становился более сносным, если все сводилось к одному маленькому действию. Все остальное не имело значения. Идти. Просто идти. И, возможно, это была не лучшая идея — конечно, нет, когда у него вообще были хорошие идеи? Потому что, не успев осознать, куда он идёт, его шаги внезапно остановились, и Гарри понял, что стоит перед комнатой Минервы Макгонагалл. Он замер перед потёртой дверью, глядя на выцветшую краску и замок. Сколько раз он приходил сюда за советом? Часть его всё ещё хотела постучать, спросить, правильно ли он поступил. Но он не мог. Гарри развернулся, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Воспоминания о том, как Минерва поддержала его мечту стать аврором, всплыли в памяти. Её строгие, но полные любви слова о том, что она поможет ему, даже если это будет последнее, что она сделает. Пустые слова о той жизни, которой никогда не будет. Гарри всё ещё помнил, что подумал, впервые увидев её. Что лучше с ней не связываться — слишком суровое лицо, слишком строгая манера. А годы спустя, когда Волдеморт вынес его труп из Запретного леса, он помнил, что никогда не слышал, чтобы Макгонагалл так кричала. Он не знал, когда их связь стала такой глубокой, но никогда не допускал мысли, что её может не стать. Он даже не хотел думать, что такое возможно. И вот это стало реальностью. Глаза защипало, и он глубоко вдохнул. Отмахнулся. Он не мог чувствовать это — боль, которая, казалось, пожирала его изнутри, душила, заставляла желать исчезнуть. Он не мог чувствовать ее сейчас. Ярость была гораздо, гораздо лучшим вариантом. Может, взглянуть в лицо ублюдкам, из-за которых мир стал таким, было бы неплохим способом разжечь эту ярость. Гарри спустился в подземелья, не удостоив взглядом Полумну, беседующую с Роном, или Флитвика, помогающего спасённым детям колдовать без палочки. Он прошёл через тренировочный зал и добрался до двери одной из камер, откуда доносились крики. Не задумываясь, кто там, он открыл её. За решёткой сидел Руквуд. Кингсли направил на него палочку, произнося слова, которые Гарри не разобрал издали. Он стал наблюдать за заключённым. За время в камере Руквуд постарел лет на десять: волосы спадали до плеч, борода была грязной. В комнате царила мрачная атмосфера, резкий запах выдавал, что его держали здесь давно. Гарри с мрачным удовлетворением смотрел, как глаза Руквуда наполняются паникой, когда Кингсли взмахивал палочкой, а Робардс задавал вопросы. Процедура повторилась с остальными пленниками, захваченными прошлой ночью и на других заданиях, но никакой новой информации о Нагайне или Нарциссе не всплыло. Гойл спрашивал о Драко, Руквуд — о Яксли. Гарри всё время избегал взгляда Кингсли, чувствуя его безмолвный вопрос: «Как дела? Что ты, черт возьми, здесь делаешь?» Разочарованный отсутствием зацепок, чтобы положить конец всему этому кошмару, Гарри вышел из последней камеры в коридоре и замер, обдумывая, как разгадать эту тайну и добраться до Нагайны. Но Драко всё ещё не восстановил воспоминания, и других сведений о Нарциссе или о том, что произошло не было. Они зашли в тупик. Снова. Что теперь? Внезапно на его плечо легла рука, и, обернувшись, слегка встревоженный, Гарри встретился взглядом с Кингсли. Тот смотрел не на него — на дверь впереди. Гарри проследил за его взглядом и с холодным трепетом понял, кто за ней. — Хочешь зайти первым? — спросил Кингсли. Гарри не хотел. Как он мог этого хотеть? Но всё равно вошёл. Камера была прохладнее предыдущих, а пленник в ней — куда менее измождённым. Гарри разглядел его опущенную голову, светлые волосы, спадающие на лоб, и привычное равнодушие, с которым тот смотрел на мир. Эдриан не поднял глаз, услышав шаги, но через пару минут всё же взглянул, и их взгляды столкнулись с яростной силой. Гарри на миг потерял дар речи. Эдриан всегда был красив, и потому они не раз оказывались в одной постели. За годы у Гарри появилась к нему лёгкая привязанность, хотя Эдриан редко бывал рядом, а когда появлялся, они почти не разговаривали. Так что ожидаемого удара ножа предательства, Гарри не почувствовал. Только ярость. Ярость от того, что перед ним — убийца Макгонагалл, и что... ничто в этом мире не справедливо. Ему рассказали, как всё было. Эдриан явился на базу, заявив, что убил Макгонагалл, прежде чем её увели на эшафот Министерства. Нес бессвязный бред, повторял, что не было другого выхода. Гарри там не было, но он сомневался, что тогда чувствовал бы себя иначе, чем сейчас. Услышав новости из уст Гермионы, его не тронуло предательство Эдриана. Он узнал о смерти Макгонагалл, и, независимо от того, кто это сделал... его первым порывом было сойти с ума. Он медленно подошёл к решётке. Шаг за шагом. — Привет, Гарри, — сказал Эдриан мягко и спокойно. Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Эдриан, — холодно ответил он. Эдриан поднялся и неторопливо подошёл к решётке. В его движениях было что-то кошачье. Казалось, он вовсе не в заточении. — Ты ведь знаешь, что я сделал единственное, что мог, правда? Гарри стиснул зубы. — Ты убил её, — выплюнул он. Горло обожгло от этих слов. — Это не было формальностью, не то, от чего можно просто отмахнуться. Она мертва. — Потому что её нельзя было спасти. Всё было ловушкой, — Эдриан говорил снисходительно. Гарри понял, что больше нет смысла в прелюдиях — оба знали, к чему всё идёт. — Ты бы предпочёл, чтобы весь Орден погиб? Чтобы она умерла иначе? Чтобы Малфой содрал с неё кожу заживо? Гарри будто получил пощёчину. Образ Драко вспыхнул в его голове столь ярко, что он отшатнулся. Макгонагалл, обезвреженная и беспомощная в цепях. Малфой на эшафоте, исполняющий приказы, от выполнения которых зависит его жизнь. Холодные серые глаза. Бледная кожа. Отстранённое, стоическое выражение лица. Каждая клеточка его тела, казалось, содрогалась от одной только мысли, каждая частичка его существа бунтовала против этого. Лёгкие заныли от попыток вдохнуть побольше воздуха, и Гарри… Гарри понял, что в списке его кошмаров появился новый сценарий. Будущее, где это произошло, разверзлось перед ним. Ему пришлось собрать все силы, чтобы не поддаться этим мыслям, способным снова свести его с ума. Он сосредоточился на карих глазах Эдриана, стараясь вернуться в настоящее, по-прежнему впиваясь ногтями в ладони. — Я бы предпочёл, чтобы ты дал нам шанс её спасти, — наконец ответил он, сдерживая голос. Эдриан сжал решётку. — Шанса не было! Неужели ты не видишь? — раздражённо воскликнул он. — Тёмный Лорд устроил это, чтобы заманить вас в Министерство. Если бы этого не произошло, он бы публично осквернил ее. Как ты не понимаешь? — Мы бы нашли способ. — Ты не непобедим, Гарри, — медленно, прищурившись, сказал Эдриан. — Другого выхода не было. Гарри снова отступил назад, обдумывая возможные варианты и то, насколько хреновыми они были. — Выход есть всегда, — с трудом выдавил он. Это было его кредо, державшее его на плаву все эти годы. — Ну, тогда… похоже, я выбрал правильный. Гарри долго, мучительно долго изучал его лицо. Размышлял о том, что сделал Эдриан, и что было бы, если бы он этого не сделал. И среди всей душевной смуты понял, что дело не в том, правильно это или нет. Дело в том, что Эдриан отнял у него любимого человека. Какие бы причины ни стояли за этим решением, Гарри не мог его простить. Он даже не мог думать о том, что сделает, если Эдриана отпустят или если он встретит его где-нибудь на базе. Макгонагалл. У Макгонагалл больше не будет такой возможности. Воздух в камере внезапно исчез. Голова раскалывалась от боли. Гарри больше не хотел. Ничего, ничего, ничего больше. С него было достаточно. Он хотел, чтобы все закончилось. Он прижал руку к груди и повернулся к двери. — Прощай, Эдриан. Он услышал, как тот ударил по решётке. — Ты не выпустишь меня? — Нет. — Я сделал, что должен был! Гарри взялся за дверную ручку и оглянулся через плечо. Лицо Эдриана исказилось от смятения и бессилия. — Тебя будет судить Кингсли, — монотонно произнёс он. — Кингсли, Робардс, мадам Трюк, Артур Уизли. Кто угодно. Но не я. — Я думал, тебе не всё равно. Гарри посмотрел на него, и единственное, что приходило в голову, — как он красив. Даже в таком состоянии, когда он должен был выглядеть сломленным, Эдриан оставался безумно привлекательным: русые волосы, светлая кожа, светло-карие глаза и родинка на подбородке, которую Гарри целовал бессчётное число раз. Он пытался почувствовать что-то, хоть что-то, кроме ярости за его поступок. Но, глядя на его лицо, видел лишь выражение, которое, должно быть, было у Макгонагалл в момент смерти. — С чего ты взял? Эдриан моргнул, глядя на него, будто впервые увидел. Гарри ответил взглядом. Это была правда. Каждое слово — правда. Их связь никогда не значила ничего, кроме физического влечения. Он ему нравился, да. Был приятным. Хорошей компанией. Но Гарри никогда не давал понять, что ему не всё равно. Что ему по-настоящему не всё равно. — Ладно, — огрызнулся Эдриан, отворачиваясь. — Знаешь, Макгонагалл бы меня поблагода… — Не смей произносить её имя. Гарри развернулся к нему, подняв руку и безжалостно направив на него. Глаза Эдриана блеснули, заметив его реакцию. — Ты не думаешь, Гарри, — снова снисходительно сказал он. — Ты не понимаешь, что… Гарри надоело. Он взмахнул свободной рукой, и через секунду рот Эдриана был запечатан. Тот пытался заговорить, снять заклятие, бил пальцами по губам. — Ты её отнял. Не подумал о планах, которые у нас могли быть. Решил за нас. Счёл это лучшим, и… — Гарри покачал головой, глядя на его отчаянные попытки избавиться от немоты. Он хотел сказать так много и одновременно так устал говорить. Ему нужно было покончить с этой чертовой войной. — Может, и к лучшему. Теперь мне почти нечего терять, и мне плевать, что я буду делать дальше. Эдриан смотрел на него во все глаза. «Что ты сделаешь?» — читалось в его взгляде. Гарри снова повернулся к нему спиной. — Прощай, Эдриан, — сказал он, не снимая заклятия. — Надеюсь, что бы они ни решили, ты никогда больше не посмеешь заговорить со мной, если не хочешь, чтобы я вырвал твой чёртов язык. Гарри сжал кулаки и, не глядя на Кингсли, покинул камеру.

~***~

Когда Гарри вышел во двор, там было людно. Молодёжь сидела на траве, болтая, несмотря на нависшие тучи. Раненые прогуливались с целителями. Среди них, возможно, была Андромеда на своей ежемесячной прогулке. Кикимер стоял у оранжереи, почти засыпая на ходу. Гарри направился к нему, предположив, что эльф беседует с Хагридом. Оранжерея стала для него домом — он говорил, что там ему комфортно, что она напоминает Хогвартс. — Привет… — Кикимер помогает! — не успел Гарри договорить, как эльф выпрямился, задрав свой крупный нос. — Кикимер устал, сэр! И… кровь! Всё в крови! — Кикимер, я просто сказал привет. Эльф поймал его взгляд и отшатнулся, словно увидел что-то пугающее. Его челюсть нервно подрагивала. Гарри удивился: почему Кикимер помогает, если он не давал приказа? Но промолчал, махнув рукой в надежде, что это освободит эльфа от воображаемых обязательств. — Можешь отдохнуть. Но… Кикимер, казалось, стал ещё бдительнее. Его огромные глаза тревожно следили за лицом Гарри. — Что случилось, сэр? Гарри стиснул зубы. — Ничего. Эльф не стал настаивать — то ли из страха, то ли из вежливости, — но начал бормотать что-то себе под нос, покачиваясь, будто вёл спор с невидимыми голосами. Гарри с изумлением подумал: кому из них двоих сейчас хуже? Пожалуй, Кикимеру. Всё-таки он годами жил в том доме взаперти, недоедая. Гарри бросил его, оставил одного, и вот результат. А до того, пока Сириус томился в Азкабане, единственным спутником эльфа был вопящий портрет Вальбурги. Слишком долго он был один. Грудь Гарри сдавило. На миг он подумал, не обнять ли Кикимера, словно это могло что-то исправить. Но тут же подавил порыв. Не только из-за абсурдности, но и потому, что часть его не могла забыть: Кикимер виновен в смерти Сириуса. Пусть Гарри и простил его, забота об эльфе казалась предательством памяти Сириуса. Тот дал Кикимеру свободу, а что сделал эльф? Побежал к ближайшему Блэку — Беллатрисе в Малфой-мэнор. Он предал их, солгал, что Сириус был в Министерстве в тот роковой день, и теперь его не вернуть. Даже если Сириус сам невольно подтолкнул Кикимера к Беллатрисе, нельзя было отрицать: эльф нёс ответственность. Сердце Гарри на секунду замерло. Его осенила мысль. Внезапная. Мимолетная. — Кикимер, — начал он, прерывая бормотание эльфа, — В последние дни ты не вспоминал, что когда-то передавал Нарциссе Малфой? Или оставлял у неё дома? Эльф моргнул, будто не понимая вопроса. — Кикимер доставлял много вещей леди Нарциссе. И леди Беллатрисе. Кикимер не всё помнит, сэр. Живот Гарри свело. Он не помнил, чтобы Кикимеру задавали столь точные вопросы. Мысль, что эльф мог передать Нарциссе искомый предмет, раньше не приходила ему в голову. И если так, как она его потеряла? Действительно ли Нарцисса потеряла его? — Это было как-то связано с… указанием мест? — уточнил Гарри. — Скрытых мест? — Кикимер не помнит точно, — ответил эльф с ноткой самодовольства. — Но многие вещи Блэков указывали на места, сэр. Резиденции. Драгоценности. Сокровища. Кровные узы. Мисс Астория всё это видела, сэр. Но это ничего не значило. Астория предупреждала, что воспоминаниям Кикимера нельзя доверять: одиночество и травмы исказили его разум так, что даже она не могла разобраться. — Совсем ничего? — настаивал Гарри. — Ничего особенного? Кикимер напряжённо задумался, его лицо сморщилось от усилий. — Нет, Гарри Поттер, сэр. — Как думаешь, если мы вернёмся на площадь Гриммо, ты сможешь узнать, есть ли там что-то похожее? — Кикимер сомневается в этом, Гарри Поттер, сэр. Кикимеру жаль. Дом разгневан. — И как это исправить? — Заселиться обратно. Гарри прикусил язык. Даже без войны он не вернулся бы в ту мрачную, тоскливую лачугу. — Ладно, Кикимер. Спасибо. Эльф пристально посмотрел на него, затем отвесил низкий поклон, коснувшись ушами земли, и побрёл прочь, бормоча: — Это все? Ты помнишь…? Ты помнишь, Кикимер…? Нет, не помню. Конечно, никто никогда не спрашивает Кикимера: как ты? Ты сломал руку и тебе пришлось лечиться с помощью магии, Кикимер…? Гарри ждал чувства вины, но его не было. Это было так малозначимо, что он не обратил на это внимания. В его голове преобладала другая мысль. Ему нужно немедленно закончить эту чертову войну. Они в тупике. Если Волдеморт не заговорит, новой информации не будет. Руки Гарри были связаны, как в первые годы войны, когда они безуспешно искали Нагайну. Когда, обыскав всё, каждый уголок и так и не найдя её, они зашли в тот же тупик. Крестражи найти было сложнее, но как, чёрт возьми, он до сих пор не нашёл эту дурацкую змею? Единственная ниточка, за которую он мог ухватиться, была той, что он долго избегал, но теперь не мог игнорировать. Проникновение в Азкабан и побег единственного заключенного, которого Волдеморт не удосужился подвергнуть Обливиэйту, могли дать ответы на все вопросы, которые у них были. Разгадать загадку, пока не стало слишком поздно. Пока Волдеморт не добрался до предмета. Или до Нагайны. Шаги привели Гарри к дверям оранжереи. Вглубине Хагрид поливал растения. Даже издалека было видно, как вздымаются его плечи — он плакал, пряча лицо за волосами. Идея подойти к нему показалась Гарри не слишком заманчивой, но прежде чем он успел что-то решить, Хагрид поднял голову и заметил его. Гарри двинулся к нему. — Привет, Гарри, — начал Хагрид, стараясь говорить бодро. — Прости, я… хотел бы, чтобы Грохх… — он осёкся, увидев лицо Гарри, и нахмурился. — Всё в порядке, малыш? Слова вырвались прежде, чем Гарри успел их сдержать. — Нет. Хагрид смотрел с опаской, словно не ожидал честности. Он опустил лейку, его губы сжались, подбородок задрожал. Гарри понял, что не готов к этому разговору. — Ты уверен, что… — Хагрид кашлянул, — что она не… жива? Гарри хотел бы сказать, что не знает. — Нет, Хагрид, — ответил он ровно. — Она мертва. Глаза Хагрида наполнились слезами. Лейка выпала из рук, он закрыл лицо ладонями и всхлипнул. — Дамблдор знал бы, что делать! — выдавил он. — Он бы… — Дамблдор никогда не знал, что, чёрт возьми, делать, — перебил Гарри, чувствуя, как в нём закипает знакомая злость. — У него не было никакого плана. Он умер, оставив меня разбираться с этой войной в семнадцать лет. Дамблдор не рассказал ему о Дарах. Не поделился ничем о своей жизни. Ожидал, что Гарри каждый год будет рисковать собой, спасая школу, а затем отправил его на смерть, потому что так было «предначертано». Его план рухнул, потому что он был слеп и самовлюблен до такой степени, что не смог увидеть всех ошибок, которые совершил. Теперь на плечах Гарри — не только исход Битвы, но и гибель сотен людей. И всё потому, что всё с самого начала пошло не так. Будь Дамблдор жив, Минерва, возможно, умерла бы задолго до этого момента. — Гарри… — Хагрид смотрел на него, не веря своим ушам. — Хотел бы я знать, что бы он сделал сейчас, — бросил Гарри, не давая Хагриду возразить. — Как бы он разгрёб этот бардак. Он развернулся и зашагал через двор, чтобы не сказать чего-то, о чём пожалеет. Хагрид двинулся следом, но Гарри ускорил шаг. — Гарри! Не оглядываясь, он направился к входу в поместье, куда его вели ноги, словно по инерции. Вдалеке слышался смех, люди болтали, занимаясь своими делами. Гарри огляделся. Гнев, медлено закипал в его теле, когда он увидел, что все продолжают жить будто ничего не случилось. Как будто реальность не изменилась в одночасье, и кто-то очень важный не был потерян. Жизнь продолжалась, и все вели себя так, будто это было естественно, хотя это было не так. Они должны быть опустошены, неспособны двигаться. Он же должен лежать в постели, оплакивая Минерву, а не быть здесь. Но он знал, что этого не будет. Мир продолжал жить, время шло, и ему то и дело напоминали, что есть люди, которым никогда больше не представится шанс увидеть, как солнце опускается за горизонт. Как деревья возрождаются весной. Взволнованный Гарри приблизился к дверям поместья. Не успел он их открыть, как в щели показалось лицо Сьюзен Боунс. Рядом стояла Эвелина Розье, чьи глаза казались уже не такими потерянными. Гарри смотрел на Эвелину и ненавидел то, как опустошенно она выглядит. Ему казалось несправедливым, что она имеет право на такую слабость. Ее юность, ее задурманенная голова, пропитанная идеями мира, который с рождения внушал ей, что все ее слова — истина, что ее дерьмовые убеждения о собственном превосходстве оправданы, — все это вызывало в нем отвращение. Гарри не хотел думать о том, в каком обществе она выросла, чтобы стать такой. Из всех путей, что были перед ней, она неизменно выбирала неверные. Он не верил, что она была порочна с самого рождения, но и не хотел надеяться, что для нее еще не поздно — теперь, когда война уже выиграна. Гарри злился на себя за то, что выплескивает на нее свои страхи и ярость. В конце концов, она всего лишь девчонка. Ее обычная, хрупкая внешность казалась обманчиво человечной в этом выдуманном мире. Эвелина смотрела на него с тревогой, и Гарри пришлось напомнить себе, что она, как и он, как все они… она потеряла всё. И это ему тоже не нравилось. — Гарри? — осторожно спросила Сьюзен. В уголке губ у нее был шрам. — Ты в порядке? — Гарри! Он глянул поверх плеча Сьюзен, не глядя больше на Эвелину, и увидел Гермиону, спешащую к нему через дверной проем. — Все нормально, — пробормотала Сьюзен, мягко уводя Эвелину к выходу. — Увидимся позже. Выздоравливай. Гарри промолчал, пока они исчезали из виду. — Гарри, — задыхаясь, сказала Гермиона, добравшись до него. — Хагрид рассказал мне. — Я не хочу говорить, Гермиона. Он прошел мимо нее в поместье, пытаясь найти хоть что-то, что отвлечет его от мыслей. Отчасти ему хотелось, чтобы Малфой был рядом. Но не успел он далеко уйти, как рука Гермионы крепко схватила его. — Идем, — решительно сказала она. — Нет… — Заткнись. Гарри сухо сглотнул, потрясенный тем, что Гермиона охотно прикасается к нему, не выглядя при этом уязвленной, а наоборот, решительной. И грустной. Пока Гермиона тащила его вверх по лестнице, он заметил слезы в ее глазах, которые она грубо вытерла рукавом. Добравшись до ее комнаты Гермиона распахнула дверь и втолкнула Гарри внутрь. Потом одним движением усадила его на кровать. Гарри поднял на нее взгляд, чувствуя, как тело внезапно стало ватным. Рядом сидел Рон, их глаза встретились. Протез его ноги был прислонен к кровати — Гарри давно не видел друга таким уязвимым. Гарри посмотрел на Гермиону. Она глядела на него с почти обвиняющим выражением, подняв палец, словно собираясь отчитать. Он молча ждал её слов. Но Гермиона молчала. Девушка, раздражено вздохнув, бросилась к нему и села рядом, обхватив его шею и уткнувшись в плечо. Рон, не раздумывая, присоединился, повторив ее жест. Они сидели втроем, тесно прижавшись друг к другу. Гермиона тихо плакала, а Гарри смотрел на еще одну трещину на стене, чувствуя, как невыносимая боль вот-вот пронзит его, словно удар молнии. Он пытался отогнать ее, цепляясь за ярость. Боль была рядом, неотступно тянула его за собой. Гарри сопротивлялся, но она словно подстрекала его, и это было неизбежно. Будто десятки рук утаскивали его под воду, чтобы он захлебнулся. События и слова последней недели хлынули в сознание, словно бурные водопады, заполняя океан утрат. Разум твердил снова и снова: он больше никогда не хочет чувствовать себя так. Никогда, никогда, никогда, никогда не хочет переживать, как мир рушится в его руках, а он лишь смотрит, воя от бессилия. Но в глубине души он знал — это неизбежно. Рано или поздно новая утрата вновь коснётся его, и он снова ощутит себя таким же потерянным и опустошённым, как сейчас. И всё же, на краткий миг, он поддался знакомому теплу их объятий. Он знал, что они у него есть. Знал, что Гермиона и Рон, как и всегда, будут рядом, чтобы собрать его по осколкам.