Desolación / Опустошение

~***~

Ноябрь превратил магический мир в поле битвы, и Драко не смог вернуться в Орден. Сказать, что весь этот месяц он не думал о том, что произошло с Гарри, — было бы ложью. Сказать, что он не вспоминал о матери, отце и Панси, — тоже было бы неправдой. Его подруга с каждым днём, проведённым в той камере, всё глубже погружалась в депрессию, а Драко не мог ничего с этим поделать. Она даже не разговаривала с ним и ела через силу, сколько бы раз он ни приходил её навестить. Но он, по крайней мере, старался обеспечить её безопасность. Пока ещё мог. Новость, которую сообщила ему Астория, потрясла его до глубины души. Он не мог до конца осознать её, как и многие свои воспоминания. Глядя на мрачный Мэнор, Драко с трудом представлял, что это всё, что у него останется на всю оставшуюся жизнь — если он вообще выживет. Его отец не вернётся, и, хотя какая-то иррациональная часть души побуждала Драко сделать всё возможное, чтобы защитить его, Люциус никогда не узнает об этих усилиях. В тот ноябрь он не раз был на грани того, чтобы сдаться. Единственное, что заставляло его стремиться к победе в этой войне, — это желание отомстить всем, кто заставил страдать его мать. Он не мог допустить, чтобы её жертва оказалась напрасной. Если Орден проиграет, секрет, который она хранила до последнего вздоха... Всё будет зря. Её смерть будет напрасной. С другой стороны, Драко не мог разобраться в своих чувствах к Гарри Поттеру. Он не понимал, почему тот так поступает. Драко сомневался, что Гарри осознаёт, с кем связывает свою судьбу и какие беды это может ему принести. Он знал, что Гарри готов пойти на всё ради тех, кто ему дорог, и это тревожило Драко — мысль, что Гарри считает его достойным такого риска. Потому что это не так. Никогда не было так. Драко не простил бы себе, если бы Гарри пострадал, совершая свои героические, но безрассудные поступки ради него. Он не смог бы жить дальше, если бы потерял его. Потому что… Потому что, если бы Гарри умер… Драко не нашёл бы в себе сил продолжать. Было слегка иронично осознавать, что человек, которого не сломило падение сотен, мог быть раздавлен потерей одного-единственного. Ведь, несмотря на всё своё могущество, Гарри оставался лишь человеком из плоти и крови, таким же уязвимым, как и весь этот хрупкий мир. Казалось почти нелепым, что такая маленькая, смертная сущность способна уничтожить его… но так оно и было. Если бы Гарри умер, это стало бы для Драко неподъёмным грузом — больше, чем он мог бы вынести. Его пугала мысль, что кто-то обладает над ним такой властью. Но не настолько, чтобы отстраниться. Драко не был настолько сильным или самоотверженным, чтобы отступить и притвориться, будто его не тянет к Гарри. Отойти в сторону, позволить ему найти то, что он заслуживает, где-то в другом месте, с кем-то другим. Нет, Драко будет делать всё, что в его силах — а их, увы, немного, — чтобы сохранить их связь, заботиться о Гарри, насколько это возможно. Он уже не мог отступить. Он примет всё, что Гарри ему даст. Даже если это будут лишь крохи, даже если Гарри в итоге решит, что не хочет его… Драко было всё равно. Он возьмёт всё, что Гарри ему предложит, потому что даже малейшая крупица от него означала для Драко целый мир. В конце ноября, спустя месяц после того, как всё началось, он снова увидел Гарри. Драко не заметил, как незаметно пролетел Хэллоуин — без их привычных ритуалов, — пока не наступил декабрь, а с ним и конец года. Время неумолимо приближало годовщину смерти Нарциссы. В течение ноября Орден подорвал несколько деревень, вытесняя Пожирателей Смерти и, к несчастью, унося жизни невинных — тех, кого не удалось спасти. Драко не участвовал в боях, но каждый раз, когда по радио сообщали о новом сражении и призывали гражданских быть осторожнее, его сердце сжималось от тревоги. Потому что он знал: Гарри там. Потому что Гарри никогда не позволял другим сражаться вместо него. Драко день и ночь варил зелья — как для Тёмного Лорда, так и для Ордена. Астория и Тео доставляли их; им было проще перемещаться между Мэнором и особняком МакГонагалл. Их меньше подозревали. Число предательств резко сократилось, как и гражданские протесты. Драко знал, что это благодаря его плану, и не был уверен, как к этому относиться. Это было не просто предложение — он сам приводил его в действие. Только за ноябрь он подверг пыткам около двадцати человек, оставляя их в состоянии, когда смерть казалась милосерднее. Порой его терзали уколы совести, он не станет это отрицать. Но большую часть времени он убеждал себя, что это единственный способ завоевать доверие Волдеморта и помочь Ордену победить. В войне все средства были хороши. Все. Время шло, пытки становились реже, а бои — всё ожесточённее. В день, когда Драко вернулся на базу, Волдеморт объявил Визенгамоту, что его сторонники работают над бомбами, которые используют Мятежники. Он утверждал, что к концу года они смогут воссоздать их, соединив с магией. Драко весь день ощущал леденящий холод. Он решил сообщить об этом Ордену, как только появится возможность. Убедившись, что до конца дня у него нет срочных дел, Драко отправился на базу с несколькими документами, чтобы уладить сразу два дела. Его встретил Тео, уже находившийся там и передававший слова Волдеморта с собрания Визенгамота. Узнав, что Орден уже в курсе, Драко испытал облегчение и решил заняться второй причиной своего визита. Поговорить с мадам Помфри. Это было нелёгкое решение, но Драко знал, что обязан это сделать. Не ради неё, а ради Ордена. Он заметил её издалека в коридоре и поспешил догнать. Её волосы были растрёпаны, она сильно похудела — даже больше, чем Гарри, — и выглядела так, будто состарилась на десятилетия. Она казалась призраком. Лицо целительницы вспыхнуло гневом, едва она узнала Драко, даже под его маской. Её черты исказились, пальцы крепче сжали палочку. Казалось, она вот-вот закричит или сделает что-то хуже. Драко поспешил заговорить первым. — Я здесь не для того, чтобы причинить ещё больше вреда или просить прощения, которого вы не дадите. Мадам Помфри не расслабилась, но, по крайней мере, промолчала. Её взгляд оставался ледяным, словно она всё ещё боролась с яростью, которую вызывало его присутствие. Он её не винил. — Несколько месяцев назад меня попросили разработать контрпроклятия для моих собственных заклинаний, — продолжил Драко, не дожидаясь ответа. — У меня мало времени, но я создал одно. Оно новое и начнёт работать в ближайших битвах. Оно нейтрализует проклятие, которое растворяет органы, превращая их в… кашу, если можно так выразиться. Заклинание действует пять минут. Если применить контрпроклятие в этот промежуток, эффект можно обратить. Мадам Помфри отступила на шаг, но ничего не ответила. Драко медленно достал палочку из мантии, показывая, что не намерен нападать. Осторожно, он дважды продемонстрировал контрпроклятие, чтобы она могла его запомнить. Целительница наблюдала за ним с холодной отстранённостью. — Хорошо, — произнесла она, когда он закончил, отступая ещё дальше. — Это всё. Драко кивнул, развернулся и ушёл. Ему отчаянно хотелось спросить кого-нибудь о Гарри — язык так и чесался. Он уже направился к одному из членов Ордена, но не смог придумать правдоподобный предлог. К тому же, он сомневался, что Гарри хотел бы, чтобы кто-то из Ордена или его близких узнал о… чём бы то ни было между ними. Но, шагая по коридору к выходу, он вдруг почувствовал, как чьи-то руки схватили его и втащили в тёмную комнату. Драко моргнул, ошеломлённый. Если бы не знакомое, почти осязаемое ощущение магии, он бы уже выхватил палочку и проклял незнакомца. Ловкие пальцы сорвали маску с его лица. Не успел он опомниться, как губы прижались к его. Драко мгновенно узнал их. Запах Гарри захлестнул его, и он, не раздумывая, обхватил затылок Гарри, зарываясь пальцами в его чёрные, непослушные волосы. Очки врезались ему в щёку, но это было неважно. Гарри прижался к нему всем телом, и Драко подумал, что мог бы привыкнуть к такому приветствию. Язык Гарри скользнул в его рот, и Драко ответил, вступая в привычную борьбу за контроль. Время от времени он слегка прикусывал его нижнюю губу. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Это было… необъяснимо. Ни он, ни Гарри, вероятно, не смогли бы подобрать слов. Пока Гарри его целовал, Драко крепко прижимал его к себе, не зная, станет ли этот момент последним. Последним разом, когда он так близко. В эту секунду между ними могло случиться всё что угодно. Мне нужно больше времени, пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пусть он живёт. Пусть я увижу его снова. — Я мог бы делать это весь день, — пробормотал Гарри, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. — У нас нет всего дня, — тихо ответил Драко. Они наконец отстранились, и, хотя это был первый раз, когда Драко видел его с той ночи, казалось, что времени прошло меньше, чем он думал. Несмотря на все сомнения, теперь, когда Гарри был рядом, всё ощущалось… правильно. Драко не хотел, чтобы он отстранялся, чтобы он когда-либо исчезал из его жизни. Гарри прислонился лбом к его лбу, его руки скользнули под мантию Драко, обнимая и поглаживая его через ткань. По спине Драко пробежала электрическая искра. — Нам нужно вернуться к тренировкам, — заметил Драко, зная, что должен продолжить обучать Гарри проклятиям. Да и самому ему не помешала бы практика. Гарри издал тихий звук соглащаясь, но промолчал. — Как Панси? — спросил он спустя мгновение, не открывая глаз. — Как всегда. — А ты как? Драко не ответил. Он сомневался, что Гарри действительно хочет знать. Или что он и без того не знает. Гарри всегда лучше него самого угадывал его настроение, и спрашивать, как он себя чувствует после всего, что произошло, было почти бессмысленно. Единственное, что приносило Драко облегчение, — это человек, стоящий перед ним. Гарри, похоже, понял это и решил сменить тему, уткнувшись носом в его шею. — Тебя там не было, правда? В Бартоне. Драко вспомнил вчерашний день. Бартон был разрушен, но сама битва не была такой уж катастрофичной. Только бомбы. Драко давно перестал возражать против них. В конце концов, казалось, что это единственный путь к победе: взорвать весь магический мир и возродить его из пепла. — Нет, — ответил он, наконец обнимая Гарри в ответ. — Битва была не такой уж значительной. — И что будет, когда ты будешь там? — То же, что и всегда, наверное. Ты будешь сражаться за свою сторону, а я — притворяться, что сражаюсь за свою. — Мне это не нравится. — Многое нам не нравится, но… — Драко не закончил фразу, но знал, что его мысль ясна. Дыхание Гарри касалось его кожи, тёплое и живое. Всё его тело, прижатое к Драко, излучало тепло. И это тепло медленно растапливало лёд, сковавший его изнутри. Так было всегда. — Что, если тебя ранят? — пробормотал Гарри через несколько минут. — Что тогда? — Я не вынесу мысли, что ты там, на грани смерти, а я мог бы тебя спасти, но не сделал этого. — Если будут дела поважнее, у тебя не останется выбора. — Не смогу. Драко чуть отстранился, чтобы взглянуть на него. Гарри, всё ещё прижимаясь к нему, поднял глаза, полные неподдельной тревоги. И Драко понял: он говорит это... абсолютно серьёзно. Но так не должно быть. Это ошибка, именно то, чего Драко боялся. Он не стоил того, чтобы Гарри так рисковал. Если бы Гарри бросил всё ради его спасения... Драко не только не простил бы себя, но и Гарри не смог бы жить с этим. — Поттер, ты всегда должен ставить Орден превыше всего, — сказал он холодно, заставляя себя говорить ради блага Гарри. — Так было всегда, и сейчас ничего не должно измениться. Прежде меня, прежде себя, прежде любого из нас — война. Победа в ней. — Ты бы меня спас. Конечно, подумал Драко. В тот момент, со всей накопленной яростью из-за родителей, он был готов убить, лишь бы Гарри остался жив. Он был способен на всё. Но… для него это было иначе. Драко нежно погладил его волосы. — Потому что ты — ключевая фигура в этой войне, — сказал он, подавляя желание добавить: И для меня. Он промолчал. — Ты тоже важен. — Я уже отдал всё, что мог, — поправил Драко. — Я полезен, да. Но если меня потеряют… они всё равно смогут продолжать. — Раньше ты так не думал. — Не думал. Пока не понял, что не могу позволить, чтобы смерть моей матери — и моего отца — оказалась напрасной. Смерть моего отца. Драко позволил тоске на миг захлестнуть его, прежде чем подавить её и заставить себя мыслить трезво. Он должен был смириться с тем, что потерял отца, хотя тот и не умер в буквальном смысле. Гарри ничего не сказал, лишь сильнее прижался к его шее. Драко не мог не восхищаться им. Этот человек — второй по могуществу маг в Соединённом Королевстве, а может, и во всём мире, — человек, чья палочка не дрожала, отправляя врагов на смерть, был здесь. С ним. Открытый, уязвимый, настоящий. Поттер выбрал быть здесь. Возможно, это было единственное, что он решил за последние восемь лет. Единственный выбор, сделанный не по долгу, а по собственному желанию. Да, чувства неподвластны контролю, но это — тёплое дыхание Гарри на его шее — было его решением. Гарри выбрал его. Когда он заговорил снова, его голос был едва слышным шёпотом, вырвавшим Драко из размышлений. — Значит, мне не стоит тебя спасать? О, Драко точно этого не заслуживал. — Ты не можешь спасти всех. — Но что, если я смогу? — Я способен спасти себя сам. Прежде чем Гарри успел возразить, Драко приподнял его лицо и поцеловал. Поцеловал так, будто это имело значение, будто у них было будущее, будто не существовало ничего важнее. И Гарри, вместо того чтобы продолжать спорить, поддался поцелую. Потому что так легко было поддаться этому сладкому обману.

~***~

Рождество наступило неожиданно. Декабрь мало чем отличался от ноября, разве что Гарри видел Драко чуть чаще. В остальном всё оставалось неизменным: Астория продолжала наведываться на базу, пытаясь снять заклятие Империус с Люциуса; в особняк стекалось всё больше беженцев, так что комнат уже не хватало; а Орден неустанно сражался, подрывая Пожирателей Смерти. Гарри не мог сказать, что жалеет о последнем. Его, однако, тревожило, что Волдеморт и его приспешники до сих пор не сделали ни одного значимого хода. Возможно, они готовили нечто грандиозное. Возможно, надвигалось что-то чудовищное. Гарри не знал и, честно говоря, не был уверен, хочет ли знать. Но эта мысль не давала ему покоя ни днём, ни ночью. В канун Рождества он решил отодвинуть все мысли о войне на второй план. По крайней мере, этого хотели Уизли и его друзья, и Гарри постарался угодить им — они это заслуживали. Они собрались в одном из залов особняка — не слишком просторном, чтобы не утонуть в толпе, но и не тесном, чтобы чувствовать себя комфортно. Идеальный размер. Еда была скромной — нехватку ресурсов не могли игнорировать даже в Рождество, — и ёлки с подарками не было. Все близкие Гарри сидели за небольшим столом, который накрыла Молли, ужиная тем, что удалось собрать. Кикимер, по настоянию Гермионы, тоже присоединился к трапезе, а Хагрид впервые согласился войти в особняк. Но вскоре Гарри, Рон и Гермиона с разочарованием наблюдали, как он ушёл, пробормотав, что ему тяжело находиться среди такого количества людей. Гарри сидел рядом с Роном, напротив Гермионы. Стол был полон, но пустые места — стулья тех, кого уже не было, — ощущались остро. Молли пыталась скрыть это за избыточным оптимизмом, но Рождество было далеко не таким, как прежде. — Гарри, дорогой, иди сюда. Гарри оторвал взгляд от кружки с кофе и увидел Молли, стоящую у стола с чем-то за спиной. Он нахмурился, чувствуя, как взгляды всех присутствующих устремились на него, пока он вставал и подходил к ней. Он не имел понятия, что она хотела. — Я сделала это для тебя, — сказала Молли. — Знаю, что он твой любимый. Не как в старые добрые времена, конечно, но в этом году я достала нужные ингредиенты… и вот. Она вытащила руки из-за спины, и Гарри почувствовал, как в горле встал ком. Это был пирог с патокой. Он взял его, ощущая щемящую тоску по тем временам, когда ел такой же — больше десяти лет назад. Его желудок заурчал в предвкушении, но сердце сжалось от воспоминаний. То, что Молли вспомнила об этом, подумала о нём несмотря на всё… это было бесценно. — Спасибо, Молли, — выдавил он, чувствуя, как горло перехватило. Обычно строгое лицо Молли смягчилось, и Гарри показалось, что её глаза блеснули от слёз. Но она быстро отмахнулась и легонько похлопала его по плечу, чтобы он вернулся на место. — Пустяки, дорогой. Гарри слабо улыбнулся — что ещё ему оставалось? Он вернулся на своё место, не отрывая глаз от пирога. Он сомневался, стоит ли его есть. Знал, что Молли хотела бы этого, но почему-то это казалось неправильным, почти эгоистичным. Гарри спросил в воздух, не хочет ли кто-нибудь кусочек, но, как и ожидал, получил только отказы. И всё же он не смог откусить. Он просто смотрел на пирог, смотрел и смотрел, ощущая горькую, необъяснимую печаль, которой, по правде, не должно было быть. Когда начали раздавать подарки, Гарри заметил, что, как обычно, это был один подарок на всех. Бутылка зелья, которую делили между собой, или ожерелье с какой-то защитной функцией. Все деньги уходили на материалы для войны. Когда настал его черёд, Гарри отложил пирог с патокой в сторону и достал из кармана уменьшенный подарок, который приготовил. Если честно, он казался простым и немного глупым. Показывая его, Гарри чувствовал себя неловко. — Я не знал, что вам подарить… Выбор у нас, сами знаете, невелик, — сказал он, встав во главе стола и внутренне содрогаясь от всеобщего внимания. Он снял уменьшающее заклинание, и подарок принял свой настоящий размер. — Я не художник, конечно, но… Неожиданно Рон, сидевший рядом, вскочил и крепко обнял Гарри. Тот ответил на объятие, чувствуя, как волна привязанности едва не сбивает его с ног. Кто-то аккуратно забрал из его рук маленький холст. — Это прекрасно, — раздался голос Флёр. Гарри отстранился от Рона и увидел, как она передаёт рисунок по кругу. Если честно, он был простым. На холсте были изображены все Уизли — включая Фреда и Джинни, — сидящие на диване в Норе, такими, какими их запомнил Гарри. Гермиона была рядом с Роном, Флёр — с Биллом, а Гарри даже осмелился добавить Анджелину, Ли и Оливера. Но не себя. У него не хватило ни смелости, ни права. Он отвёл взгляд от заплаканных глаз Гермионы и посмотрел на Рона, который уже садился обратно. — Я ничего тебе не принёс, — пробормотал Рон, слегка смущённый своим порывом. — Инвалидность, знаешь ли, мешает. Ну, не совсем, но я решил, что это неплохое оправдание. Гарри пожал плечами, слабо улыбнувшись. — Неважно. Рисунок оказался в руках Молли, которая прижала его к груди, сдерживая слёзы. Вскоре, когда раздача подарков закончилась, она позвала всех сесть у камина — просто быть рядом, делиться теплом и разговорами. Снаружи доносились звуки празднования из других уголков особняка. Гарри долго смотрел на огонь, пожирающий дрова, прислушиваясь к приглушённым беседам. Через несколько минут дверь отворилась, и вошла мадам Помфри, одетая в чёрные мантии. Гарри никогда не видел её в чёрном за последние восемь лет. С тех пор как умерла Минерва, она носила только его. Целительница прошла через комнату, и Симус с Чарли приветствовали её с теплотой. Её лицо было измождённым, мешки под глазами выделялись сильнее, чем у самого Гарри. Она заметно похудела, и, если приглядеться, на голове виднелись проплешины — наверняка от стресса. Гарри пришлось отвести взгляд. — Бедная Поппи… — тихо сказала Молли, следя за фигурой целительницы. — Не знаю, как она остаётся такой сдержанной… — О чём ты? — спросила Гермиона, не понимая. — Ты не знала? — удивилась Молли. Гермиона покачала головой. — Малфой приходил несколько недель назад, просил поговорить с ней. Поппи его выслушала. Слишком уж вежливо, если хотите знать моё мнение. Гарри насторожился. Драко не упоминал о разговоре с мадам Помфри, особенно после того, как их первая встреча обернулась провалом. — Чего он хотел? Не говори, что пытался причинить ей вред… — Не сомневаюсь, что у него могли быть такие намерения, — ответила Молли. — Но нет, он пришёл передать контрпроклятие для проклятия, которое сам создал. Хотя, Мерлин знает, почему он решил, что это хорошая идея — обратиться именно к ней после всего, что натворил. — Малфой не убивал Минерву, — резко выпалил Гарри, прежде чем Гермиона успела ответить. Его голос прозвучал хрипло и жёстко. Фамилия звучала чуждо. Гарри не хотел так его называть. Он хотел повторять имя Драко снова и снова, пока оно не заполнит все комнаты, пока никто не сможет забыть его звучание, пока оно не отпечатается в его сердце навсегда. — Он пытал её. Ослепил, разве нет? — возразила Молли, её голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Это почти так же плохо. В каком-то смысле даже хуже. Гарри вспомнил, что видел в разуме Драко. — Минерва сама просила его об этом, — сказал он тихо. — Она знала, что это необходимо. И у него не было его воспоминаний. — Даже если это правда, это лишь одно из его деяний, — отрезала Молли. — И не забывай, Гарри, он убил того мальчика, свою Жертву. У него была возможность отказаться. Гарри отвёл взгляд, сжимая кулаки. Она просто… не знала. Она не знала, как память о том мальчике до сих пор терзает Драко. Не знала, как возвращённые воспоминания изменили его. Она не знала его так, как знал Гарри. Никто из них не знал. И дело было не только в плохом. Драко спас Рона, Джорджа, саму Молли. Принёс зелья Гермионе после событий на площади Гриммо, спас его самого в Австрии. Он был рядом с Гарри с тех пор, как присоединился к Ордену. Они просто не понимали. Но реальность настигла Гарри: даже если случай с Эриком был особенным, и Драко помогал им, Молли была права. Это не стирало того, что он сделал раньше. Всех тех ужасов, из-за которых люди его боялись. Того, о чём он сам напоминал Гарри, повторяя, что он не хороший человек. Что он ему не подходит. Но, о, Мерлин. Ему было всё равно. Он не знал, сколько ещё раз ему придётся это повторять. Гарри промолчал, хотя слова жгли горло. Он не хотел портить Рождество. Он просто смотрел на камин, пока Гермиона и Молли перешли на более лёгкую тему. Через несколько минут он встал, чувствуя, как всё это — лёгкая болтовня, надежда, радость — начинает его душить. Это были вещи, которые он не... которые он не мог полностью ощутить. От которых он уже отвык. Он постоял посреди комнаты, незамеченный, прежде чем решил снова сесть. Рон плюхнулся на диван рядом, слегка поморщившись от боли в протезе. — Слушай, — начал он, когда Гарри повернулся к нему, — я рассказал Оливеру и мадам Трюк о дворе за особняком. Сказал, что там можно устроить поле для квиддича. Они предложили научить меня летать на метле. И не только меня — всех, кто… остался таким. Может, даже аппарировать научат. Гарри заставил себя улыбнуться, видя воодушевление Рона. Война отняла у него почти всё, но эти редкие моменты, когда он улыбался, были бесценны. — Ты же летал с Гермионой в тот раз, когда я не смог остаться? — спросил Гарри, и Рон скривился. — Две минуты в воздухе, а потом ей пришлось экстренно приземляться. Мы здорово врезались. Полный провал, если честно. — Рон слегка улыбнулся и легонько ткнул его в плечо. — Может, ты меня научишь? Гарри фыркнул. — Я и не знаю, как учить кого-то летать. — Ты хорош в этом, это уже что-то, — возразил Рон. — Эй, Джордж! Рон встал, с трудом, и пошёл к Джорджу, который, проходя мимо, вылил ему на волосы какую-то густую жидкость, похожую на слизь. Гарри смотрел, как он уходит, и с болью в груди вспомнил, как знакомо это было бы в шестнадцать лет. Фред помог бы Джорджу не попасться, даже не задумываясь. А Джинни бы громко смеялась рядом. Гарри смотрел, чувствуя, как боль сжимает рёбра, на Гермиону, которая вытирала волосы Рона и притягивала его к себе в объятиях. Джордж смеялся над братом, и отсутствие тех, кто мог бы разделить его радость — двух фигур, которые смеялись бы вместе с ним, — было почти осязаемым. Вскоре Джордж ушёл к своей компании. Перси и Оливер стояли в углу. Оливер, глядя на Перси поверх своего напитка, флиртовал с ним так, будто они не были вместе почти пять лет. Джордж, Анджелина и Ли расположились у окна в другом конце комнаты. Джордж, хоть и улыбался реже, чем до Битвы, всё ещё старался поддерживать дух в особые моменты. Закончив подшучивать над Роном, он теперь дразнил Анджелину и Ли, и те отвечали ему, возможно, вспоминая Хогвартс и их золотые годы. Молли и Артур сидели у камина рядом с Биллом и Флёр. Две старшие пары вели серьёзный, но расслабленный разговор, и Артур иногда смеялся, обнимая Молли за плечи. Чарли, Симус и Полумна беседовали с мадам Помфри — судя по жестам Чарли, изображавшего дракона, о медицинской магии или Румынии. Рон и Гермиона, присоединяясь к разговору лишь изредка, оставались в своём уютном пузыре. Гермиона выглядела чуть более подавленной, чем остальные, — тоска по родителям, которую она особенно остро чувствовала в эти дни, давала о себе знать. Но Рон шутил, и, несмотря на её сопротивление, его слова вызывали у неё тёплые улыбки и искры надежды на завтра. На будущее. Они заставляли её верить, что она сможет вернуть родителей, когда война закончится. Смех то и дело раздавался по комнате. Оживлённые разговоры не смолкали, несмотря на тяжёлые потери в семье. Потрескивание огня в камине заполняло пространство, а звуки пения из других уголков особняка делали ночь чуть теплее. Но Гарри, сидя в своём углу, чувствовал себя чужим. Он смотрел на их усталые, измождённые войной лица, которые всё ещё пытались светиться счастьем, и ненавидел себя за то, что не мог стать частью этого. Молли и Артур никогда не отталкивали его, никогда не винили в смерти Джинни или Фреда. Но, глядя на их раскрасневшиеся, праздничные лица, Гарри хотел только одного — извиниться. За своё существование, быть может. За то, что они проводят ещё одно Рождество взаперти, вместо того чтобы сидеть в Норе, поедая пироги с патокой. Он ясно видел эту картину: они в гостиной, Артур и Молли в одном кресле, он, Рон, Гермиона и Джинни у огня, передают друг другу подарки и пьют сливочное пиво. Каждый получает новый свитер. Это должно было быть их реальностью. А что они получили? Гарри хотел извиниться за то, что не может ничего изменить. Закончить войну. Исправить этот хаос. Чем дольше он смотрел на их улыбки, тем сильнее ощущал пустоту — холод, который не могли согреть тысячи каминов. Что, если это последний раз, когда он видит их такими? Что, если кто-то из них не вернётся завтра? Он отчаянно хотел запечатлеть этот момент, чтобы напомнить себе: даже в войну они могли быть счастливы. Не всё было мраком и ужасом. В какой-то миг они были такими. Но что, если война не просто «закончится»? Рон громко рассмеялся. Гермиона тоже. Что, если они её проиграют? Гарри вцепился в подлокотник кресла, костяшки побелели. Страх, знакомый и удушающий, захлестнул его, смешиваясь с ужасом, который укоренялся всё глубже. Он всегда думал о «завершении войны» или «победе». Никогда о поражении. А что, если они проиграют? Холод сковал его изнутри и снаружи, проникая в каждую клетку. Чарли громко рассмеялся над чем-то, что сказал Симус, вместе с Полумной, но вместо привычного облегчения или радости страх только усилился. Гарри мог потерять их. Всё, что у них осталось. Он мог потерять их. Победа Волдеморта никогда не была вариантом. Гарри всегда думал о завершении войны, даже ценой собственной жизни, но теперь, когда они так близко к правде о Нарциссе и Нагайне, что, если все окажутся мертвы? Несмотря на все жертвы? Несмотря на поиски этой проклятой змеи? Гарри сидел, словно окаменев, чувствуя, как мир начинает распадаться по краям. Его подташнивало. Он не мог думать дальше ужаса этой мысли. А почему бы и нет? Какие были причины, чтобы все они не оказались мертвы в итоге? Чтобы всё не потеряло смысл? Волдеморт мог легко победить. Магический мир уже лежал у его ног. Артур подошёл и сел рядом, пока Молли смеялась над одной из историй мадам Помфри. — Ты молчалив, — заметил он мягко. Гарри сглотнул ком в горле, который больше походил на подавленный крик. Он знал, что Артур подошёл, чтобы он не чувствовал себя одиноко, чтобы включить его в их круг, хотя это не было его обязанностью. Проблема была в самом Гарри. Чувство вины было слишком тяжёлым. А теперь ещё и страх. — Просто думаю, — выдавил он. Его чувства притупились, словно он оказался в звуконепроницаемой комнате, глядя на всех через толстое стекло. Холод заморозил его вены. — Тебе стоит наслаждаться, Гарри. Нездорово думать о войне каждую минуту, — сказал Артур. Гарри чувствовал себя всё дальше от них. — А можем ли мы думать о чём-то ещё? — спросил он после паузы, голос звучал глухо. — Мы делаем, что можем, — ответил Артур. — Мы на правильном пути. Не изводи себя мыслями, что можешь сделать больше. Гарри чуть не рассмеялся ему в лицо. Что они, чёрт возьми, делали? Игнорировали реальность? Думали, что могут взять выходной? Как они могли не видеть войну в каждом своём шаге? Даже с Драко Гарри чувствовал, как она просачивается в их слова, в их прикосновения, наблюдая из угла, готовая напомнить, что всё закончится самым худшим образом. Нет, они не были на правильном пути. Они не собирались побеждать. Они просто выживали. — Я знаю, — сказал Гарри напряжённым голосом, проглатывая правду вместе с комом в горле. Он говорил механически. — Прости, Артур. — Не за что извиняться, парень, — ответил тот, похлопав его по спине. — Пойдём, Молли будет в восторге потанцевать с тобой. Артур потащил его в центр комнаты и быстро сделал то же с Молли. Колядки зазвучали громче, и Молли закружила его за руку, смеясь вместе с остальными. Но чем громче звучали песни, чем ярче становилось веселье, тем сильнее Гарри хотелось кричать. Это было неправильно. Всё казалось неправильным. Что, если они проиграют? Гарри задыхался. Как они не видели этого? Как могли наслаждаться, не думая о таком исходе? Что они будут делать, если Волдеморт победит? Наконец, Молли отпустила его, переключившись на следующую «жертву». Все смеялись, танцевали, а Гарри, схватив свой пирог с патокой, почувствовал, как гнев и удушье захлёстывают его. Он не знал, почему. — Выйду подышать свежим воздухом, — бросил он, когда Рон поймал Гермиону в объятия и поцеловал. Никто не ответил.

~***~

Драко ужинал с Панси и Тео в подземельях Министерства. Если подумать, это не было чем-то необычным. Панси, в конце концов, была его невестой, а Тео — их единственным общим другом. Было даже немного забавно: Панси за решёткой, просит передать ей соль, а Драко пытается есть, левитируя еду. Подарков они не дарили — это было запрещено. Праздничных ритуалов тоже не проводили — не с кем и нечего было отмечать. Замечательный Йоль. Как только время посещений закончилось, Драко и Тео поспешно покинули подземелья, направляясь в свои особняки, чтобы забрать то, за чем пришли. Затем они аппарировали к базе, и Тео зачаровал монету. У него было ожерелье для Полумны, и Драко не удивился, что тот направляется к ней. Это было ожидаемо. Когда двери базы открылись, они прошли через лабиринт. Чем ближе они подходили к особняку, тем отчётливее доносились звуки музыки, смеха и оживлённых разговоров. Счастье. Семейная теплота. Вещи, которые для Драко были совершенно чуждыми и к которым, как он считал, он никогда не привыкнет. — Что вы здесь делаете? — раздался голос. Драко и Тео вышли из лабиринта в общую зону двора, где Гарри стоял, прислонившись к дереву. Его лицо выглядело несчастным, и Драко это не понравилось. Гарри заслуживал наслаждаться этим моментом. — Полумна во втором зале, — добавил Гарри с лёгким вздохом, видя, что никто не отвечает. Тео даже не пытался скрыть, что ищет именно её. — Спасибо, Гарри. Счастливого Рождества. Драко смотрел ему вслед. С тех пор как он узнал о Полумне, было очевидно, что она — единственное, что держит Тео на плаву. Только она. Ну и что. Мог ли он его осуждать? — Там внутри было душно, — сказал Гарри, когда они остались одни, отвечая на незаданный вопрос. — Зачем ты пришёл? Драко посмотрел на него, раздумывая, не солгать ли. На Гарри была зелёная магловская футболка — наверняка посоветовала Гермиона. Его губы покраснели от какого-то напитка, и, хотя голос звучал почти обвиняюще, глаза говорили иное. Они были ясными, выжидающими. Драко хотел его поцеловать. Но вместо этого он выбрал правду. — Хотел оставить подарок отцу. И хотел тебя увидеть. Глаза Гарри вспыхнули при этих словах, и Драко понял, что не ошибся. — У тебя есть слабость к праздникам, о которой я не знал? — спросил Гарри с лёгкой улыбкой. — Нет, — ответил Драко, шагнув ближе и наклонившись, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Просто Рождество значило подарки. А я всегда любил подарки. — У меня нет ничего, чтобы я мог тебе подарить. — Того, что ты уже дал, достаточно. Гарри преодолел разделяющие их сантиметры и прижался губами к его губам. Поцелуй был осторожным, изучающим, но таким же жадным, как и прежде. Они были нужны друг другу — не в романтическом смысле, а как луна нуждается в солнце, чтобы сиять в ночи. Драко положил руки на затылок Гарри, углубляя поцелуй. Он бы отдал всё, чтобы это длилось вечно. Гарри лизнул его губы, приоткрыв рот, чтобы впустить его и Драко поддался, желая запечатлеть этот момент навсегда. Он отдал бы половину своей жизни, если бы это означало, что он сможет. Но реальность была иной. Им пришлось отстраниться, задыхаясь. Гарри прислонил лоб к его лбу, и Драко позволил этому мгновению длиться. В воздухе витала меланхолия, что-то, что Гарри, как чувствовал Драко, недоговаривал. Он не стал бы его заставлять. Он мог справиться с беспокойством о невысказанном. — Пойдём, — сказал Гарри через минуту. — Я проведу тебя внутрь. Драко надел маску, которую передал ему Тео, и последовал за Гарри. Пока они шли, он замечал, как люди сновали туда-сюда, но все были поглощены своими группами в разных комнатах и уголках. Никто не обращал на них внимания. — У тебя есть слабость к Рождеству? — спросил Драко, когда они подошли к лестнице. — Была, — ответил Гарри, спускаясь. — До того, как я оказался здесь, я проводил Рождество в Норе, с Уизли. Это было самое счастливое время в году. Они были… тёплой семьёй, знаешь? Счастливой, обычной, домашней. Я чувствовал себя частью… Гарри резко замолчал, его челюсть сжалась. Чувствовал себя частью. Драко взял его за руку, ненавидя всех и всё, что заставило Гарри чувствовать себя иначе. Даже себя самого. Это было несправедливо — то, что даже его самые светлые воспоминания омрачала война. Несправедливо, что Гарри не мог найти утешения в том, что когда-то давало ему чувство дома. Они прошли по коридору к подземельям, дойдя до одной из последних камер. Тяжёлая металлическая дверь отделяла их от Люциуса. Рука Гарри была тёплой в ладони Драко. Он смотрел на стену, и в голове мелькали воспоминания о последнем Рождестве, проведённом с семьёй. Отец сидел на другом конце стола, молчаливый, отстранённый. Тогда Драко накричал на него, назвал трусом и никчёмным. Слышал ли он его? Драко достал из кармана маленький футляр, но не мог заставить себя взглянуть на дверь. Он не мог притворяться, что этот жест исправит всё, что он натворил. Не сегодня. Его отца там не было. Не по-настоящему. Драко потерял его, как терял всех, кого любил. — Не мог бы ты…? — спросил он, протягивая футляр. Боль волнами прокатывалась по телу. Гарри посмотрел на футляр, затем на Драко, и что бы он ни увидел в его глазах, этого хватило, чтобы он кивнул. Он быстро вошёл в камеру и почти сразу вернулся. Не сказал ни слова о содержимом футляра, не упомянул, надел ли он фамильное кольцо на палец Люциуса. Драко думал, что знает ответ. Ему было стыдно за то, что он не решился взглянуть на отца, но ужина с Панси, чья надежда выбраться из тюрьмы угасала, было достаточно. Достаточно тяжело было нести в себе память о матери. Он не хотел продлевать мучения, глядя на Люциуса в таком состоянии и притворяясь, что может пожелать ему счастливого Рождества. В тот момент Драко хотел одного — расслабиться. Если это вообще возможно. Быть с Гарри. Просто быть рядом. Смотреть на него. Этого ему было достаточно. — Йоль всегда был странным, — сказал Драко, когда они возвращались к выходу, миновав Эвелину среди других больных. — Всё должно было быть идеальным, иначе это считалось неправильным. В детстве я испортил немало Рождеств, потому что не мог усидеть на месте. Но, по крайней мере, у меня были родители, верно? Он искоса взглянул на Гарри, увидел его задумчивое лицо и подумал только одно: Теперь у меня есть ты. — Помнишь своё последнее Рождество? — спросил Гарри. — До… всего этого. Драко задумался. Сложный вопрос. — Последнее по-настоящему счастливое Рождество было до побега из Азкабана в 1996 году. До ареста отца, — ответил он. — Меня завалили подарками. Отец посадил меня за стол и говорил, как гордится мной, как я заставлю его гордиться ещё больше. Что жизнь, которую нам обещали, уже близко. — Драко скривился, балансируя между горькой усмешкой и тоской, и процитировал, подражая тону Люциуса: — «Ты станешь великим, Драко. Займёшь место, которого заслуживаешь». И я верил ему. Потому что он был моим отцом. Все трое были в синих мантиях, подчёркивавших глаза матери и властность отца. Драко был так горд. Обещанное будущее казалось реальным. Он станет великим. Почти героем. Избранным своего лагеря. Он был идиотом. — А ты? — спросил Драко, когда они вышли во двор. — Кажется, я не помню по-настоящему счастливого Рождества, — ответил Гарри, глядя в землю. — Смутно вспоминаю, как Ремус рассказывал о стае оборотней, но это было… давно. А последнее Рождество перед тем, как мы заперлись, в 1997 году, я провёл с Роном и Гермионой, скитаясь по стране. В Годриковой впадине на меня напала Нагайна, спрятанная в теле старушки. — Что? — Это звучит менее безумно, чем было, поверь. — У тебя паршивая удача. — Не такая уж паршивая, раз ты сейчас здесь. Драко закатил глаза на его слащавый тон, но промолчал. Ему это нравилось. Нравилось слышать такие слова. Он никогда бы не подумал, что они могут так его трогать. Это было одним из тех открытий, которые застали его врасплох. — Может, я иллюзия, — сказал Драко, снимая маску. — Ага. Может, мы вообще два магла, пристрастившихся к крэку, валяемся в переулке. — Что? — Ничего. Драко нахмурился, но их шаги привели к задней части особняка. Рука Гарри всё ещё была сплетена с его, их плечи касались друг друга на каждом шагу. Холодный ночной ветер пробивал согревающие чары, наложенные Драко, но присутствие Гарри заставляло почти не замечать этого. От него исходило почти нереальное тепло. И в то же время оно было правдивее всего на свете. — Иногда я думаю, что это сон, знаешь? — сказал Драко, чувствуя, как магия Гарри окутывает его. — Прямо сейчас кажется, что я тебя придумал. — Почему? — Потому что ты слишком… настоящий. Всё вокруг было мрачным, ужасным, словно фантазия больного разума. Но не Гарри. Он был единственным настоящим. Единственным по-настоящему хорошим. И это пугало Драко. Этот мир не щадил хорошее. — Может, потому что ты достаточно меня знаешь, чтобы так говорить. Драко взглянул на него и увидел, что тот смотрит в ответ. Для других лицо Гарри могло казаться непроницаемым, но Драко видел в нём осторожную надежду, ожидание согласия. Гарри редко улыбался или смеялся; его осанка была стоической, как у героя; его голос обычно ничего не выдавал. Но для Драко… Драко знал его жесты. Он мог отличить лёгкое раздражение от настоящей злости. Знал, как меняются его зелёные глаза при свете, и помнил наизусть звук его искреннего смеха. Он знал Гарри наизусть. — Да. Может быть. Он не стал объяснять, но Гарри это и не понадобилось. Когда они дошли до лабиринта, Драко прижал его к живой изгороди и поцеловал, чтобы развеять все сомнения. Гарри поддался, издав лёгкий вздох, пока Драко сжимал края его футболки с почти отчаянной силой. Он не понимал, почему Поттер вызывает в нём эту бурю чувств — смесь трепета и желания никогда не отпускать. Но он решил винить его, потому что Драко точно не выбирал этого. Когда они отстранились, одна рука Гарри лежала на его бедре, а другая пальцем обводила черты его лица. Он смотрел на Драко заворожённо. На миг Драко задумался, запомнил ли Гарри его так же, как он запомнил Гарри. Он чуть отстранился от прикосновений и достал из кармана мантии уменьшенный подарок. Протянул его. Глаза Гарри вспыхнули. — Счастливого Рождества, Поттер. Его сердце бешено колотилось. Гарри взял крошечную метлу и повертел её в руках. Драко видел, как в нём борются замешательство и радость от вида новой метлы. — Рождество должно быть счастливым? — спросил Гарри с лёгкой иронией, хотя его глаза говорили иное. — Давай притворимся, что да. Драко поцеловал его снова, и Гарри пробормотал «спасибо» прямо в его губы. Он убрал метлу в карман, а Драко, оставляя лёгкие поцелуи вдоль его шеи, невольно задумался… Как бы прошёл этот день, если бы всё было иначе? Если бы они были другими. — Так что ты сегодня делал, Поттер? — спросил он, стараясь говорить бодро. — Твои фанаты дали тебе спокойно поужинать в «Дырявом котле»? Гарри сначала выглядел насторожённым, напряжённым. Но, заметив улыбку Драко, расслабился и подыграл. — Нет, президент моего фан-клуба был слишком навязчив, — ответил он, и Драко шутливо ударил его по руке. Гарри рассмеялся, уткнувшись в его шею. Похоже, ему нравилось это место. — Но я успел купить подарки и вовремя добраться до Норы. — Покупаешь подарки в последний день? Почему я не удивлён. — У меня так лучше получается. Я даже купил тебе кое-что. — Да? Что? — Книгу. «Как перестать быть самым большим придурком Британии». — О, ты её написал? На этот раз удар получил Драко. Он ответил, поцеловав растрёпанные волосы Гарри. Они пахли деревом и огнём. Как дом. — А ты что делал сегодня? — спросил Гарри, целуя его у уха. — Думал о тебе… — Как романтично… — …и о том, как избавиться от твоего тела после того, как я тебя убью. Гарри ущипнул его, но Драко не стал жаловаться. Напряжение рассеивалось. — Я встал рано, позавтракал в комнате, — начал он, отвечая серьёзно. — Потом пошёл в Косой переулок за продуктами для ужина. Подумывал устроить бал, но в такие времена никто бы не пришёл. Потом мы… сидели у огня, слушали фортепиано. В кругу семьи. Гарри замолчал, и Драко испугался, что сказал что-то не то. Что теперь они заговорят о прошлом, о том, как оно заставляет его чувствовать. Но Гарри ответил: — Скучное описание дня. Портреты и то жили интереснее. Уж портрет Снейпа так точно. Драко почувствовал, как губы невольно растягиваются в улыбке. Изворотливый ублюдок. — Я скучный человек, как видишь. Лучше узнать это сейчас, пока не поздно. — Ммм… Гарри отстранился, чтобы поймать его губы, и, честно, Драко никогда бы не устал от этого. Они могли бы целоваться всю ночь, и ему было бы этого достаточно. Он слишком сильно хотел его, чтобы это имело значение. — Мы должны поужинать вместе на следующее Рождество, — пробормотал Драко, когда они отдышались. Гарри замер, напрягся. Между ними повисла неуверенность. Будет ли следующее Рождество? — И мне придётся дарить тебе дорогущие подарки? — спросил Гарри срывающимся голосом. Драко притворился, что не заметил дрожи в его тоне. — Неа. Я бы подарил тебе весь мир, и мы могли бы жить в нём одни. Мягкий, неожиданный смех Гарри разрезал воздух. — Драко Малфой: поэт в свободное время. — Чтобы добавить что-то в список моей скучной жизни. Гарри хихикнул громче, и Драко захотелось сказать ещё что-нибудь глупое, лишь бы услышать этот звук снова. — Это лучшее Рождество за долгое время, — сказал Гарри через мгновение, но в его голосе не было счастья. Только тоска. Драко не знал, почему. — Может, потому что война заканчивается. Драко замолчал. Он сомневался, что это так. Сомневался, что конец близок. Но Гарри нужно было услышать надежду, слова о том, что кошмар скоро закончится. — Да. Может быть. Гарри обнял его. Драко обнял в ответ. Они стояли так долго, не замечая усиливающегося ветра. Пение в особняке стихло. Их близость казалась слишком знакомой, почти неправильной. Они ведь ненавидели друг друга годами — или месяцами, если считать с их Клятвы. Гарри не должен был казаться таким правильным. Драко не должен был привыкнуть к его теплу, к его близости. Биение его сердца не должно было стать таким знакомым, как всё остальное в нём. Но так оно было. Мерлин, так оно было. И Драко не изменил бы ни единой детали. Когда упала первая снежинка, Гарри отстранился, глядя на него своими зелёными глазами, с припухшими губами и чуть растерянным выражением лица. Но голос, раздавшийся внезапно, разрезал их момент, словно нож. Перед ними появился сурок-патронус. Голос Гермионы прозвучал ясно: — Гарри, не знаю, где ты, но тебе нужно прийти. Сейчас. Драко отступил на шаг. Его Метка обожгла кожу. — Могли бы и догадаться, — бросил он с горьким презрением. Гарри отстранился, и вся его уязвимость исчезла в мгновение ока. Драко смотрел, как его лицо становится жёстким, готовым к миссии. Спасению мира. Тому, что Гарри считал своим долгом. Он последовал за ним к передней части двора. Он всегда следовал за ним. Прежде чем они дошли, Драко схватил его за руку и притянул к себе, игнорируя суету вокруг. — Не умирай, — прошептал он, оставив целомудренный поцелуй. Гарри вздохнул. — И ты тоже. Не смей так со мной поступить. Он отпустил его, и Гарри исчез в особняке так быстро, что Драко не успел даже достать палочку. Тео появился рядом, и Метка Драко обожгла сильнее, будто кожа плавилась. Люди вокруг зашевелились. Праздник остался позади. Драко прошёл через лабиринт вместе с Тео, уже зная, куда идти. Они вышли и аппарировали на улицу перед больницей Святого Мунго.