Desolación / Опустошение

~***~

Дружба между Драко и Тео началась, когда им было одиннадцать лет. Драко, вероятно, сказал бы, что это случилось ещё раньше, когда они едва умели говорить, а их семьи собирались вместе. Но, если честно, Тео никогда не питал особой симпатии к Драко. Тот был слишком властным и громким для мальчика, выросшего в доме, где никто не говорил без разрешения и где ему никогда не дозволялось смотреть отцу в глаза. Однако в тот день, перед Рождественскими каникулами, Тео впервые почувствовал к нему нечто вроде симпатии. Со временем эта симпатия переросла в искреннюю привязанность. Всё началось с пустяка, если честно. На уроке трансфигурации Тео поднял руку, чтобы задать вопрос. Увидев, что профессор МакГонагалл не обращает на него внимания, он решил её окликнуть. Ему было одиннадцать, он был нетерпелив, а учительница даже не смотрела в его сторону. Он не задумался ни на секунду. И уж точно не ожидал, что из его рта вылетит: «Мама». Теперь Тео понимал, что в этом не было ничего страшного. Наверняка не он первый из учеников случайно назвал её так. Но в тот год, в частности среди слизеринцев, он стал первым, и это дало однокурсникам повод не оставлять его в покое весь день. Обычно Тео не обращал внимания на поддразнивания — он слышал в своей жизни и похуже. Но бесконечное повторение слова «мама» затянуло его в водоворот мыслей, от которых он не мог избавиться. Он думал о своей настоящей матери, умершей при родах. Не то чтобы он не любил свою мачеху — она была добра к нему и прекрасно его воспитала. Просто… Тео знал, что через несколько дней вернётся в Нотт Мэнор и задавался вопросом: смогла бы его настоящая мама остановить то, что отец заставит его делать, увидев его? Потому что мачеха притворялась, будто ничего не происходит. Весь день Тео не мог выбросить эти мысли из головы, представляя жизнь, в которой его мама была жива. Любил бы его отец больше в таком случае? Каждый раз, когда Тео ловил на себе взгляд отца, тот говорил: «Ты так похож на неё». Но Тео не знал, хорошо это или плохо. У отца был талант превращать всё в оскорбление, хотя Тео наивно надеялся, что в этом случае слова скрывали что-то хорошее. Надеялся, что, глядя на него, отец вспоминал мать, которую Тео никогда не знал. Вспоминал лучшее в ней, даже если это причиняло боль. Как только занятия закончились, Тео, не раздумывая, сбежал в общую спальню, которую делил с Крэббом, Гойлом, Драко и Блейзом. Он не пытался остаться незамеченным — вряд ли кто-то из однокурсников заметил бы его отсутствие. Тео не мог сказать, что был особенно популярен. Целый час Тео лежал на кровати, уставившись в потолок, с задернутыми занавесками полога, в гнетущей тишине. Когда дверь с грохотом распахнулась, он поспешно вытер слезы. Если это был Блейз, тот, скорее всего, уважил бы его личное пространство, молча задернув полог своей кровати. Если Крэбб или Гойл — они вообще не обратили бы на него внимания, слишком поглощенные мыслями о еде. Если Драко — то он, вероятно, был бы с Крэббом и Гойлом, и Тео не пришлось бы особенно волноваться. Но ничего из этого не произошло. Стремительные шаги приблизились к его кровати, и полог резко распахнулся. — Ты плачешь из-за того, что назвал МакГонагалл «мамой»? Тео несколько раз моргнул, привыкая к тусклому свету, льющемуся от озера. Драко стоял перед ним, придерживая занавески, и — невероятно — был один. — Оставь меня, — буркнул Тео, отворачиваясь к нему спиной. У него не было сил выслушивать бесконечную болтовню Драко. Как и следовало ожидать, Драко не послушался. Он обошел кровать и встал так, чтобы видеть лицо Тео. Даже в полумраке его глаза были слишком светлыми, почти пугающе проницательными. — Это была глупость, Тео, — сказал Драко, стараясь говорить мягко, хотя мягкости в его тоне было немного. — Все уже забыли. Не плачь. Но Драко ведь не понимал, правда? Он не знал, что стыд — это последнее, что волновало Тео. Стыд был ничтожен по сравнению с жизнью в Нотт-Мэноре. Унижение даже казалось предпочтительнее. Тео не собирался объяснять, что с ним не так. — Малфой, оставь меня. Он уткнулся лицом в подушку, надеясь, что Драко заскучает и уйдет, как обычно, когда Тео был неразговорчив. Драко любил говорить, но ему также нравилось, чтобы его слушали. Однако, вопреки ожиданиям, Драко не ушел. — Это не из-за этого, верно? — медленно спросил он. — Я чувствую магию… твою магию. Она другая. Тео напрягся, не поднимая головы. Его отец тоже умел чувствовать магию — определять, когда он грустил или боялся. «Тренируйся», — говорил отец, наказывая его и улавливая его страх. «Если я снова это почувствую, будет хуже». — Я сказал, оставь… — Это из-за твоей мамы, да? Твоей умершей мамы. Тео резко вскинул голову, не веря своим ушам. Никто никогда не говорил об этом так прямо. Даже его отец избегал слова «смерть», называя случившееся с матерью «инцидентом». Все, кто упоминал её, обращались с Тео осторожно, словно он был хрупким и мог разбиться от напоминания, что его мать умерла при родах. Тео не был хрупким. Не был. — Это из-за этого, да? Ты думал о своей умершей маме? Тео внимательно посмотрел на Драко. На его лице застыло привычное высокомерное выражение, но, вопреки тому, что мог бы подумать кто-то другой, в нём не было насмешки. Драко не издевался. Он спрашивал, потому что — возможно, только возможно — ему было не всё равно. — Я бы тоже по ней скучал, если бы моя мама умерла, — добавил Драко, не замечая, насколько бестактно это звучит, учитывая, что Нарцисса Малфой была жива и здорова. — Она тебе что-нибудь оставила? Тео осторожно кивнул. Взгляд Драко загорелся любопытством, и он наклонился ближе, опираясь руками на край кровати, явно ожидая, что Тео покажет. Медленно, почти нерешительно, Тео вытащил из-под рубашки и мантии маленький медальон, принадлежавший его матери. Иногда он воображал, будто она сама подарила ему этот медальон, посмотрела в глаза и сказала, что он будет напоминать о ней, что она всегда будет рядом, даже если что-то случится. Что никогда его не оставит. На самом деле Тео украл медальон из вещей, хранившихся в её старой комнате. Отец наказал его за это, лишив еды на два дня, но, к удивлению, позволил оставить медальон. — Красивый, — сказал Драко, искренне улыбнувшись. — Мне нравится. Мама говорит, что, даже если её когда-нибудь не станет, она всё равно будет со мной. Понимаешь? Она дала мне вот это. Драко, как и Тео, вытащил из-под мантии ожерелье с медальоном. Он щёлкнул крышкой, показывая Тео содержимое. Внутри была семейная фотография — тёплая, живая, красивая. — Красиво, — тихо сказал Тео, не зная, что ещё добавить. Похоже, это было правильным ответом, потому что улыбка Драко стала шире. Ему нравилось, когда его хвалили. — Я не знаю, каково это — потерять маму, — продолжил Драко с обезоруживающей прямотой. Тео едва заметно вздрогнул, но эта резкость ему даже нравилась. Он предпочитал, чтобы Драко говорил всё как есть, чем чтобы тот относился к нему как к слабаку. — Но я знаю, что может тебя подбодрить. — Что? — спросил Тео, настороженно. — Сладости! Тео растерянно моргнул. Драко соскочил с кровати, подбежал к своему сундуку, с шумом открыл его и вытащил коробку, доверху набитую шоколадками. Не спрашивая разрешения, он вернулся, запрыгнул на матрас Тео и торжественно вручил ему сладости. — Обычно я растягиваю их на пару месяцев, но скоро едем домой, так что… — Драко небрежно кивнул на коробку с шоколадками. — Давай. Мама говорит, что сладкое полезно. Не то чтобы прямо полезно, но, знаешь, поднимает настроение. Мне точно поднимает. Я всегда прошу ещё, но она не разрешает, говорит, что это «нездоровая еда». А ещё сахар, мол, заставляет меня слишком много болтать. Отец тоже вечно твердит, что я трещу без умолку, особенно после сладкого, хотя сам, когда никто не видит, болтает не меньше. Так что, думаю, это не сахар, а что-то семейное, потому что мама… Честно говоря, Тео давно перестал следить за потоком слов Драко. Он придвинулся к коробке. За свою недолгую жизнь Тео никогда не любил сладости так, как другие мальчишки. Отец редко баловал его чем-либо, и вкус шоколада остался в памяти лишь смутным воспоминанием. Тео опасался, что конфета окажется невкусной, и не хотел обидеть Драко, задев его хрупкую гордость. Осторожно — как он всегда делал всё в жизни — он протянул руку, взял одну конфету и отправил её в рот. Драко был прав. Это действительно поднимало настроение. С довольной улыбкой Драко присоединился к нему, и вскоре они вдвоём опустошили коробку. Тео забыл, почему плакал, забыл, что через несколько дней увидит отца и снова останется один. И всю оставшуюся неделю Драко не отходил от него ни на шаг. Пока не начались каникулы. Поезд домой отправился в пасмурный день, и Тео прибыл в особняк, где ему предстояло провести две недели праздников. В доме царила тишина — глуше, чем в спальнях Слизерина, но это была зловещая тишина, пропитанная угрозой и ожиданием мучений. Тео должен был это вытерпеть — вытерпеть и пережить. Он старался не сломаться под давлением, царившим в этих стенах, надеясь, что оно не раздавит его окончательно. Но, прибыв домой, он не встретил ни тёплого приветствия, ни объятий, ни слов о том, как по нему скучали. Вместо этого его ждало холодное и суровое: — Ты набрал вес. Голос отца был резким, и, хотя слова не звучали как упрёк, Тео знал, что это именно он. Он не стал извиняться, зная, что будет хуже, если заговорит без разрешения. Просто опустил голову и ждал, пока отец не прикажет домовому эльфу проводить его в комнату. Мачеха стояла рядом, молчала, но её глаза были гораздо теплее, чем у отца, словно в них теплились любовь и сочувствие... И всё же… В конечном счёте… Это не имело значения. Никогда ничего не меняло — ни тогда, ни сейчас. Остаток недели прошёл так же, как первый день, с небольшими вариациями. Равнодушие отца проявлялось по-разному, но его решимость была неизменной: заставить Тео сбросить каждый килограмм, набранный в Хогвартсе. Тео предпочёл бы, чтобы его просто игнорировали. Его будили в шесть утра и заставляли бегать. У отца была запасная палочка, чтобы обойти надзор Министерства, и он позволял Тео использовать магию. Тёмную магию. Они устраивали дуэли, которые отец называл тренировками. Для Тео они обычно заканчивались кровью, покрывавшей всё его тело или потерей сознания на холодном асфальте, пока отец не приказывал встать и «перестать быть проклятым трусом». Иногда он его бил. На Йоль Тео и его мачеха ужинали, проводили ритуалы и открывали подарки вдвоём, за что он был искренне благодарен. Он не знал, каково это — отмечать праздник, который должен быть радостным, в присутствии отца, и предпочитал не выяснять. Время с мачехой не было настоящим праздником, но всё же лучше, чем гнетущая тишина за столом или часы, проведённые в кресле, где он едва дышал, боясь вызвать гнев отца. Тео иногда задумывался, не те ли мрачные декабрьские недели — теперь лишь смутное пятно в памяти — сделали его циничным и холодным. Драко, например, лгал, уверяя, что «ему всё равно», но было очевидно, как сильно он дорожит близкими людьми и их поступками. Порой Тео хотелось посмеяться над этим самообманом. Но сам он был другим. Когда Тео говорил, что его волнуют только те, кто ему дорог, он не лукавил. Кровь на улицах, многовековые зверства против человечества — всё это не трогало его, пока не касалось лично. Если тебе ничего не важно, ничто не причинит боль. Эту истину он усвоил за те долгие зимние каникулы. Он повторял себе — до самого дня возвращения в Хогвартс, — что ему всё равно, что это для его же блага, что скоро всё закончится. Накануне отъезда Тео собирал чемодан с такой поспешностью, что у него закружилась голова. Если бы выбор был за ним, он бы сбежал в полночь, но это, конечно, было невозможно. Он почти не спал, а утром пришлось ждать, пока отец соизволит попрощаться. Как и ожидалось, прощание мало чем отличалось от встречи. — Надеюсь, ты не забудешь, чему научился за эти недели, — произнёс отец. — Иначе я тебе напомню, когда вернёшься. Тео знал, что это угроза. Он кивнул, поклонился и шагнул в камин, чтобы через сеть переместиться в офис неподалёку от Кингс-Кросс. Один. Единственный раз, когда его провожали на вокзал, был 1 сентября первого курса. С тех пор он ездил в Хогвартс и обратно в одиночестве. И предпочитал так. Позже, став старше, он иногда часами бродил по магловскому миру, словно иностранец, лишь бы оттянуть возвращение к этой проклятой семье. На платформе 9¾ его встретил шум — ошеломляющий, утомительный. Дети прощались с родителями, обнимали друзей; их питомцы мяукали, ухали или искрили магией. Здесь царила радость. Тео это ненавидел. Ненавидел шум, ненавидел быть здесь. Но и домой он не хотел. Воспользовавшись тем, что поезд уже стоял на платформе, Тео поспешил забраться внутрь, убегая от шума. Он направился в один из последних вагонов, чтобы остаться в одиночестве, подальше от чужих голосов и суеты. Он хотел проспать всю дорогу или хотя бы перестать думать. Может, однажды он найдёт способ отключить мысли. Пока же ему оставался только сон. Но судьба — или, скорее, Драко — имела другие планы. Вскоре после того, как поезд тронулся, Тео позволил себе расслабиться у окна, радуясь, что никто не вошёл в его купе. Он надеялся на спокойную поездку, но не прошло и нескольких минут, как дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Драко в сопровождении Крэбба и Гойла. — У тебя волосы короче, — заметил Драко, входя без приглашения. — И ты похудел. Тео сжался на сиденье, отвернувшись к окну. Если молчать, Драко уйдёт, правда? Если быть холодным, тот оставит его в покое? — Не могу поверить, что Поттера нет в поезде, — продолжил Драко, не обращая внимания на молчание Тео. — Совсем забыл, что он остался в Хогвартсе. Хотел показать ему подарки, которые мне подарили! Спорю, эти грязные магглы, его родственники, не подарили бы ему ничего стоящего. Драко, вероятно, размахивал чем-то, что считал невероятно крутым, ожидая восхищения. Крэбб и Гойл послушно замычали в знак согласия. Но Тео было всё равно. Он не хотел слушать ни о Гарри Поттере, ни о подарках, ни о чужом счастье. Он жаждал тишины. Хотел исчезнуть. — С вашего позволения, — буркнул он, поднимаясь. Ему было плевать на вещи — на них стояли защитные чары. Тео вышел из купе, не дожидаясь ответа. Пробираясь по поезду, он слышал смех студентов, хваставшихся рождественскими подарками и бегавших из вагона в вагон. От этого его мутило. Их радость казалась чужой, словно они жили в реальности, не имеющей ничего общего с его собственной. Поскольку не все возвращались домой на Рождество, вскоре, бесцельно бродя по коридорам, он наткнулся на пустое купе. Закрыв за собой дверь, Тео наконец позволил себе глубоко вдохнуть. Шум снаружи затих, но голова уже начинала раскалываться. На его руках всё ещё темнели синяки, а рана на затылке едва затянулась. Возвращение в Хогвартс казалось таким незначительным. Отец всегда говорил, что есть вещи поважнее, что мир важнее этой школы, и что однажды Тео это поймёт. Что этот мир принадлежит им. Годы спустя, когда Волдеморт победил, Тео не был удивлён. В этом купе он начал дышать глубже, пытаясь наполнить лёгкие воздухом, которого так не хватало в том доме, где даже громкое дыхание казалось преступлением. В детстве, когда отец запирал его в комнате, Тео заставлял себя делать это: дышать. Если он дышал, значит, был жив. А если жив, всё остальное можно исправить. Этот трюк помогал ему успокоиться. Но только он начал расслабляться, как дверь снова распахнулась. Это опять был Драко. — Малфой… — раздражённо выдохнул Тео, подавляя желание стукнуть его по лбу. — Да, знаю, сейчас скажешь, чтобы я ушёл, что хочешь быть один и всё такое, — Драко махнул рукой, словно отметая его слова. — Но я хотел показать тебе подарок. — Мне не интересен твой подарок, — огрызнулся Тео, уставившись в окно. — Не мой, идиот. Твой, — парировал Драко с таким видом, будто Тео был самым бестолковым существом на свете. — От меня тебе. Тео нахмурился, медленно переводя взгляд на Драко. Его щёки выглядели чуть пухлее после каникул, хотя сам он всё ещё оставался худощавым и невысоким. Он протянул коробку, самодовольно улыбаясь. — Подумал, что тебе понравится. Поднимет настроение, — пояснил Драко, заметив вопросительный взгляд Тео. — Ну, знаешь… если опять вспомнишь о своей умершей маме. Драко, похоже, не собирался забывать это слово. Любопытство пересилило раздражение. Тео осторожно взял коробку, словно она могла взорваться, и повертел её в руках. Внутри оказалось гораздо больше шоколадок, чем в той, что они разделили в прошлый раз, а упаковка выглядела ещё роскошнее. Это был добрый жест. Таких в жизни Тео было немного. — Спасибо, — пробормотал он, слегка смутившись. — Я тебе ничего не привёз. Драко снова небрежно махнул рукой. — Ерунда. Мои родители скупили всё лучшее, что было в магазинах, так что ты бы всё равно не нашёл ничего, что мне понравилось бы. Тео посмотрел на него, ожидая, что Драко поймёт, как это прозвучало. Но тот лишь широко улыбнулся, явно гордясь собой. Его слова были такими… простыми. Драко говорил искренне, без высокомерия или желания задеть, и Тео не сдержал лёгкой улыбки, снова взглянув на коробку в своих руках. Ты набрал вес. Шоколадки будто смотрели на него, напоминая, что он не сможет их есть — или придётся строго ограничивать себя, чтобы это не сказалось на отцовских тренировках. Он должен был подчиниться, даже если день был плохим. Он не хотел. Очень не хотел. Но Тео привык быть послушным. — Эй, — мягко позвал Драко. — Почему ты подстригся? Тео взглянул на него. Серые глаза Драко были слишком… детскими. Они не понимали всей тяжести этого вопроса. Это был невинный взгляд. Глаза Тео никогда такими не были. Он вспомнил, как ему подстригли волосы. Отец заметил, что они отросли, спутались, «похожи на гнездо», и спросил, почему Тео не следил за ними в Хогвартсе. Тео ответил, что не умеет. Это обернулось уроком. Отец сунул ему ножницы и велел стричь самому. — Мне так нравится, — солгал Тео, убирая коробку с шоколадками в сторону. — Классно выглядит, — кивнул Драко, и его тон звучал искренне. — Отец заставляет меня стричься, как ему нравится, но как по-мне это ужасно. А тебе идёт. Если бы мне такое шло, я бы стригся чаще, но… И они погрузились в лёгкую болтовню, где Драко говорил, а Тео слушал. Это было нормально. Это должно было раздражать, но почему-то не раздражало. Драко нравился Тео больше, когда рядом не было Крэбба и Гойла или когда он не заводил разговор о Поттере. То есть нравился редко, но в такие моменты был почти сносным. Так росла их дружба, и Драко становился чуть ближе к Тео, чем к остальным. Чаще всего она крепла в тишине их спальни, где никто не мешал. Тео не выносил шум, и Драко, кажется, это понимал. Тео отвечал ему тем же. Но он так и не смог понять, почему этот идиот принял Метку. Тео был одним из первых, кто узнал. Когда Драко рассказал, внутри у Тео всё сжалось. Его интуиция буквально вопила: опасность, опасность, опасность. Это была ловушка, слишком очевидная. Тёмный Лорд не ставил Метку тем, кто не доказал свою преданность. Но Драко, самовлюблённый и эгоцентричный, думал иначе. Тео мог лишь бессильно наблюдать, как невинность угасает в этих серых глазах, а характер друга меняется до неузнаваемости. Драко сказал бы, что всё пошло к чёрту, когда его окрестили Астаротом. Тео был уверен, что это началось, когда Тёмный Лорд заклеймил его кожу. Так что стоять сейчас рядом с Драко, пока тот с помощью Империуса заставлял пленника откусить себе палец, не было для Тео таким уж шоком. Он мог с этим справиться. Тео знал, когда в Драко произошла перемена — он видел, как тот постепенно угасал, становился всё более смертоносным и всё менее человечным. Антитезой того мальчика, которым он когда-то был. Странно было другое: Драко совершал эти ужасы и хоронил их в себе, не имея на то причин. Этот Драко, который не помнил, кем был, не видел смысла останавливаться. У Тео, напротив, причина была. Полумна. Каждый труп, каждый крик, каждое страдание приближали его к тому, чтобы защитить её. Среди всей той тьмы, что окутывала жизнь Тео, Полумна была светом. Там, в темнице, будучи его пленницей, она научила его большему, чем отец за все годы. Глядя на неё, Тео видел будущее. Если Полумна существовала, значит, звёзды каждую ночь возрождались, а добро было реальным. Полумна означала, что счастливый конец возможен. Поэтому Тео делал то, что делал: ради неё, чтобы не выдать себя и продолжать помогать ей обрести настоящую свободу. То, что она больше не была его пленницей, не означало, что Полумна свободна. Она думала иначе. В редкие моменты, когда они оставались наедине, лёжа на кровати, Тео видел это в её глазах. Позволь мне любить тебя, — словно шептала она. Позволь мне любить тебя так, как я умею. Но, несмотря на близость — на то, как их щёки соприкасались или как переплетались их пальцы, — Полумна не была свободна. Тео знал это. Он был уверен, что её чувства — лишь стокгольмский синдром. Она ассоциировала его с тем, кто заботился о ней, кто относился к ней по-человечески в самые тёмные времена. Она думала, что любит его, но это было не так. А даже если и так, Тео не считал себя достойным её. Поэтому он боролся за счастливый конец, которого она заслуживала. Ради этого он совершал каждый грех. Но Драко… Драко жил в этом особняке, лишённый воспоминаний, под тенью Волдеморта. Ему приходилось сталкиваться с жестокостью каждый день — жестокостью, которую Тео видел лишь изредка, когда его вызывали или когда Драко просил прийти. Один взгляд на тела, сваленные в углах комнат, или на засохшую кровь на полу заставлял Тео содрогаться от отвращения. А Драко видел это каждый день. Выдерживал каждый день. Без всякой причины. Спустя недели после атаки на Министерство Тео вспомнил, как передал Гарри слова Драко. Тогда он понял, что, хотя оба они тревожились за Драко, их чувства были разными. Гарри видел в нём нечто иное. — С ним всё будет в порядке? — спросил Гарри с ноткой страха, но не за невинных, страдающих от рук Драко, а за него самого. За палача, стоящего за пытками. Ты понимаешь? — хотелось ответить Тео. Тебе нечего бояться. Это они должны бояться Драко. Если хочешь о ком-то беспокоиться, подумай о тех безликих, безымянных невинных. Он, конечно, не сказал этого. Не потому, что не был судьёй морали или лицемером, а потому, что Гарри говорил из любви. Любви, которой между Тео и Драко никогда не было — ни с одной стороны. — Он справлялся восемь лет, — ответил Тео, потому что это была правда. Или почти правда. Драко пытали. Его сломали, превратили в призрака, чтобы он выжил. Драко жил в боли, даже не осознавая этого. Он стал Астаротом. Но он был жив, и это было главным. — К тому же, — продолжил Тео, пытаясь смягчить тон, — сейчас он почти ничего не чувствует. Я стёр его воспоминания. Это не прозвучало утешением. Гарри провёл рукой по лицу, явно встревоженный. Тео знал, что в прошлый раз стирание воспоминаний Драко обернулось проблемами, но, ради Мерлина, это же не так страшно, верно? Это было необходимо. Без воспоминаний Драко будет в порядке — он выполнит всё, что прикажет Тёмный Лорд, не задумываясь. Тео думал, что эта мысль успокоит Гарри. Очевидно, он ошибся. — Он будет один? — спросил Гарри, и его голос дрожал. — Ему придётся справляться с этим одному? — Гарри… — Тео редко называл его по имени, но сейчас, кажется, это было нужно. Он посмотрел на него, стараясь говорить с той мягкостью, с которой когда-то говорил Драко. — Иногда мне кажется, ты не понимаешь, кем Драко стал для остального мира. И снова его слова не принесли утешения. Тео перестал пытаться. С одной стороны, Тео был благодарен, что Драко не помнит ни Орден, ни Поттера. Он был уверен: если бы воспоминания остались, жить в том особняке было бы втрое тяжелее. Чувствовать то, что чувствовал Драко, когда помнил, стоило бы ему рассудка. Так было проще. Драко притворялся, что перед ним не люди, и Тео мог лучше следить за его душевным равновесием. С другой стороны, это его тревожило. Но его беспокойство было совсем иным, чем тревога Гарри. Глядя на Драко — на этого Драко, — Тео не видел друга. Не видел человека, с которым делился близостью или которого бесконечно пытался понять. Он видел только Астарота. Этот человек был другим. Он не походил даже на Драко последних восьми лет (а тот и сам был тем ещё мерзавцем). С каждым днём Астарот всё дальше отходил от своей былой человечности, словно это был изъян, а не достоинство. Он становился всё меньше собой и всё больше оружием. Но он не был оружием. Он был человеком. И это пугало сильнее всего. Какой человек способен творить такое, не дрогнув, не имея цели, ради которой это совершается? Нарцисса умерла. Панси умерла. Люциус умер. У Астарота не осталось никого, за кого стоило бороться, но он продолжал пытать людей. Тео не знал, чего от него ожидать. — Меня кое-что беспокоит… — сказал тот однажды в своей лаборатории, заставив Тео взглянуть на него. На подбородке Драко всё ещё темнела засохшая кровь от недавней пытки, но его взгляд был абсолютно холодным, под контролем. Глаза — два ледяных кристалла. — Да? — спросил Тео, не понимая, к чему тот клонит. — Да… — ответил Драко, внимательно глядя на него. — Ты говоришь, я потерял сознание в Министерстве, и поэтому ты притащил меня сюда? Тео едва заметно напрягся. — Так и было. — Я был без сознания два часа? — Да. — Знаешь, кто это сделал? — Не понимаю, к чему ты клонишь. Драко замолчал. В его позе появилась угроза, едва заметная, но ощутимая. Если бы Тео был кем-то другим, он бы встревожился. — Я не помню, как потерял сознание, и бой в Министерстве… он какой-то мутный, — Драко сделал шаг ближе. — Если честно, я вообще многого не помню. Но почему-то думал, что мой отец жив. Тео заставил себя дышать ровно. Они не учли этот риск, стирая воспоминания Драко. Видели в этом лишь преимущество — защиту от Волдеморта. Никто не думал, что Драко, обладающим острым и въедливым интеллектом, заметит, что с его разумом что-то не так. — В последние месяцы это случается слишком часто, — продолжил Драко, не дождавшись ответа. — Пробелы. Пустые пятна вместо воспоминаний. Что-то не так с моей головой. Тео посмотрел ему в глаза, изучая. Драко ответил тем же, и его взгляд был холодным, цепким. — И что? Ходил к колдомедику? Драко напрягся. У него всегда была проблема с целителями — точнее, с походами к ним. Тео подозревал, что это началось после Второй войны. — Нет. Не думал, что это серьёзно. — Что заставило тебя передумать? — Слишком много совпадений, — Драко говорил медленно, и его слова звучали как завуалированное обвинение. — Я почему-то уверен, что отец жив. Потом на меня нападают в Министерстве, я просыпаюсь, а ты стоишь надо мной с палочкой, когда приходит Тёмный Лорд. Драко, кажется, заметил засохшую кровь на подбородке и стёр её тыльной стороной ладони, но от этого не стал выглядеть менее угрожающим. Тео был начеку, пальцы замерли у кармана с палочкой. — Думаешь, это я что-то сделал? — спросил он. Лицо Драко оставалось непроницаемым. — А ты сделал? — Ты мне не доверяешь? — А должен? Честно говоря, этот разговор казался Тео абсурдным. — Я никогда не давал тебе повода сомневаться во мне. По крайней мере, не этому Драко. Тео смотрел на него, пытаясь предугадать, что будет, если воспоминания вернутся. Что Драко подумает? Что скажет? Как это исправить? Он не знал, как убедить его, что всё в порядке, не вызывая ещё больших подозрений. Драко был упрям: если что-то вбил себе в голову, переубедить его было невозможно. Они смотрели друг на друга — неизвестно, сколько ещё, — пока Драко не опустил взгляд на свои руки, заметив кровь. — Пойду к колдомедику, он разберётся… — Ох, к чёрту, — пробормотал Тео. Тео не раздумывал. Они стояли в паре шагов друг от друга, и он без труда выхватил палочку, приставив её к виску Драко. Рефлексы того были никудышными, а Тео всю жизнь учили побеждать. Быть солдатом. Стоило бы поблагодарить отца за это. Он внимательно следил, как в глазах Драко медленно возвращается жизнь. Они не стали невиннее, но обрели человечность. Взгляд метался из стороны в сторону, пока тело сбрасывало накопленное напряжение. Драко подавил вздох, споткнулся и опёрся о стену. Должно быть, шокирует, когда твоя реальность рушится в один миг. Снова стать собой. — Гарри… Драко, почти бессознательно, расстегнул пуговицы у ворота рубашки и коснулся горла. В отчаянии. Вся его поза кричала об этом. Тео сделал вид, что не услышал, как имя Поттера сорвалось с его губ — мягко и с ужасом, словно это было что-то дорогое, но ускользающее, что можно потерять в любой момент. — Почему…? — Драко снова посмотрел на него, будто задыхаясь. — Почему ты их вернул…? — Потому что не уверен, стоит ли тебе идти к колдомедику. Он может доложить Лорду, что на тебе заклинание модификации памяти. Драко судорожно вздохнул, проводя руками по волосам. Он испачкал их тёмно-красной кровью. — О, чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт… Тео не знал, что вызвало такую реакцию. Возможно, осознание всех тех, кого Драко видел умирающими, и боль от этого. Чувство вины за причинённый вред. Гарри заставлял его это чувствовать. Тео не был уверен, что это к лучшему. — Можно ли это исправить? — спросил он, чтобы отвлечь Драко от саморазрушения. — Эти сомнения, что гложут твоё другое я? — Модифицировать воспоминания, — ответил Драко, не поднимая глаз. — Добавить новые. С помощью легиллименции, наверное. Тео кивнул. Только один человек мог справиться с такой задачей. — Тогда мы идём к Астории.

~***~

Астория никогда не была окружена друзьями, хотя привязывалась к людям с лёгкостью. В Хогвартсе её чаще всего воспринимали как младшую сестру Дафны — по крайней мере, так считали старшекурсники. А вот девушки её возраста слишком походили на Панси Паркинсон, которую Астория терпеть не могла. Так что шансов обзавестись подругами, не похожими на эту невыносимую особу, у неё было мало. Ну, почти все были такими… кроме одной. Мэри Петерсен. Мэри стала лучшей подругой Астории через несколько недель после начала первого курса. Астория почти никого не знала, как и Мэри, которая, к удивлению многих, была маглорождённой — единственной на всём факультете Слизерин. Астории это было всё равно. Мэри оказалась единственной, кто проявил к ней доброту в этом пока чужом для неё месте. А поскольку Астория легко привязывалась, нескольких совместных смешков, подшучиваний над «Панси Мопскинсон» и пары конспектов по зельеварению, которыми Мэри с ней поделилась, хватило, чтобы завоевать её сердце. Мать Астории часто говорила, что она видит в людях лучшее, даже если они того не заслуживают. Возможно, она была права. А может, у Астории просто были слишком низкие стандарты. Она влюблялась в самых разных людей, иногда лишь за то, что они были с ней вежливы. На первом курсе это был Эдриан Пьюси, который пообещал помочь ей с испытаниями для команды по квиддичу, когда она будет готова. На втором — Седрик Диггори, который придержал для неё дверь перед уроком. На третьем — Драко Малфой, который поделился с ней шоколадкой, потому что у него была лишняя, а ещё потому, что он хотел в тот момент угодить её сестре. — Мы поженимся однажды, — заявила Астория, мечтательно глядя в потолок спальни девочек. Они с Мэри лежали на кроватях, а третья девочка, с которой они делили комнату, куда-то ушла. — Ты говорила то же самое про Эдриана. И про Седрика, — фыркнула Мэри, закатив глаза. — В этом году Малфой. Кто будет следующим? — Я уверена, Мэри, — вздохнула Астория, всё ещё витая в облаках. — Он — любовь всей моей жизни. Ну, это было не так. На четвёртом курсе Астория решила, что любовь всей её жизни — Фред Уизли. Он сказал, что ей стоит попробовать попасть в квиддичную команду Слизерина, потому что она неплохо летает (правда, потом взял свои слова обратно). На пятом курсе её сердцем завладел Теодор Нотт, который помог ей с заданием в библиотеке. Каждый год Астория влюблялась в кого-то нового, втайне мечтая, что на этот раз она точно нашла свою судьбу. Мэри с раздражением выслушивала её бесконечные разговоры о свадьбе, которые та вела прямо у неё под носом. — Честно, я тебя не выношу, — заявила Мэри однажды ночью после победы Слизерина в матче по квиддичу. Они сидели на полу в спальне, потягивая ликёр, который Дафна тайком пронесла. — Твои слова вообще не имеют смысла. Астория рассмеялась — потому что была слегка пьяна и потому что всегда смеялась над колкостями Мэри. Потом она устроилась поудобнее, положив голову ей на колени. Мэри попыталась отстраниться, но Астория не позволила, перехватив её руку и требуя, чтобы та гладила её по волосам. Ей это нравилось. Ей всегда нравилось, когда Мэри касалась её волос. — Какая часть? — спросила Астория, всё ещё хихикая. — Никакая. Астория снова рассмеялась. — Я серьёзно, Мэри! — настаивала она. — На этот раз всё по-настоящему. — То же самое ты говорила в прошлом году, — закатила глаза Мэри. — Но теперь это настоящая любовь, — пропела Астория, пока пальцы подруги скользили по её прядям. — Слушай, я даже придумала имена для наших будущих детей, можешь поверить? Я влюблена. — Это не любовь, Астория, — фыркнула Мэри. — Любовь — это… Она замолчала, и Астория приоткрыла один глаз, заметив, что подруга напряглась и уставилась в пустоту. — А что ты знаешь о любви, Мариетта? — поддразнила она. — Не переставай гладить мои волосы. Мэри словно очнулась и возобновила игру с её локонами. — Я тебе сто раз говорила, это не моё имя. — Почему такая кислая, Мариетта? — поддразнила Астория. — Невыносимая, — буркнула Мэри. Астория рассмеялась, уютно устроившись на коленях подруги. Она чувствовала её взгляд, пока Мэри перебирала её волосы. — Ну, ты говорила… — продолжила Астория, закрыв глаза, — если это не любовь, то что? Мэри вздохнула, словно собиралась объяснять очевидное несмышлённому ребёнку. — Любовь — это… — начала она, на миг замявшись, — это желать лучшего для кого-то, несмотря на всё, что он натворил или как сильно тебя ранил. Это хотеть его счастья, даже если оно тебе вредит. Видеть кого-то и чувствовать, что твой мир становится целым — просто потому что. Любовь — это счастье… Мэри резко замолчала, опустив взгляд на Асторию. Та поняла, что слишком пристально смотрит на подругу. Кудрявые пряди падали Мэри на лицо, а её карие глаза блестели в полумраке спальни. Астория поймала себя на желании коснуться одного из локонов, просто потому что могла, но осталась неподвижной. Свет от озера, проникавший через окно, отражался на её смуглой коже. — Вау, не знала, что ты такая романтичная, Мэри, — поддразнила Астория, игриво улыбнувшись. — Я не романтичная. — Ещё какая! — Не романтичная! — Тогда о ком ты думала, когда это говорила? У тебя есть секретная влюблённость, о которой ты мне не рассказала? — Нет, — отрезала Мэри. Астория вздрогнула от резкого изменения в тоне Мэри. Голос подруги звучал почти отчаянно. Астория придвинулась ближе, лицом к лицу, слегка покачнувшись от стремительного движения, и состроила самое обиженное выражение, на которое была способна. От Мэри пахло алкоголем и лавандой. — Мэри, я же тебе всё рассказываю! Я оскорблена до глубины души! Где-то там есть кто-то, кто украл твоё сердце, а я даже не в курсе! Мэри запрокинула голову, ударившись затылком о край кровати, и издала протяжный стон. Астория невольно скользнула взглядом по её открытой шее. — Астория, хватит, — пробормотала Мэри. — Я не успокоюсь, пока не найду его, ясно? — весело отозвалась Астория, слегка толкнув подругу в плечо. — Хочу знать, кто заставляет тебя так говорить, и хочу знать прямо сейчас! — Астория… — Ну же, скажи! Она уже собиралась толкнуть Мэри ещё раз, но та внезапно перехватила её запястье, крепко сжав пальцами. Астория, удивлённая, посмотрела на их соприкасающиеся руки, а затем подняла взгляд. Мэри смотрела на неё с раздражением — и, кажется, с лёгкой грустью. — Хорошие рефлексы, — пробормотала Астория, сглотнув. Честно говоря, это было слишком. Мэри была так близко, её карие глаза с длинными ресницами и гладкая кожа будто заполняли всё вокруг. Астория могла думать только об одном: красивая, красивая, красивая. От Мэри пахло алкоголем. Они обе были изрядно пьяны. Интересно, на вкус она тоже как алкоголь?.. — Астория… Астория закрыла глаза, затаив дыхание. Секунду спустя губы Мэри коснулись её. Астория не сдержала тихий звук — смесь удивления и мольбы: не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся. Она высвободила запястье, чтобы обхватить лицо Мэри обеими руками, притянуть её ближе, углубить поцелуй. Шум вечеринки растворился где-то на заднем плане. Её разум не пытался анализировать происходящее. Всё свелось к одному: Да. Вот так. Прямо здесь. И… Это то, чего я хотела. Поцелуй Мэри был мягким, не похожим ни на что иное, что Астория испытывала раньше. Да, она целовалась с другими, встречалась с парнями (исключая тех, в кого, по её словам, была влюблена). Но никогда её желудок не сжимался так, будто вот-вот взорвётся, сердце не колотилось так сильно, грозя выскочить из груди, а разум не плавился от перегрузки. Секунды или, возможно, минуты спустя — Астория потеряла счёт времени, — она начала осознавать происходящее. Мэри — моя подруга. Мы всегда были подругами. Что это? Что мы делаем? Она отстранилась, растерянная. Её мысли путались, не в силах разобраться в том, что только что произошло. Возможно, она слишком резко разорвала контакт, потому что, подняв взгляд, Астория заметила обиду в глазах Мэри. Та уже стояла, отодвинувшись. Мэри, похоже, решила, что Астории не понравилось случившееся. — Друзья Теодора Нотта шепчут мне «грязнокровка», когда я прохожу мимо. Он это слышит и молчит, — внезапно выпалила Мэри, сжимая кулаки. — Надеюсь, ты это знаешь. И, не сказав больше ни слова, она вышла из комнаты. Астория застыла, перебирая в голове случившееся. Часами. Дело было не в предрассудках — чистокровные не придавали значения однополым отношениям так, как маглы, и это не казалось ей чем-то странным. Просто… Астория никогда не чувствовала влечения к женщинам. И Мэри никогда не давала понять, что испытывает к ней что-то большее, чем дружба. Она была её лучшей подругой, всегда вела себя как подруга. Теперь же Астория мысленно перебирала каждое их взаимодействие — взгляды, шутки, улыбки, — задаваясь вопросом: неужели всё это всегда значило больше, а она просто не замечала? Нравилась ли она Мэри? Было ли это просто из-за алкоголя? Или… нравилась ли Астории Мэри? Эти вопросы мучили её днями. Днями, когда она избегала разговоров с Мэри, пытаясь разобраться в себе. Мэри, в свою очередь, не стремилась наладить контакт. Она никогда не была той, кто бегает за кем-то, и Астория это понимала. Ты видишь в людях лучшее, Астория. Спустя почти неделю Астория заметила Мэри на дальней скамейке во дворе Хогвартса. Почти все были на уроках, и встреча оказалась случайной. Повинуясь импульсу, Астория решила, что пора подойти. — Можем поговорить? Мэри напряглась, и Асторию на миг охватила паника. Неужели теперь всё будет так? Как будто они чужие, не способные даже говорить друг с другом? Неужели она потеряет её? Мэри, однако, расслабилась и достала из сумки маленькую металлическую коробочку. — Теперь ты хочешь говорить? — бросила она, не глядя на Асторию. Её голос звучал холодно, с лёгкой насмешкой. Астория вздохнула. — Мэри, прости. Мне нужно было время, чтобы разобраться в себе, понимаешь? Мэри не ответила. Она зажала сигарету губами и щёлкнула пальцами, вызвав крохотную искру, чтобы прикурить. Астория всегда считала этот жест невероятно крутым. В этот момент она поняла, что не может отвести взгляд. Её сердце дрогнуло, а в животе будто затрепетали бабочки. — Можно сесть? — тихо спросила она. Мэри помедлила, но всё же кивнула. Астория опустилась на скамейку, наблюдая, как подруга выпускает тонкие струйки дыма. Кудри Мэри были собраны в низкий, чуть небрежный хвост, галстук болтался развязанным, а тёмная кожа сияла под солнечными лучами. Астория смотрела слишком долго. Она откашлялась, напоминая себе, что пришла сюда говорить. — Я не знаю, как это сказать… — Если хочешь сказать, что не чувствуешь того же, не утруждайся, — перебила Мэри. Её голос был не злым, а скорее усталым, почти смирившимся. — Я всё понимаю. Давай просто вернёмся к тому, как было раньше? Астория вздрогнула. Слова Мэри резанули больнее, чем она ожидала. — А сможем ли? — вырвалось у неё, и Мэри напряглась. Астория тут же пожалела о своей резкости и торопливо добавила: — Честно, я не знаю, что чувствую. Я никогда не думала о тебе… так. Но теперь… — Астория, — Мэри выдохнула, глядя в сторону. — Я не хочу быть одной из твоих мимолётных влюблённостей, ясно? И не хочу потерять тебя из-за этого. Это было несправедливо. Почему они не могли хотя бы попробовать? Почему Мэри не могла помочь ей понять, что за чувство сжимало её желудок каждый раз, когда она её видела, — чувство, которое тянуло её ближе? Ещё, — шептал голос в её голове. — Ближе. Больше. Астория смотрела на её профиль: строгий, сосредоточенный, пока Мэри курила. Мысли Астории неизбежно растворялись в пустоте. Дыхание сбивалось. Она красивая. Она красивая, и я не хочу это останавливать. Я хочу уткнуться то место между её челюстью и шеей и остаться там навсегда. Но Мэри не искала того же. — Хорошо, — выдохнула Астория. Только после своих слов она заметила, как Мэри, всё это время чуть задерживавшая дыхание, наконец расслабилась. Её напряжённые мышцы обмякли. Было больно осознавать, что её ответ принёс Мэри облегчение. Как будто Астория могла сказать «нет». Как будто она вообще была способна её потерять. — Хорошо, — повторила Мэри. — Значит, мы в порядке? Мэри повернулась к ней. Несколько кудрей упали ей на брови, а сигарета, дрогнув, уронила пепел. Её карие глаза в тот день казались светлее, почти золотистыми, и всё, чего хотела Астория, — преодолеть эти разделяющие их сантиметры и узнать, каков на вкус дым из её рта. Красивая. Красивая. Красивая. — Да. Они хотя бы пытались вернуться к тому, что считали нормальной жизнью. Правда в том, что Астория старалась. Действительно старалась. Но снова и снова ловила себя на том, что смотрит на Мэри дольше, чем подруги обычно смотрят друг на друга, не зная, когда можно приблизиться, а когда — отстраниться. Она слишком остро чувствовала, как их руки случайно соприкасаются в коридорах или как их ноги касаются, когда они сидят рядом. Мэри отчаянно хотела, чтобы всё вернулось к тому, что было до той ночи, но Астория не знала, как это сделать. Не знала, как заглушить удушающее чувство, которое кричало, что она хочет быть с ней каждую секунду. Хочет, чтобы Мэри снова запускала пальцы в её волосы. Такого она раньше никогда не чувствовала. Неудивительно, что на следующей вечеринке Слизерина Астория провела весь вечер в тоске. Мэри, по очевидным причинам, держалась на расстоянии. Возможно, притворяться в такой обстановке было слишком опасно — слишком близко к правде, что тлела между ними. Астории, с нарастающей тяжестью в груди, оставалось только сидеть в углу и смотреть, как какой-то парень болтает с Мэри, а она от души смеётся. Их ноги соприкасались. Он заправлял её кудрявые волосы за ухо. Она небрежно клала руку ему на плечо. — Что случилось, сестрёнка? — внезапно появилась Дафна, чуть не рухнув на Асторию. — Тео не уделяет тебе внимания? Честно говоря, Астория совсем забыла, что якобы влюблена в Тео. Она взглянула на Дафну. Её глаза блестели от алкоголя, а дыхание выдавало её с головой. — Если честно, я неважно себя чувствую, — призналась Астория, поднимаясь. На другом конце комнаты Мэри снова рассмеялась. — Увидимся завтра. — Ой, — протянула Дафна, пока Астория поворачивалась к ней спиной. — Кто-то заразился духом Драко. Астория проигнорировала её, торопливо поднимаясь по лестнице в свою комнату. Ей хотелось забраться в кровать, уставиться в потолок и перестать думать. Перестать бесконечно спрашивать себя, не поцеловала ли Мэри того парня там, внизу. Может, она целовала его так же, как когда-то целовала Асторию. Это было несправедливо. Почему Мэри не могла говорить с ней? Почему не могла касаться её так же? Она почти перестала это делать. Астории её не хватало. Но ещё больше она тосковала по тому, чего никогда не могла иметь. Спустя несколько минут, лёжа в кровати и глядя в потолок, Астория услышала шаги на лестнице и резкий скрип открывающейся двери. Она уже была готова рявкнуть вошедшему, чтобы тот проваливал к чёрту, что она не в настроении, но тут услышала её голос. — Эй, ты в порядке? На мгновение Астории показалось, что ей почудилось. Она заставила себя глубоко вдохнуть и успокоиться. — Да. Мэри всё ещё стояла в дверях, вероятно, держась за ручку. Сквозь приоткрытую дверь доносились приглушённые звуки вечеринки внизу. — Точно? — переспросила Мэри. — Да. Астория знала, что её голос звучит пусто, что её слова кричат о лжи, но что она могла сделать? Что сказать? Ведь это Мэри просила притворяться, будто ничего не было. — Хорошо… Астория промолчала, упорно глядя в потолок. Её душила злость, смешанная с отчаянием, от этой невыносимой тяжести в груди при мысли, что Мэри сейчас развернётся и спустится вниз. К тому парню. Но Мэри не двинулась с места. — Астория, что с тобой? Ты никогда не бываешь такой. — Я в порядке, — отрезала Астория. — Хорошо… — неуверенно протянула Мэри. — Если что-то нужно, я буду внизу. Ей стоило оставить всё как есть. Промямлить что-нибудь вроде «пока» или даже «удачи». Но Астория не сдержалась. Она резко села на кровати, сверля Мэри взглядом, и выпалила: — С тем типом? Мэри замерла в дверях. — Что? Астория тут же поняла, что, кажется, совершила ошибку. — Ничего, — буркнула она. — Не могу поверить, — Мэри горько усмехнулась. — Ты что, ревнуешь? — Нет. Но Мэри уже не слушала. — Невероятно. Просто не-ве-ро-ят-но! Я пять лет терпела твои бесконечные рассказы о парнях, о твоих свиданиях, выслушивала всю эту трескотню про твои чувства, а теперь я один раз — одну ночь! — говорю с кем-то, и ты так себя ведёшь? — Говоришь? — фыркнула Астория, скрестив руки. — Он чуть ли не сидел у тебя на коленях! — Это не твоё дело! — Это ты не захотела, чтобы это стало моим делом! — Да, потому что ты каждый год влюбляешься в кого-то нового! — выкрикнула Мэри, захлопывая дверь так, что та ударилась о стену. — Чего ты от меня хочешь? Чтобы я была твоей очередной игрушкой, как все, кто слишком близко к тебе приближается? Астория замерла, не находя слов. Для тех, кто вырос, имея всё, разбитое сердце кажется концом света. Астория была уверена, что именно это с ней и произошло. Она прижала руку к груди, словно это могло унять боль. Что-то сломалось, подумала она. Что-то разбилось вдребезги. Когда ты молод, такие переживания кажутся невыносимыми, словно это худшее, что может случиться. Никто не предупреждал её, что бывают вещи и хуже. Наконец, Астория проглотила боль и кивнула, скрывая гнев. Если Мэри так о ней думает, пусть катится к чёрту и не возвращается. — Пошла ты, — бросила она. Мэри, кажется, осознала, что перегнула. — Астория… Астория вскочила, намереваясь уйти, сбежать от этого спора. Но Мэри стояла в дверях, загораживая проход, и Астория не знала, как её обойти. Чтобы я была твоей очередной игрушкой, как все, кто слишком близко к тебе приближается? — Ты никогда ничего мне не говорила, — выпалила Астория, шагнув к ней. — Ни разу не дала понять, что хочешь чего-то большего, чего-то… — А если бы дала? — перебила Мэри, её голос дрожал, но в нём сквозила боль. — Не говори, что это что-то изменило бы. Астория среагировала далеко не лучшим образом. — Конечно, изменило бы! — выкрикнула она, делая ещё шаг вперёд. — Нет, не изменило бы! — отрезала Мэри. — Замолчи! — Астория сорвалась, её голос дрожал от ярости. Мэри всё ещё загораживала дверь. — У тебя нет права так говорить! Потому что я знаю, всё было бы иначе, если бы ты сказала, всё было бы по-дру… — Почему? — недоверчиво бросила Мэри, перебив её. И этого хватило, чтобы Астория потеряла контроль. — Потому что я люблю тебя! В комнате повисла мёртвая тишина. Даже музыка не могла заглушить стук её сердца. Плечи Астории опустились и она отвернулась. Было не страшно произнести это вслух, но в тот момент её чувства грозили её раздавить. Они были слишком сильными, слишком большими. Она всегда была такой. Чересчур. — Я полюбила тебя раньше, чем кого-либо из них, — прошептала она, обнимая себя руками. — С того дня, как ты дала мне свои конспекты. Я такая, Мэри. Никогда не думала, что эта любовь может стать чем-то большим, но она стала. Я говорю тебе это, а ты мне не веришь. Ты выбираешь целоваться с этим Майклом, Микелем или как там его зовут. И я устала так себя чувствовать. Устала любить так сильно, не понимая, что это значит, и не имея шанса разобраться. Я никогда бы не сделала тебе больно — ты знаешь, что не сделала бы. Потому что я тебя люблю, Мэри. Люблю, и… Астория не договорила. Чьи-то руки внезапно обняли её, пальцы запутались в её волосах, и вот Мэри уже стояла перед ней. Целуя её. Целуя так, будто от этого зависела её жизнь. Астория замерла лишь на миг, а затем ответила, растворяясь в поцелуе. Её рука скользнула к лицу Мэри, притягивая ближе, сосредоточившись только на этом ощущении. Чувствовать. Только чувствовать. Красивая. Ещё. Моя. — Хватит так делать, — пробормотала Астория между поцелуями, не открывая глаз. — Прости, — выдохнула Мэри. Но по её голосу было ясно, что она ни о чём не жалеет. Не прерывая поцелуев, они добрались до края кровати Астории. Мэри рухнула на матрас, и Астория оказалась сверху, опираясь ладонями по обе стороны от её лица. Прекрасная. Она снова поцеловала её. — Никто не должен знать, — прошептала Мэри, когда Астория начала целовать её шею. — Что? Почему? Часть её сознания, ещё не совсем затуманенная, пока она вдыхала аромат Мэри, удивилась. Она никогда не замечала за подругой гомофобных предрассудков. Или, по крайней мере, Мэри должна была знать, что в Хогвартсе, среди тех, кто вырос в магическом мире, таких предубеждений почти нет. — Потому что я маглорождённая, — ответила Мэри, когда Астория легонько укусила её за мочку уха. — И что? — А ты чистокровная. Астория отстранилась, нахмурившись, чтобы взглянуть на неё. Мерлин, Мэри выглядела такой милой в мягком свете озера, лившемся через окно спальни. Её кудрявые волосы разметались по матрасу, губы чуть приоткрылись. Но в её глазах, несмотря на их близость, таился страх. Мне шепчут «грязнокровка», когда я прохожу мимо. — Я просто говорю… — продолжила Мэри, теряясь в чертах Астории, как и та в её. — Не будем усложнять жизнь больше, чем она уже есть. И хотя Астории это не нравилось, она была готова дать Мэри всё, о чём та попросит. Так что она снова поцеловала её, словно скрепляя молчаливое обещание. Весь следующий год Астория была счастлива. Её сердце переполнялось, стоило увидеть Мэри или оказаться рядом. Они лежали вместе в слизеринской спальне, часами шептались и хихикали над самыми нелепыми вещами. Мэри целовала её, будто Астория была для неё всем, а её руки обнимали так, словно держали целый мир. Вот что такое любовь. Возвращаться после тяжёлого дня и проводить его с ней в полумраке, обмениваясь украденными улыбками и поцелуями, которые нужно скрывать. Вот оно. И мысли Астории всегда были одинаковыми. Прекрасная. Ещё. Моя. Астория была по-настоящему счастлива. Но наступил её шестой курс, и началась война. В том возрасте Астория всё ещё жила в своём маленьком мире. Лишь после того, что случилось с Элизабет, она начала осознавать реальность. Она не знала, чего ждала, честно. Но точно не ожидала, что Мэри не появится на платформе Кингс-Кросс 1 ноября 1997 года и не вернётся до конца года. Пришло только одно письмо. Я уезжаю, Астория. Очень далеко, где меня не найдут. Прости. И, Я тебя люблю. И, Ты — моя магия. Сначала Астория плакала — потому что не обняла её крепче в последний раз, не навестила летом. Злилась, потому что Мэри ушла без предупреждения, оставив её в мире, где Астория не знала, что ждёт впереди. Но она всегда верила, что однажды они встретятся снова. Эта надежда тлела в глубине её сердца, помогая двигаться дальше. В тот день Астория была искренне рада за Мэри. Ей нравилось представлять её на тропическом острове — загорающей на пляже, любующейся закатом, рядом с кем-то, кто любит её так, как она заслуживает. Может, у Мэри были дети или питомцы, дом у моря. Асторию грела мысль, что Мэри смеётся каждый день, что счастливых мгновений у неё больше, чем грустных. Иногда она мечтала о том, каково было бы уехать с ней. Может, однажды она ещё сможет. Может, когда война закончится… она найдёт её. Астория гадала, вспоминает ли Мэри мир, который оставила. Знает ли, что произошло? Думает ли о ней, мучается ли от неизвестности, жива ли Астория? Она надеялась, что нет. Ей было больно думать, что Мэри винит себя, считает ошибкой свой уход — уход, который спас её от неминуемой смерти. Это не было ошибкой. Мэри никогда не ошибалась. Хотя в одном она всё же ошиблась. Это никогда не было прихотью. Чувства Астории к ней никогда не были мимолётными. Даже спустя почти десять лет она любила её так же сильно, как в тот первый день на уроке зельеварения. Единственная проблема была в том, что Астория принимала её как должное. Она больше не повторит эту ошибку. Поэтому, когда Тео и Драко появились в её доме, Астория не сдержалась — бросилась к ним, обнимая и целуя в щёки. Оба были бледны, словно из них высосоали всю жизнь. Астория подозревала, что так и есть: жить в том особняке с Томом, должно быть, невыносимо. Она собиралась обнимать их столько, сколько потребуется, чтобы хоть немного развеять их печаль. Она больше не будет принимать их как должное. — Что случилось? — спросила Астория, отстранившись. — Дафна сказала, вы меня искали… Её сестра заглянула в комнату несколько минут назад, выглянув из-за двери. На ней был строгий макияж, волосы аккуратно уложены — Дафна руководила «Ежедневным пророком» из поместья, на случай если офисы решат разбомбить. — Драко и Тео внизу, — сообщила она. — Сказали, что ищут тебя. Астория посмотрела на сестру. В глазах Дафны читалась настороженность, подозрение. Она никогда не показывала приверженность к какой-то конкретной стороне, но помогала Астории, когда та просила, не задавая лишних вопросов. И всё же, похоже, Волдеморта она тоже не поддерживала. — Спасибо, Дафна. Та задержалась в дверях ещё на мгновение, прежде чем кивнуть и уйти. Астория проводила её взглядом. Дафна, Элизабет и она были неразлучны с детства. Они делились секретами, смеялись, были почти как лучшие подруги. Но пришло Рождество 1997 года, и между Асторией и Дафной остались лишь осколки былой близости. Общая травма, говорят, сближает с близкими, но это было ложью. После Элизабет их отношения не восстановились. Каждое молчание между ними было пропитано невысказанными вопросами. Почему ты не остановила? Почему не предотвратила? Некоторые вещи лучше не произносить вслух. Вернувшись к реальности, Астория на миг замерла, разглядывая мужчин перед собой. Тео выглядел отстранённым, как всегда. О Драко того же не скажешь — его серые глаза были полны отчаяния. На коже виднелись едва заметные следы засохшей крови. Он был похож на жертву катастрофы, цепляющуюся за остатки самообладания. Астории было его жаль. Всё было так хаотично и сложно, что вера Гарри и Драко в то, что они в порядке, казалась ей горькой шуткой. Они не в порядке, как бы ни убеждали себя в обратном. Люди не проходят через такое без шрамов. Астория не собиралась это говорить — не её это дело, — но ей хотелось помочь. Помочь забыть или хотя бы облегчить боль. — Можем пойти в более уединённое место? — спросил Драко. Его голос дрожал. Астория не стала задавать вопросы и повела их в тихую гостиную неподалёку. Говорить о том, что они задумали, было опасно, особенно здесь. У стен были уши, и если бы её отец случайно услышал что-то подозрительное, Клятва заставила бы его их выдать. — Мне нужно, чтобы ты изменила мои воспоминания, — выпалил Драко, едва Тео наложил заглушающее заклинание на комнату. Астория посмотрела на них, широко раскрыв глаза. Они начали объяснять. Рассказали о модификации заклинания памяти, созданном Снейпом — признаться, впечатляющем, — и о том, как оно влияет на Драко. Астория слушала внимательно, каждое слово обретало смысл. Они просили заполнить пробелы в его памяти, создать ложные воспоминания и изменить существующие, чтобы «Драко без воспоминаний» верил, что пережил всё это. Это было непросто, но Астория поняла. — Сможешь? — спросил Драко, закончив. В его голосе сквозило отчаяние. — Посмотрим, что можно сделать. Астория была сильным легиллиментом — это показала её церемония, помимо дара к трансфигурации. Но она не была всемогущей. Войдя в разум Драко, она старалась быть предельно осторожной. Особняк его сознания — ментальная структура — был в плачевном состоянии, хуже, чем она видела прежде. Разрушенный, сломанный. Астория шла по его коридорам, ища нужные воспоминания, пока не наткнулась на одну дверь — единственную, что сияла. Она хранила слишком драгоценные эмоции и воспоминания, рвущиеся наружу, чтобы оживить разрушенные стены разума Драко. Не нужно было гадать, что эта дверь принадлежала Гарри Поттеру. Астория невольно улыбнулась, но не остановилась и принялась за работу. В воспоминаниях Драко за последний месяц были ужасные вещи. Она старалась не думать о них, соединяя фрагменты, пытаясь починить сломанные стены. Разум Драко был хрупким, шатким — вероятно, из-за шока от возвращённых воспоминаний, которые ломали его ментальную структуру. Некоторые стены рушились. Некоторые двери заполнялись. Другие, как дверь Гарри, возникали из ниоткуда, занимая большую часть его сознания, переплетая эти чувства с уже пережитыми воспоминаниями. Астория боялась, что со временем ущерб станет необратимым. Но пока она старалась об этом не думать. — Готово, — сказала она, покидая его разум. Драко выглядел не лучше, чем прежде. — Спасибо, — пробормотал он. Астория повернулась к Тео, который молча наблюдал за сценой. Он казался невозмутимым, но в уголках его глаз она заметила тень тревоги. — Я бы посоветовала не использовать это заклинание хотя бы пару дней, — сказала она, глядя Тео в глаза. — И применять его как можно реже. Тео коротко кивнул. Астория снова посмотрела на Драко. Его глаза метались из стороны в сторону. Он был потрясён, совершенно потерян. Таким юным она его ещё не видела. Она опустилась на колени перед стулом, на котором он сидел, пытаясь поймать его взгляд. — Он в порядке, — тихо сказала она, но Драко не ответил. Что-то подсказывало ей, что его волновало не это. Астория тяжело вздохнула, гадая, как облегчить его страдания. Ей было всё равно, что она видела в его голове. Она слишком его любила, чтобы это имело значение. Ей хотелось помочь ему, унять его отчаяние. Но иногда любви было недостаточно.