Desolación / Опустошение

~***~

Рубеус Хагрид не мог похвастаться тем, что его жизнь была «лёгкой». Его отец, Конрад Хагрид, был чистокровным волшебником, ставшим жертвой проклятия, а мать, Фридвульфа — великаншей. Через много лет Хагрид узнал, что отец соблазнил её лишь для того, чтобы она помогла ему освободиться от заклятия, медленно пожиравшего его рассудок. Род Хагридов и их чистокровная линия настолько угасли, что к восьмилетию Рубеуса его фамилия уже никого не удивляла. Практически никто не знал, что Хагриды когда-то были чистокровными. Точнее, никто не догадывался об этом, если только не прослеживал каждую ниточку в генеалогических древах древних семей. У его отца, Конрада, не было братьев. Он был последним чистокровным Хагридом, и хотя его воспитывали с целью возродить фамилию и вернуть роду былое величие, всё пошло прахом во время одной из его многочисленных поездок на американский континент, а именно — на Кубу. Как это часто бывает с предрассудками о превосходстве крови, последствия, которые они влекут за собой, редко бывают приятными. Конрад Хагрид отправился туда по делам семейного бизнеса, производства одежды из шкур магических существ, но неосторожно выказал свое отношение к расам и существам, которых считал «низшими» по сравнению с чистокровными. И это услышал тот, кому не следовало. На Кубе, в отличие от Англии и остальной Европы, не существовало самого понятия «темная магия». Магия была просто магией, и менялись лишь намерения, с которыми её использовали. Местные колдуны и ведьмы знали вещи, на фоне которых Темные искусства других стран показались бы детской забавой. Но, в отличие от Грин-де-Вальда или Тома Реддла, они видели в этом не власть, а естественный порядок — нечто, присутствующее в каждом живом существе и в каждом вздохе этой планеты. Нечто вроде Инь и Ян. Конрад Хагрид позволил себе пренебрежительные комментарии о местных существах, заявляя, что их не стоит даже считать разумными. Торговец, натянув фальшивую улыбку и не желая рушить сделку, промолчал. Однако люди из его окружения не обладали тем же терпением и любезностью. Они не могли позволить европейцу с манией величия покинуть их земли безнаказанным после оскорбления священных животных. Так что, не ведая об этом, Конрад получил проклятие в спину. Лишь год спустя, когда юноша влюбился в девушку и попытался коснуться её, он понял, что произошло. Боль, которую Конрад Хагрид испытывал всякий раз, когда пытался взять её за руку, была такой силы, что вполне могла его убить. Он начал искать ответы, восстанавливать цепочку событий и во время поездки в Западную Африку встретил провидицу, которая смогла открыть ему правду. — Кто-то хочет, чтобы ты усвоил урок, Конрад, — сказала она на своем родном языке (Конрад понимал перевод её слов благодаря заклинанию). — Кому-то известны твои истинные чувства ко всему, что не является чистокровным или хотя бы человеческим. Тебя хотят заставить раскаяться и признать свою ошибку. Конрад Хагрид сорвался на крик, спрашивая, что он должен сделать. Он был готов на всё. На что угодно, лишь бы получить возможность коснуться возлюбленной. — Этого я тебе сказать не могу, Конрад, ты должен выяснить это сам, — спокойно ответила провидица. — Но очевидно, что от тебя ждут одного: чтобы ты перестал смотреть на магических существ как на низших. Покинув её и отчаявшись найти способ снять проклятие, Конрад начал свои поиски. И в процессе совершил одну из своих самых роковых ошибок. Было очевидно, чего хотело проклятие: чтобы он постепенно научился уважению. Но если всю жизнь тебе твердили, что мир устроен определённым образом, мировоззрение не могло измениться в одночасье. А Конраду нужно было именно это. И тогда он сказал себе: «Если я смогу сосуществовать в постоянном телесном контакте с существом, которое презираю, заклятие поймет, что у меня нет к ним ненависти, верно? Оно должно понять, что я усвоил урок». «Может ли это спасти меня?» Отчаянно желая это выяснить, он убедил Фридвульфу, что влюблен в нее. Рубеус Хагрид не вникал в технические подробности отношений своих родителей, ведь его это не заботило. Он знал лишь о проклятии Конрада, знал, что его теория с треском провалилась, что Фридвульфа забеременела и что в наказание родители великанши принудили Конрада к браку. «Есть шанс, что ребенок будет нормальным», — в отчаянии твердили старшие Хагриды, узнав об этом. «Мы могли бы выдать его за чистокровного». Но вышло иначе. Хагриды убедились в этом девять месяцев спустя, когда Рубеус появился на свет. Его дедушка и бабушка исчезли из его жизни, удостоверившись, что в младенце больше черт полувеликана, чем волшебника. Конрад и Фридвульфа первые несколько лет жили в лесу Дин, заботясь о сыне. И вопреки ожиданиям окружающих и самого Конрада, он в итоге полюбил мальчика. В отличие от Фридвульфы. Хагрид помнил последние месяцы, что мать провела с ними. Помнил, потому что раны и травмы, которые она оставила, невозможно было просто забыть. Хагриду было три года, когда она ушла. Три года, когда она без тени жалости швыряла его на землю. Она била его, таскала за волосы, чтобы поднять, или просто вымещала на нем злобу, пока Конрад наблюдал за этим из угла, не зная, как вмешаться, да и не будучи уверенным, сможет ли он вообще дать отпор великанше. Хагрид был крупным, это очевидно, но он всё еще оставался ребенком, жаждущим материнской любви. Любви, которую он не получал и никогда не получит. В конце концов Фридвульфе надоело пытаться его воспитывать и ждать, пока он вырастет до размеров настоящего гиганта. Через полгода после третьего дня рождения Рубеуса она ушла, заявив, что он слишком мал, чтобы она снизошла до его воспитания. Впервые в своей короткой жизни ребёнок смог спать спокойно. С тех пор Конрад взял на себя заботу о сыне. По мере того как Рубеус рос, он видел, как тяжело приходится отцу и каким разбитым тот выглядит каждый раз, когда заходит речь о матери. Сначала, в своих детских фантазиях, Хагрид думал, что всё дело в любви, которую бедный отец всё еще питал к ней, или в боли от разлуки. И только став взрослым, он понял: это был страх. Страх Конрада перед самим Хагридом. Он не знал, во что перерастет плач сына по Фридвульфе. Он не понимал, как ему в одиночку растить полувеликана. Рубеус рос одиноким ребенком, и отец был его единственной компанией. В свои лучшие дни Хагрид вспоминал его как доброго человека, хорошего отца… хотя, раз за разом анализируя свое детство, он задавался вопросом: не был ли Конрад просто до смерти напуган им и тем, что Хагрид мог с ним сделать, учитывая его рост? Наверное, теперь он уже никогда не сможет спросить об этом. Конрад пытался привить сыну правильные ценности: уважение, доброту — всё то, чему его самого не учили родители. Однако через много лет Хагрид понял, что всё это было лишь спектаклем. Искусной постановкой, попыткой обмануть проклятие. «Если я люблю Рубеуса, значит, я больше не считаю этих существ низшими, так?» «Наверняка, если я воспитаю сына-полувеликана на принципах равенства, всё закончится и я буду свободен, верно?» Конрад умер, так и не дождавшись свободы, а значит, ответом на его вопросы было «нет». С другой стороны, поскольку отец Хагрида никогда до конца не верил в то, что сам говорил, и ребенок время от времени слышал его противоречивые замечания, пренебрежительные слова о маглорожденных и рассуждения о превосходстве чистокровных, Хагрид рос в хаосе. В полном смятении. Что было правдой, а что нет? Он понятия не имел, кто такие «грязнокровки» и почему, по словам отца, они так омерзительны. Хагрид не понимал, почему его мать была «божественным созданием», когда отец говорил о ней вслух, и «паршивой сукой», когда он бормотал себе под нос. Из-за этого он научился самостоятельно отличать добро от зла. Реальность от вымысла. Когда ему исполнилось одиннадцать лет и пришло письмо из Хогвартса, его отец был счастлив как никогда прежде. Его сын, его сын-полувеликан — всё-таки волшебник! Он — нормальный! Хагрид смеялся и обнимал отца до изнеможения, чуть не ломая ему ребра, и не спал всю ночь, вновь и вновь вспоминая гордый блеск в глазах Конрада. Блеск, которого там до этого не было и который он во что бы то ни стало хотел сохранить. Но затем наступило первое сентября 1940 года, и все иллюзии Хагрида разбились вдребезги. Руководство Хогвартса не учло его габариты. Он еще не был запредельно высоким, но уже не помещался в маленькие купе, предназначенные для одиннадцатилеток. Хагрида отвели в одно из самых отдаленных купе. Он неловко прижимал к себе книги и вещи в небольшом чемодане, оставив отца на перроне. Тем утром в глазах Конрада не было гордости. Но Хагрид так горел желанием завести друзей, поговорить со сверстниками, что не обратил на это внимания. Ему и в голову не приходило, что для них он будет не более чем цирковым уродцем. Хагрид никогда ни с кем не общался, кроме взрослых, которые изредка навещали его отца. Ему даже не позволили самому пойти на Косой переулок за школьными принадлежностями — Конрад взял это на себя. Хагрид никогда на собственной шкуре не испытывал человеческой жестокости — только жестокость существ вроде его матери. Грязнокровки оказались хуже всех. На протяжении всего пути в Хогвартс Хагрид смотрел в окно и делал вид, будто не замечает, как дети и подростки толпятся у его купе, пытаясь разглядеть его через стекло. Он притворялся, что не слышит смешков, когда смотритель Хогвартса во всеуслышание объявил, что из-за его веса он не сможет плыть в лодках вместе с остальными первокурсниками. Хагриду пришлось ждать последнюю карету с фестралами, чтобы добраться до замка, потому что никто не хотел ехать с ним. Он пытался скорее попасть на пир, не в силах даже восхититься великолепием Хогвартса, пытаясь игнорировать шепот, насмешки и взгляды, которые вызывал его рост и происхождение. — Э-э… привет, — робко обратился Хагрид к девочке, стоявшей перед ним в очереди на распределение. — Это очередь для первокурсников? На что девочка — первая девочка, с которой Хагрид заговорил в своей жизни, — вскрикнула и повернулась к своему соседу, прошипев: «В Хогвартс начали пускать монстров?!» Хагрида распределили в Гриффиндор, и, как и следовало ожидать, никто из ровесников не хотел с ним общаться. В основном из страха. В гостиной некоторые старшекурсники пытались вовлечь его в общую компанию, и хотя Хагрид понимал, что они просто проявляют вежливость, внутри него всё равно копилась неловкость. Он понимал, что к нему относятся как к диковинке: говорили медленнее, чем нужно, будто он был тугодумом, и тщательно подбирали слова, чтобы не разозлить его. От этого на сердце становилось тяжело, ведь когда пришло письмо, отец сказал, что он, наконец, нормальный. Первый месяц прошел в одиночестве. В общей спальне (которая позже стала его личной из-за стремительного роста) с ним никто не разговаривал, а он, ожидая от сверстников лишь враждебности, не навязывался сам. Люди провожали его взглядами. Хагрид слышал их издевки: они считали его настолько тупым, что пророчили исключение уже в следующем месяце. Отцу он, конечно, писал только хорошее, стараясь сохранить его гордость, но в целом Хагрид был совершенно один. Учителя были единственными, кто проявлял к нему хоть какое-то подобие уважения, хотя было заметно, что многие объясняют материал, заведомо считая его глупым. Особенно Хагриду нравился профессор Трансфигурации — Альбус Дамблдор. Это был единственный предмет, на котором он старался изо всех сил и где у него всё получалось. Хагрид быстро обнаружил, что жаждет знаний, жаждет стать лучше, жаждет вернуться домой и доказать отцу свою ценность. По вечерам Хагрид бродил у опушки Запретного леса. Различные мелкие зверушки и насекомые тянулись к нему, привлеченные его магией. Он еще не знал, как к ним относиться, но на этих землях они были единственными, кто не смотрел на него как на нечто инаковое. Не считая, конечно, чистокровных. Те, хоть и презирали его, по крайней мере, по-настоящему игнорировали, привыкшие к магическому миру и всякого рода полукровкам. Если честно, их безразличие нравилось Хагриду куда больше, чем поведение остальных. Он и сам не знал, что это говорит о нем как о человеке. Лишь спустя почти два месяца после прибытия в Хогвартс он встретил того, кто заговорил с ним, не упоминая его внешность. Это был первый случай, когда Хагриду не пришлось уходить от ответа на обвинения в том, что его мать — великанша. — Привет. Приближалась зима. Обычно Хагрид был готов терпеть любую непогоду ради капли покоя, но в тот день ему не хотелось мерзнуть. Он просто взял свои задания, нужные книги и устроился за самым дальним столом в библиотеке, надеясь остаться незамеченным. Но разве хоть когда-нибудь всё шло так, как он планировал? — Э-э… привет? — Хагрид не был уверен, что незнакомец обращается именно к нему. Перед ним стоял парень постарше, по крайней мере, Хагрид не видел его на своих уроках. У него были черные волосы, карие глаза и очень бледная кожа, а на шее красовался галстук факультета Слизерин. От парня исходила аура, которая делала его куда более приветливым, чем остальные ученики, и столь же внушительным, как преподаватель. — Можно мне присесть здесь? Хагрид оглядел библиотеку: она была почти пуста. Он не понимал, зачем этому парню садиться именно к нему, когда вокруг полно свободных мест, но всё же кивнул… настороженно. В голове он начал перебирать все известные ему заклинания на случай, если тот задумает какую-нибудь пакость, вроде того раза, когда мальчишки пытались сглазить его Летучемышиным сглазом прямо на ходу. — Меня зовут Том, — сказал незнакомец после нескольких мучительно долгих секунд тишины. — А тебя? Хагрид нахмурился, ожидая, что сейчас последует «тот самый вопрос», что его попытаются заставить признаться в родстве с великанами. — Рубеус Хагрид, — ответил он. Брови Тома взлетели практически до самой челки. — Твой отец — чистокровный, — утвердительно произнес он с интересом. Морщинка между бровями Хагрида стала глубже. Ему впервые говорили подобное. — Разве? Том махнул рукой, словно это не имело значения, и достал из сумки дневник. Хагрид невольно подался вперед, чтобы заглянуть в него, но тут же откинулся на спинку стула, чтобы не показаться навязчивым. — Я на третьем курсе, — сообщил Том, хотя Хагрид и не спрашивал. — А ты на первом, верно? Хагрид снова насторожился. Он полагал, что все в школе и так знают, кто он такой — местная диковинка… Ему показалось странным, что Том ничего о нем не слышал. «Наверное, он чистокровный», — прошептал внутренний голос. Хагрид подтвердил догадку парня кивком. — О, полагаю, ты еще не изучал продвинутую магию. — Ну да, я же первокурсник. — Любопытно… видишь ли, один из моих однокурсников, Юлиус Нотт, умеет чувствовать магию. Ты знал, что такое возможно? — Хагрид, чувствуя себя глупо, покачал головой. — Да, так вот, он сказал мне, что магия, исходящая от тебя… весьма сильна, если можно так выразиться. Хагрид прикусил губу, уставившись в свое эссе по Трансфигурации. Его магия сильна? Может ли это быть связано с его ростом? Вероятно. Хагрид начал писать, стараясь не придавать значения этим сомнениям. — И что? — И я подумал, Рубеус… не хотел бы ты раскрыть весь свой потенциал? Хагрид, который до этого момента думал лишь о том, как бы дожить до рождественских каникул, пожал плечами. — Не знаю… — Что ж, если надумаешь — я и еще несколько слизеринцев собираем подписи для открытия дуэльного клуба. Можешь присоединиться. Мы еще не получили разрешения от Диппета, но не думаю, что с этим возникнут проблемы. — Том поднялся. Хагрид даже не заметил, как за время их беседы тот что-то записал в дневнике. — Увидимся, Рубеус. Кстати, в третьем вопросе по Трансфигурации, в пункте «В» вектор может быть направлен в обе стороны. И с этими словами он исчез между книжных стеллажей. Этот разговор оставил в душе Хагрида такое же чувство неловкости, как и все остальные, но это была неловкость иного рода. Позже Хагрид научится распознавать это чувство... ощущение того, что тебя используют в чьих-то интересах. Но это был первый раз, когда кто-то заговорил с ним, не расспрашивая о предках. Первый раз, когда у него была относительно приятная и «нормальная» беседа. «Он сказал мне, что магия, исходящая от тебя… весьма сильна». Правда ли это? Мог ли Хагрид научиться еще большему? Неужели в нем заложен такой потенциал? Заставило бы это отца гордиться им по-настоящему? Он не знал ответов, но решил, что попробовать стоит. Именно поэтому, когда после Рождества открылся дуэльный клуб, он, не раздумывая, отправился туда. В течение того года единственными, с кем Хагрид по-настоящему взаимодействовал, были существа из Запретного леса, выходившие к нему погожими вечерами, и участники дуэльного клуба. Практически все они (если не каждый первый) были со Слизерина. Чистокровные. Никто из них не опускался до того, чтобы расспрашивать о его очевидном происхождении, и никто не считал Хагрида достойным даже личного оскорбления. Некоторые, заинтригованные его магией, даже подходили поговорить об этом. Из чистого интереса, разумеется. Много лет спустя Хагрид осознает, что мир вокруг него приводили в движение исключительно корысть и выгода. Несмотря на то что в клубе было лишь пара старшекурсников, магия там изучалась продвинутая, по крайней мере, для Хагрида, но он быстро схватывал суть. Иногда профессор Дамблдор заходил понаблюдать за их занятиями, и Хагрид из кожи вон лез, чтобы показать себя с лучшей стороны, но из-за нервов вечно всё портил. Как бы то ни было, ему все нравилось. Первый год закончился чуть лучше, чем начался. Насмешек стало меньше — ученики просто привыкли к его присутствию. Когда Хагрид вернулся домой и отец спросил его о друзьях, он честно рассказал о клубе, о том, как к нему там относятся, и о Томе, которого считал кем-то вроде друга, хотя и понимал, что на самом деле это не так. Отец не выглядел гордым. Он выглядел расстроенным. Обозленным. Всё сразу. — Никогда не стыдись своего роста, Хагрид. Найдутся те, кто ополчится на тебя, но они не стоят твоего внимания. Прошу тебя. С этими словами он вышел из комнаты. Хагрид не понял его слов. Они должны были прозвучать ободряюще, но вышли иными. Это было похоже на предупреждение. На мольбу. Под маской спокойствия дрожал страх. Хагрид рассказывал отцу о своей магии. О том, что она сильна. Рассказывал о заклинаниях, которые выучил. Через много лет он понял, что, возможно, именно в этом и была причина такого поведения. Отец пытался приручить растущего монстра. Второй год мало чем отличался от первого. За всё время в Хогвартсе Хагрид так и не завел друзей среди людей, а единственным, с кем он по-настоящему общался, оставался Том. По вечерам в библиотеке они обсуждали магию. Том просил его помочь с некоторыми чарами для своего дневника, и в целом они неплохо ладили в дуэльном клубе. Хагрид продолжал ходить в Запретный лес, и в конце того же года у него появился первый питомец — Арагог. Пожалуй, его единственный друг. — Что это за тварь? Том застукал его прямо в библиотеке, когда Хагрид кормил Арагога, который тогда еще помещался во внутреннем кармане мантии. Понимая, что тайна раскрыта, Хагрид распахнул полы одежды, чтобы Том мог рассмотреть его получше. Тот с брезгливостью отпрянул. — Тебе нельзя его здесь держать. — Это мой питомец. — И что с того? — Он останется со мной. Том, казалось, хотел возразить, но передумал и просто сел напротив. Он проигнорировал Арагога и попросил Хагрида продемонстрировать разные заклинания, чтобы сравнить, насколько их действие отличается от его собственной магии. С другой стороны, Альбус Дамблдор тоже начал проявлять к нему определенный интерес, который не угасал вплоть до третьего курса. Хагриду он нравился, но во время разговоров с ним возникало такое же чувство неловкости, что и с Томом. Такое же гнетущее ощущение. Но несмотря ни на что, Хагрид мог сказать, что он счастлив. Пусть он был одиночкой без друзей, ему нравился Хогвартс. Нравились уроки, Запретный лес, Большой зал и сами знания. Ему нравился дуэльный клуб и гостиная факультета, хотя он и старался бывать там только тогда, когда никого не было. Ему нравилось учиться и знать, что, вопреки всеобщему мнению, он весьма способный волшебник. А потом наступил третий курс. И всё полетело к чертям. Летом Хагрид научил Арагога говорить, и вскоре они уже вели долгие беседы (хоть и не без труда). За эти жаркие месяцы паук сильно вырос, и хотя отец Хагрида отшучивался по этому поводу, было заметно: он очень переживает, что сын везет его обратно в замок. И он не ошибался. На третьем курсе Хагрида была открыта Тайная комната. На третьем курсе Хагрида Том, единственный человек, который относился к нему чуть лучше прочих, подставил его, обвинив в убийстве Миртл. Хагрид пытался вывести Арагога до того, как всё случится, до того, как произойдет непоправимое, потому что знал: все обвинят его — монстра, тупого гиганта. Том появился как раз в тот момент, когда он пытался спасти друга. — Здравствуй, Рубеус, — произнес он, открывая дверь. Его голос был серьезен. Хагрид вздрогнул. Он понятия не имел, что Том здесь делает, ведь он никогда не говорил ему, где прячет Арагога. — Что ты здесь делаешь, Том? — Всё кончено, — сказал тот, и выражение его лица слегка смягчилось. — Мне придется выдать тебя, Рубеус. Говорят, Хогвартс закроют, если нападения не прекратятся. Хагрид почувствовал, как в животе всё сжалось от ужаса. Одной частью сознания он понимал, к чему всё идет. Другой — только начинал осознавать реальность происходящего. — Что ты собираешься?.. — Я не думаю, что ты хотел кого-то убить. Но монстры — плохие питомцы. — Хагрид вздрогнул от слова «монстр». — Полагаю, ты просто выпустил его погулять, и… — Он никого не убивал! — в отчаянии закричал Хагрид. Ему нужно было защитить себя от того, что вот-вот произойдёт. От того, что они сделают с ними обоими. — Полно тебе, Рубеус, — Том заговорил с ним в своей привычной манере. Теперь Хагрид узнал этот тон — тон снисходительного превосходства. — Завтра приедут родители погибшей девочки. Самое малое, что может сделать школа, — это убедиться, что тварь, убившая их дочь, уничтожена… — Это был не он! — «Не делай этого со мной, Том. Пожалуйста». — Он бы никогда! Никогда! Том его не слушал. — Отойди в сторону. В этот миг мир вокруг поплыл. Том попытался схватить Арагога, паук сбил его с ног, чтобы сбежать, Хагрид помешал Тому убить его… и тогда Том счел своим долгом донести на него. А Хагрид в это время лишь повторял про себя: «Нет, пожалуйста. Нет. Нет. Нет. Нет». Оказалось, что, несмотря на все мольбы, руководство школы испытало лишь облегчение, найдя виноватого. А что могло быть удобнее? Что могло быть лучше, чем свалить всё на единственного монстра, обучавшегося в Хогвартсе? Хагрида исключили на третьем курсе. Дамблдор и Конрад честно пытались за него заступиться, но преподаватели и родители девочки были полны решимости заставить его заплатить. Хагрид вернулся домой один, проигнорировав попытки Тома поговорить перед отъездом. И только в поезде на обратном пути он осознал, что по самому Хогвартсу, как по замку, он скучать не будет. Магия. Знания. Чувство собственной значимости… Вот по чему он будет тосковать. По гордому блеску в глазах отца. Конрад почти не разговаривал с ним после возвращения. Он даже не пытался утешить его, или отругать. Казалось, Хагрид окончательно разочаровал его своим провалом. Сам же Хагрид был чертовски на это озлоблен. Ему нужно было, чтобы на него накричали. Нужно было обсудить то, что он только что потерял. Его только что навсегда лишили права использовать магию. Но отец просто делал вид, что сына не существует, будто если притворяться достаточно долго, можно убедить себя, что Хагрид всё еще учится в Хогвартсе. В последующие годы Дамблдор навещал его, но это было лишь слабым утешением в сравнении с тем, что Хагрид потерял. Старик ни разу не обмолвился о том, что пытался восстановить его в школе. Не упоминал о возможности снова использовать магию. Он просто приходил, будто это могло что-то изменить. Хагрид притворялся, что рад этим визитам. Притворялся, что в нем нет обиды. Два года он пребывал в состоянии чистейшей ненависти к самому себе. Он снова и снова прокручивал всё в голове, анализируя свои ошибки. Он думал о Томе и о том, почему тот решил, будто виноват Арагог. Прошло два года, за которые отношения с отцом окончательно разладились и стали еще хуже, когда тот смертельно заболел. В ту же неделю, когда Конрад умер, Том Реддл снова появился в его жизни. Похороны были скромными. Дамблдор пригласил мать Хагрида, хотя сам Хагрид внутри готов был кричать от одного упоминания о её существовании (к счастью, она так и не явилась). Отца похоронили в дальнем углу сада, потому что семья не разрешила положить его в фамильный склеп. Пришли только бывший профессор Трансфигурации и сам Хагрид. Хагрид плакал, хотя почти ничего не чувствовал. Он потерял отца еще в тот день, когда его исключили из Хогвартса. В те годы в магическом мире не было никакой поддержки для детей. Ни приютов, ни опеки, тем более для таких полукровок, как он. Поэтому, несмотря на то что Хагриду было всего пятнадцать, Дамблдор оставил его одного в доме, где они жили с отцом, пообещав заглядывать раз в неделю, чтобы проверить, как он. Сказал, что они могли бы даже обсуждать Трансфигурацию. Отчасти Хагрид мечтал больше никогда его не видеть, ведь старик слишком напоминал о потере. Но он так и не решился сказать это вслух, поэтому Дамблдор всегда возвращался после нескольких дней абсолютной тишины и одиночества. Хагрид привык быть один. Именно поэтому, когда почти неделю спустя на пороге возник Том, в доме не было никого, кроме Хагрида. — Как ты меня нашёл? — Это было первое, что выпалил Хагрид, распахивая дверь и кривя лицо в презрительной гримасе при виде человека перед собой. Был ноябрь. Том уже окончил Хогвартс и возмужал. Хагрид тоже вырос. Он был выше Тома по меньшей мере на целое туловище. Но Том от этого не казался менее внушительным. — Добрый вечер, Рубеус. — К черту твой добрый вечер. Я спросил: как ты меня нашел? Том вежливо улыбнулся, и Хагрид почувствовал, как вся ярость двухлетней давности мгновенно закипает в нем. Ему хотелось разбить этому гаду лицо. Хотелось проорать ему, что он лишил его единственного шанса на лучшую жизнь. — Я же говорил тебе когда-то, что Нотт чувствует магию, помнишь? — ответил Том. — Он почуял след от заклинаний, которыми ты пропитал мой дневник, и по ним выследил тебя до самого дома. Хагрид выглянул наружу, но там, кажется, никого не было. Это, конечно, ничего не значило. Возможно, они прятались в лесу. В животе противно заныло. Внутренний голос нашептывал: если бы он остался в Хогвартсе, то научился бы скрывать и себя, и свою магию от любого слежения. — Что тебе нужно? — Я здесь, чтобы кое-что тебе предложить. Хагрид прищурился, мгновенно прикидывая, сколько времени займет размозжить голову Тома о дверной косяк и захлопнуть дверь. Том расценил его молчание как приглашение продолжить. — Твоя магия сильна. Любой дурак это признает. — Мне на это плевать, как и всему остальному миру. Меня исключили, и ты приложил к этому руку. — Да, — спокойно признал Том. — Да, это так. Впервые за долгое время Хагрид воспринял его слова по-другому. В них прозвучала опасная нотка, будто Том планировал это с самого начала. Всегда. Действительно ли он хотел знать правду? Жаждал ли Хагрид этого признания? — Тогда я не понимаю, что ты здесь делаешь, — осторожно ответил он. — Мне нельзя колдовать, так что… — Я здесь, чтобы вернуть тебе долг, — перебил его Том. — Ты достаточно силен, чтобы освоить беспалочковую магию. Я могу тебя научить. Хагрид замер на пороге, осознав, что рука больше не толкает дверь. Он с полным недоверием посмотрел прямо в глаза Тому. Дамблдор никогда об этом даже не заикался. — Это ложь. — Нет. И я могу доказать это на деле. Я закончил Хогвартс, и у меня есть навыки, чтобы помешать Министерству отследить тебя. — Зачем тебе это? — Чтобы отдать долг. — Скажи правду. Том долго и терпеливо вздохнул. — Мир состоит из союзников, Рубеус, а не из друзей. Ты ведь уже это понимаешь, верно? — Хагрид невольно вспомнил о Дамблдоре. — Из всех людей я меньше всего хочу видеть в твоем лице врага. — То есть, это просто взаимная выгода? — Разумеется, — без тени смущения ответил Том. — Я учу тебя, возвращаю долг, и мы оставляем историю с Хогвартсом позади. В памяти Хагрида навсегда остались те долгие минуты, когда он обдумывал это предложение. Долгие минуты, пока Том стоял с протянутой рукой. Хагрид взвешивал всё, чувствуя, как его терзает жажда знаний — то самое страстное желание уметь, которое он испытывал в Хогвартсе. Он провел годы без магии. Годы, в течение которых никто не сказал ему, что учиться можно и дальше. Дамблдор никогда не предлагал этого. Возможно, из страха. Но какая теперь разница? Если кто-то узнает — что с того? Азкабан или этот дом — невелика разница. Но в этом случае он хотя бы попробует. В конце концов, Хагрид пожал ему руку. Тренировки с Томом мало чем отличались от дуэльного клуба, разве что теперь Хагриду приходилось учиться колдовать иначе, по-другому направляя свою магию. Поначалу ничего не выходило, было тяжело. Но когда он наконец нащупал нужную технику, ему стали поддаваться простейшие заклинания. Министерство не фиксировало всплесков, так как его дом числился магическим жилищем, а Том, как и обещал, позаботился о том, чтобы их действия невозможно было отследить. Он приходил дважды в неделю, задерживаясь до тех пор, пока не видел хоть какого-то прогресса, и чаще всего уходил уже глубокой ночью. Дамблдор продолжал навещать его по возможности и приносить еду. Впервые за долгое время Хагрид чувствовал нечто похожее на «порядок в жизни». Даже при том, что он прекрасно понимал: и Дамблдор, и Том его используют. Он не знал, как именно и ради чего, но чувствовал, что ни в одной из этих связей не было ни капли искренности или альтруизма. Ни одна из них не родилась из чистого желания помочь ближнему… но ему было плевать. Хагрид тоже извлекал из них свою выгоду. Это хрупкое полусчастье дало трещину через полгода после начала уроков с Томом. И, как обычно, виной тому был сам Том. Без предупреждения, как гром среди ясного неба, он спросил: — От чего умер твой отец? Услышав это, Хагрид перестал пытаться сотворить «Акцио». Том же выглядел совершенно невозмутимым: ленивым движением руки он притянул к себе одну из тарелок Хагрида. — Прости? — От чего умер твой отец? Этот простой вопрос изменил всё. Потому что Хагрид не имел ни малейшего понятия. Он попросил Дамблдора достать министерские архивы о смерти отца и медицинские записи из больницы Святого Мунго. Дамблдор, пользуясь своим огромным влиянием, не заставил себя долго ждать, и Хагрид неделями напролет пытался вникнуть в смысл написанного. Понять, что значат эти слова: «Кубинское проклятие», «Уроки», «Провидец». По отдельности они были ясны, но вместе… всё казалось слишком туманным. В итоге он показал бумаги Тому. — Хочешь, чтобы я разузнал? Хагрид даже не пытался скрыть своего отчаяния. — Да. Занятия продолжались. Дамблдор всё так же заходил в гости. Хагрид оттачивал заклинания, набираясь опыта в беспалочковой магии. С ней он чувствовал себя гораздо увереннее, чем когда-либо с традиционной. Его душевное равновесие держалось на волоске в ожидании ответа на главный вопрос. Месяц спустя Том пришел с результатами. — Проклятие крови и плоти, — объяснил он без всяких предисловий. — Ему нужно было усвоить урок: уважать и признавать равными всех существ, которых он считал «низшими». Он не просто провалил это задание — ненависть, которую он испытал к одному из них, в итоге его и погубила. Жестокая штука, правда? Нечто подобное эти мерзкие маглорожденные пытаются навязывать другим, возомнив себя праведниками и венцом творения. Они — убийцы. Когда в тот вечер Том ушел, Хагрид всё еще неподвижно смотрел на лист бумаги. Услышанное не укладывалось в голове. В груди бушевал комок из печали и ярости. Ему хотелось плакать, спрятаться, осознать, как всё это привело к смерти отца. Отец ненавидел его, так получается? Неужели в конце концов отец его возненавидел? Следующие сессии с Томом превратились для Хагрида в способ излить накопленный яд. На мать. На отца. На их брак и на собственное рождение. Том слушал, изредка вставляя вопросы: не думает ли Хагрид, что, будь он чистокровным, отец любил бы его и остался жив? Было почти жалко наблюдать, как легко Хагрид погрузился в новую фазу самобичевания. Раньше он не придавал особого значения статусу крови. Знал только, что грязнокровки были куда злее остальных детей. Что чистокровные не бросали на него косых взглядов, а полукровки смотрели с жалостью. Однако теперь… теперь в уравнение добавилось проклятие, созданное маглорожденными. Проклятие, которое отняло у него отца, потому что тот его ненавидел. С этого момента их отношения с Томом строились на этой общей обиде. Жизнь была бы куда лучше, будь все вокруг чистокровными. Хагрид не хотел, чтобы хоть один ребенок прошел через то же, что и он, чтобы у кого-то были такие же родители. Том соглашался и выплескивал собственный гнев на своих предков. Они проводили долгие часы, рассуждая об этом, о силе и о магическом обществе. Два года спустя между ними всё так же сохранялась та дистанция и напускное уважение, что и в Хогвартсе, и Том сполна выплатил свой долг. Хагрид уже знал всё, чему мог научить Хогвартс. Он был силен. Том был прав, Хагрид обладал мощью. Его заклинания были куда масштабнее, чем у среднестатистического мага, а легкость, с которой он колдовал, казалась абсурдной. Том объяснял это чистокровной кровью в его жилах, упрямо игнорируя тот факт, что его мать была существом, максимально далеким от этого понятия. — Я научил тебя всему, чему мог научить Хогвартс, — сказал Том однажды вечером в конце их занятий. — Надеюсь, этого будет достаточно. Хагрид удивленно вскинул брови. — Достаточно для чего? — Когда придет время, ты сам всё поймешь. Это был последний раз, когда Хагрид видел Тома перед его десятилетним исчезновением. За это время Альбус Дамблдор занял пост директора Хогвартса и по доброте душевной (если таковая вообще была ему свойственна) предложил Хагриду должность лесничего. Хагрид, которому дома было абсолютно нечем заняться, кроме тренировок, и который к тому же мечтал снова увидеть Арагога, согласился. Он также надеялся, что, будь он поближе к школе, Дамблдор сжалится над ним и предложит нечто большее, чем нынешнее положение. Этого так и не случилось. Зато эта работа помогла ему… сформироваться. Измениться, по крайней мере, в глазах окружающих. Хагрид еще в детстве понял, как легко прикинуться дурачком и как охотно люди в это верят. Для них не существовало золотой середины: он был либо опасным бугаем, либо недоумком. И Хагрид давал им то, чего они ждали. Он улыбался шире, чем нужно, вел себя так, будто мало что смыслит в жизни, и делал вид, будто его единственная страсть — это любовь к зверушкам. Люди на это покупались. Хагрид отвечал им любезными фразами, копируя услужливую манеру своего отца, и они проглатывали это без лишних вопросов. Это было так просто. Когда Том вернулся — это было примерно в 1954 году — Хагрид увидел из окна своей хижины, как тот входит в замок. Десять лет он не имел ни малейшего представления, где Том и что с ним, так что его внезапное возвращение не сулило ничего хорошего. Том заметил его лишь тогда, когда вышел из замка и зашагал по территории. Он уверенно шел к хижине в лунном свете. Хагрид сразу узнал его по всё той же магнетической ауре, но внешне Том изменился до неузнаваемости. Он растерял всё свое былое очарование. Подойдя ближе, он даже не поздоровался, а просто зашипел, в ярости пересказывая всё, что произошло в кабинете у Дамблдора. Хагрид терпеливо выслушивал эту истерику все десять минут, а затем спросил: — А я-то тут при чем? На что Реддл, не колеблясь, ответил: — Наступит момент, Рубеус, когда тебе придется решить, кто твой истинный союзник. И с этими словами он ушел. Следующие годы Хагрид провел, наблюдая издалека за назревающей войной. В замке то и дело вспыхивали скандалы: то кого-то увольняли за дискриминацию грязнокровок, то гремели случаи жесткой пропаганды чистоты крови. Волдеморт — как теперь требовал называть себя Том — собирал последователей из всех слоев общества, требуя от Министерства ужесточения законов в защиту «истинных» волшебников. Хагрид наблюдал за всем этим словно сквозь вуаль, осознавая, что одна его часть полностью согласна с этим, а другая — категорически против. В 1965 году, почти одиннадцать лет спустя, Дамблдор наконец использовал Хагрида именно так, как тот и предполагал. Всё это время Том периодически просил его о встречах, чтобы узнать, что происходит в Хогвартсе (на что Хагрид соглашался, понимая, что иметь Тома на своей стороне — решение мудрое). Когда Дамблдор пришел к нему в хижину, Хагрид мгновенно «включил» своего простака. Он предложил директору чай и пирог собственного приготовления. Пирог был отвратителен на вкус, но по какой-то причине всегда вызывал у людей симпатию. Дамблдор с мягкой улыбкой отказался от угощения и спросил, не окажет ли Хагрид ему услугу. — Я доверяю тебе как самому себе, Хагрид… И добавил: — Я знаю, на что ты способен, поэтому… Дамблдор обставил всё так, будто это великая честь (хотя и не произнес этого вслух), и Хагрид едва не попался на крючок. Однако слова Тома прочно засели у него в голове: «Друзей не существует — есть только союзники». Хагрид внимательно выслушал, чего именно хочет Дамблдор, и, немного поразмыслив, согласился. — Отправиться в колонию великанов, наладить связи и попросить их перейти на нашу сторону. Ага, я понял. Дамблдор улыбнулся с явным облегчением. — Я знал, что могу на тебя положиться. Ты никогда меня не подводил, Хагрид. Хагрид изобразил подобие улыбки и даже пустил слезу — он знал, что Дамблдор любит, когда им восхищаются. Позже в тот же день он набросал короткую записку и отправил её с совой. Предложение было предельно простым. Том, разумеется, явился в лес Дин точно в назначенное время. — Я буду краток, — сказал Хагрид. — У меня есть информация, которая может тебя заинтересовать. Том, знавший его лучше, чем кто-либо другой, вскинул брови. — И что ты хочешь взамен? Хагрид усмехнулся. — Чему еще ты можешь меня научить? Том на мгновение задумался. Он мог бы отказать, хотя из-за разницы в росте не было ни единого шанса, что он сможет выведать тайну Хагрида против его воли. Мог бы и убить его, Хагрид это понимал. В те дни люди исчезали постоянно, а Хагрид был важен только для Дамблдора. Том мог его прикончить или, по крайней мере, попытаться. Но за последние одиннадцать лет Хагрид принес столько важных сведений, что Том понимал: живым он куда полезнее. И он согласился. Том обучил Хагрида двум важнейшим вещам, которые пригодились ему на всю оставшуюся жизнь. Первое — полет без метлы. Второе — искусство скрываться от слежки. Взамен Хагрид саботировал свою миссию у великанов. Он сделал всё, чтобы, когда Том придет к ним, великаны слушали его, а не Дамблдора. Вернувшись с гор, Хагриду оставалось лишь бесконечно извиняться перед стариком, корить себя последними словами и пролить немало слез, пока Дамблдор наконец не улыбнулся и не сказал, что беспокоиться не о чем. Хагрид не стал доводить дело до полного фиаско (чтобы старик не потерял к нему всякое доверие), но начал переговоры с признания в том, что мать-великанша бросила его в детстве. С этого момента великаны стали смотреть на него как на слабака, не достойного внимания. Прошли годы. Те, кого теперь называли «Пожирателями смерти», начали проникать в Министерство и самые неожиданные структуры. Тогда их было еще немного, но достаточно, чтобы представлять серьезную угрозу. Лишь в 1969 году назревающая война по-настоящему коснулась жизни Хагрида, который за прошедшие четыре года выполнил еще две миссии (принеся Дамблдору лишь весьма сомнительные победы). Однажды утром, в конце 69-го, Дамблдор постучал в дверь его хижины. Хагрид открыл, мысленно настраиваясь на очередную «приятную беседу», и впустил бывшего профессора, который выглядел необычайно суровым. — Чаю, профессор Дамблдор? — с наигранным энтузиазмом спросил он. — Я уже позавтракал, Хагрид. Спасибо. Хагрид кожей чувствовал, что Дамблдору здесь не нравится. Что тот на самом деле не получает удовольствия от его компании или совместного чаепития. Для Дамблдора он был подопечным. В глазах директора Хагрид был обязан ему жизнью за то, что тот взял его под крыло. Отчасти так оно и было, но Хагрид не спешил рассыпаться в благодарностях, сомневаясь, что Дамблдор заботился о его жизни исключительно по доброте душевной. — Что-то случилось? — спросил Хагрид, присаживаясь. Он нахмурил брови изображая преувеличенную тревогу. Дамблдор тоже сел. — По правде говоря… да, Хагрид. — Хагрид понятия не имел, в чем дело. Неужели это связано с Томом? Он не видел его уже несколько месяцев. — Боюсь, последователи Тома замышляют нечто масштабное. Хагрид этого не ожидал, но как это могло затронуть его здесь, на землях Хогвартса? — Насколько это опасно, сэр? — Весьма, Хагрид, — печально вздохнул Дамблдор. — Именно поэтому я здесь… я пришел, чтобы передать тебе кое-что. Хагрид ждал в нерешительности, гадая, чем он может быть полезен и не идет ли речь о новой миссии. Он попытался изобразить, что для него это большая честь, но Дамблдор не обратил на это внимания. Старик пошарил в карманах мантии и наконец извлек оттуда какой-то крошечный предмет. — Это зонтик, — пояснил Дамблдор, кладя его на стол и увеличивая взмахом палочки до нормальных размеров. Хагрид почувствовал легкий укол зависти. — Это тебе. Полувеликан не сразу понял, в чем дело, но всё же взял зонт в руки, вертя его так и эдак. Он надеялся, что над ним не издеваются. — Позвольте спросить, профессор, для чего он мне? Дамблдор коротко рассмеялся. — Это твоя новая палочка. На мгновение Хагрид почувствовал, как его маска дала трещину… совсем чуть-чуть. Мысли вихрем пронеслись в голове, оглушая своей силой. Первое, что пришло на ум и едва не сорвалось с губ, было: «Что вы хотите взамен?» Вторым был вопрос: почему он делает это именно сейчас? Вот-вот вспыхнет война? Он хочет, чтобы Хагрид мог защитить себя? И последняя мысль ударила его сильнее всего, жестко и наотмашь. Горькая правда. Уверенность, которая мгновенно растеклась по венам вместе с кровью. Дамблдор со своим влиянием мог сделать это в любой момент. Он мог дать ему возможность колдовать тайно давным-давно. Но он сделал осознанный выбор — не давать её. Если бы Том не начал эту революцию, Хагрид никогда бы не получил права коснуться магии. По крайней мере, хоть сколько-то официально. Если бы Дамблдор не заподозрил, что Хагрид пригодится ему для будущих целей, он бы бросил его на произвол судьбы. Он бы никогда его не навещал. Его отец бы умер, а Хагрид остался бы один — голодный, брошенный и беззащитный. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в ручку зонта. — Я не понимаю… — Это тебе, — мягко повторил Дамблдор. — Чтобы ты мог защитить себя в те темные времена, что ждут нас впереди. От этих слов Хагрида пробрало до костей. Чувства, бушевавшие внутри, были абсолютно противоречивы. Он ненавидел Дамблдора и в то же время ценил его. Он был благодарен и одновременно хотел плюнуть ему под ноги. Хагрид не знал, что делать с этим хаосом. Так было всю его жизнь: то же самое он чувствовал к матери, к отцу, к идеям о чистоте крови, к Тому. В голове всё спорило друг с другом. Хагриду хотелось швырнуть что-нибудь об стену и дать волю ярости, которую уже начали ощущать животные в его хижине. Судя по всему, такая реакция Дамблдора устроила и он улыбнулся еще шире. — Спасибо, — выдавил Хагрид через ком в горле. — Не знаю, что бы я без вас делал. — Ну что ты, пустяки, — старик махнул рукой, закрывая тему. Последние дни 1969 года Хагрид провел за тренировками с зонтом, заметив, что после освоения беспалочковой магии пользоваться этим инструментом было совсем несложно. Перед Дамблдором всё равно приходилось притворяться: позволять профессору учить себя и делать вид, будто он туп как пробка. Дамблдор верил в это. Он видел в нем беззащитное существо, для него Хагрид был лишь бедолагой-полувеликаном… теперь это стало предельно ясно. В последнюю неделю декабря, когда всё было занесено снегом, Том снова вышел на связь. Он назначил встречу на их обычном месте, и Хагрид прибыл туда глубокой ночью, прилетев своим ходом, как его научил Том, вместо того чтобы использовать привычный портключ. Когда он приземлился, Том стоял, прислонившись к дереву. Этой ночью его аура казалась еще более зловещей. — Здравствуй, Рубеус. Хагрид кивнул ему, засунув руки в карманы. Зонт он брать не стал, не видел необходимости. Тому об этом знать было незачем. Мужчина оттолкнулся от дерева и подошел ближе. — Я впервые поговорю с тобой об этом напрямую, и поверь, это будет единственный раз. Многие убили бы за возможность оказаться на твоем месте. Хагрид скрестил руки на груди, собираясь фыркнуть в ответ, но сдержался. Он знал, что это только разозлит Тома. — На моем месте? — решил он уточнить. — Именно. На месте, которое ты сейчас занимаешь. Видишь ли… я очень тщательно отбираю последователей. Я имею в виду тех, кто мне близок… — Том усмехнулся, и хотя Хагрид был почти на пять голов выше, он почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Сегодня я пришел именно за этим, Рубеус: оказать тебе честь и сделать одним из них. Несколько секунд Хагрид мог думать только об одном: как же это похоже на слова Дамблдора и как в то же время от них отличается. Дамблдор — это вечные цветочки и любовь. Попытки задобрить тебя и заставить верить, что в плохом можно найти хорошее. Том же не утруждал себя подобным. Его слова звучали как угроза. Это были два разных способа попросить об одном и том же. — Ты хочешь, чтобы я примкнул к тебе, Том? — Я думаю, мы оба будем полезны друг другу. Мир стоял на пороге семидесятых. Том еще не сосредоточил в своих руках ту колоссальную власть, какая будет у него через много лет. Хагрид мог бы ответить «да», и тогда его жизнь, вероятно, сложилась бы совсем иначе. Однако для того, кто всегда зависел от чужих желаний и нужд… Хагрид хотел знать, какие у него есть варианты. — Я не приму твою Метку, Том. Его голос прозвучал твердо, но без угрозы. Том казался искренне ошеломленным. Хагрид сомневался, что кто-то прежде отвергал его предложения, особенно такое, но всё когда-то случается впервые. — Я научил тебя всему, что ты знаешь… — Разве ты не отдавал долг? — А как же умение летать? — Взамен я давал тебе информацию. Мы в расчете. Том глубоко вздохнул, словно собирая остатки терпения. — Чего же ты тогда хочешь взамен? На этот раз пришел черед Хагрида удивляться, хотя он и постарался этого не показать. Сведения о Хогвартсе, Дамблдоре и помощь с великанами, должно быть, были чертовски ценными, потому что Том не умел вести переговоры, даже в юности. Он устанавливал правила, а ты либо следовал им, либо нет. Это не была игра в «баш-на-баш», не был компромисс. До тех пор, пока Хагрид не стал лесничим и приближенным Дамблдора. — Нет ничего, что ты мог бы мне дать… — Великаны получат свободный доступ в магический мир. Хагрид, который был уверен, что колониям обещали то же самое, лишь пожал плечами. — Мне плевать на великанов. — Тогда я дам тебе новое общество. Такое, где магических существ, которых ты так любишь, будут уважать. Я лично об этом позабочусь. — На магических существ смотрят так же, как на грязнокровок. — Нет, они по крайней мере обладают магией. Я сказал, что займусь этим. Не отвечай сейчас, я дам тебе время подумать. Как видишь, я бываю милосердным, когда это необходимо. Он ничего не ответил, а Том тоже не стал давить. Хагрид погрузился в раздумья, потому что, в конце концов, предложение звучало заманчиво. Когда Том что-то обещал, ему хотелось верить. Он обладал странным влиянием на людей. Но Хагрид не хотел сдаваться так просто. Как и решил, он хотел проверить свои возможности, прощупать почву с обеих сторон, прежде чем сделать выбор. — Хорошо, я буду твоим последователем, — сказал Хагрид при следующей встрече, — но Метку не приму. Облегчение Тома тут же сменилось замешательством. — Почему? — Я буду сообщать тебе о действиях Дамблдора, о моих миссиях и о миссиях остальных. О тех, что доверят мне. — Хагрид проигнорировал его вопрос. — Я на твоей стороне. Том обдумывал его слова. Хагрид так и не ответил на вопрос «почему». Какая-то часть его души, та, в которой он не любил признаваться даже самому себе, была польщена этим предложением. Том не стеснялся говорить ему, что его магия сильна, не скрывал, что Хагрид важен для его дела. Он никогда не держал его за дурака. В этом и была разница между ним и Дамблдором. Хагрид не был уверен, какой подход ему нравится больше. Спустя несколько секунд Том согласился. Никто из них не упомянул того, что у Хагрида, отказавшегося от Метки, не было способа доказать свою преданность. В последующие месяцы Хагрид мало что слышал о своем «лагере». Война вспыхнула в марте 1970 года после первой бойни в Косом переулке, а две недели спустя был создан Орден Феникса. Дамблдор предложил ему вступить, и Хагрид согласился. Когда он собрался сообщить об этом Тому, тот уже всё знал. Хагрид не спрашивал, как и откуда. — Ты стал частью Ордена, — сказал Том едва ли не с обвинением, завидев приземлившегося Хагрида. Тот лишь пожал плечами. — Я решил, что так смогу принести тебе больше пользы. Том промолчал. Хагрид не знал, поверил ли он ему. Отчасти это было правдой, хотя правдой было и то, что он вел двойную игру, просчитывая, кто в итоге выйдет победителем. Он считал, что заслужил право играть свою роль именно так. Хагрид взвешивал варианты. Это была роскошь, которую он никогда прежде не мог себе позволить. С одной стороны, Том искренне верил, что поступает правильно. Он считал свое дело правым и был убежден, что очищает магический мир от угроз. Многие шли за ним именно по этой причине. С другой стороны, Хагрид был бы глупцом, не признай он, что Дамблдор в три раза сильнее Тома, мудрее и влиятельнее. Если Дамблдор был с чем-то не согласен… значит, на то были причины. Следующие годы Хагрид провел в бесконечных миссиях к великанам, вербуя сторонников для обоих лагерей, хотя, сам того не желая, подыгрывал Тому. Том лично занимался сбором своих последователей, в отличие от Дамблдора, который вечно присылал кого-то вместо себя. Том знал: его сила в умении убеждать союзников, и он не мог доверить эту задачу другому. Именно поэтому он переманил на свою сторону троллей и несколько стай оборотней. Не говоря уже о переговорах с дементорами. — Ты и правда веришь, что победишь, — сказал ему Хагрид однажды ночью. Они обсуждали результаты последней миссии, порученной Дамблдором. Хагрид добился того, что одно небольшое племя начало рассматривать предложение директора, но через два дня явился Том и перетянул всё внимание на себя своими заманчивыми обещаниями. В этом не было ни капли заслуги Хагрида. Том лишь фыркнул на его замечание. — Разумеется, верю, — ответил он. — Через два года на моей стороне будет половина магического мира. Так и случилось. К 1977 году Том окончательно расколол магическое общество надвое. Число сторонников Тома уже превышало количество приверженцев Ордена в Министерстве. Ему даже удалось обзавестись союзниками в больнице Святого Мунго и других магических структурах. Нападения происходили средь бела дня. Доверять нельзя было никому, ведь никогда не знаешь, на чьей стороне человек. О реальной численности последователей Тома оставалось только догадываться. И догадки эти не сулили ничего хорошего. Хагриду было трудно видеть в Томе того монстра, за которого тот сам себя выдавал. Насколько он знал, Том всегда был человеком логичным и рассудительным. Да, он стремился к большему, но в остальном Хагрид никогда не считал его безумцем. Однако в 1979 году, когда Том захватывал власть в Министерстве и громил оппозицию, Хагрид начал замечать в его глазах некий блеск. Маниакальный блеск, которого раньше не было. При определенном освещении его взгляд казался алым. В нем оставалось всё меньше человеческого. Хагрид смотрел на него и чувствовал, как аура абсолютной уверенности Тома постепенно сменяется чем-то более темным. Чем-то, что, если быть до конца честным, пугало его. А потом наступил 1980 год. А вместе с ним пришло и пророчество. Беспорядочная резня того года, в которой они пытались что-то отыскать (Хагрид понятия не имел, что именно), не прекращалась. Пожиратели смерти уже практически полностью контролировали магический мир. Население было охвачено ужасом. Хагрид из первых рук знал, что Дамблдор пойдет на всё ради победы, ради возвращения к миру — даже на крайние меры… просто потому, что они уже не знали, что еще предпринять. Орден был готов на любой шаг, кроме капитуляции. — Как ты считаешь, Хагрид, чем допустимо пожертвовать ради победы в войне? — спросил Дамблдор как-то раз в начале 1981 года. Хагрид, который и сам не понимал, почему до сих пор не переметнулся окончательно на сторону Тома при такой очевидной победе последнего, поднял голову. В те дни он постоянно пропадал на заданиях, помогая отчаявшемуся Дамблдору вербовать сторонников. — Ну… — ответил он, не совсем понимая суть вопроса. — Смотря чем и ради чего. Дамблдор кивнул, поправив очки-половинки на переносице. Он выглядел измученным. Хагриду, честно говоря, было жаль его, хотя он и не хотел этого чувствовать. Так было бы проще. Ведь Дамблдор был не прав: грязнокровки и маглы не стоили таких страданий, верно? — Если бы это могло закончить войну… как ты думаешь, стоит ли оно жизней невинных людей? Хагрид постарался сохранить беспристрастное выражение лица и подавил готовое вырваться фырканье. Он не знал, какого ответа ждет Дамблдор. Сказать «да» и прослыть чудовищем? Сказать «нет» и тоже оказаться чудовищем, готовым пожертвовать миллионами других жизней? Поэтому он решил сделать то, что умел лучше всего. Прикинуться дурачком. — Кажется, я не совсем понимаю, профессор… — Ах, Хагрид, видишь ли… — с горечью ответил Дамблдор. — Есть нечто… тайна, которая могла бы изменить ход войны. Мысли Хагрида тут же метнулись к тому, каким раздраженным выглядел Том на их последних встречах. Хагрид давал ему лишь ту информацию, которую считал нужной, и утверждал, будто Дамблдор мало что ему доверяет. Том задавал странные вопросы… слишком специфические и отчаянные для того, кто знает, что победа у него в кармане. Есть нечто… тайна, которая могла бы изменить ход войны. — Вы не можете мне рассказать, профессор? — Нет-нет, это… это пока слишком зыбко, — Дамблдор казался по-настоящему огорченным. — Но я верю, что это может остановить Тома. Однако… боюсь, это заберет с собой не одну невинную жизнь. Хагрид не стал расспрашивать дальше, понимая, что это будет выглядеть подозрительно, и на этом разговор закончился. Он так и не понял, что старик имел в виду. Шли месяцы, к Тому постепенно возвращалась былая уверенность, и когда наступил октябрь, Хагрид наконец всё осознал. Тридцать первого октября 1981 года Дамблдор прислал в его хижину Патронуса. Он сообщил, что в Хогсмиде его ждет портключ, который перенесет его в Годрикову Впадину, к дому номер три на улице Шепард. Директор велел Хагриду любой ценой забрать ребенка из этого дома и доставить его в Литтл-Уингинг, на Тисовую улицу, в дом номер четыре к его тете и дяде. Это было делом жизни и смерти. С сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, Хагрид воспользовался портключом, пытаясь угадать, что произошло и почему Дамблдор отправил его в такое конкретное место. Он приземлился в пустынной деревушке прямо перед разрушенным домом и, не колеблясь, вошел внутрь. Первым, что он увидел, было безжизненное тело безоружного Джеймса Поттера. На втором этаже лежала Лили Эванс. Хагрид знал их обоих по Ордену и по Хогвартсу. Не настолько близко, чтобы считать их друзьями, но достаточно, чтобы быть знакомым лично, знать, что они женаты и что у них совсем недавно родился сын. Он был о них невысокого мнения, или, по крайней мере, так ему казалось, пока не увидел их бездыханными на полу в доме, который вот-вот рухнет. У него защипало глаза, в горле встал ком, а внутренности скрутило от тошноты. Он иррационально пытался уловить хоть какое-то движение со стороны Лили Эванс, этой грязнокровки. Но сколько бы он ни всматривался, она не шевелилась. И в этот миг он его услышал… того самого ребенка, о котором говорил Дамблдор. Малыша, которому едва исполнился год. Он плакал в своей колыбели. Его лицо было в крови из-за раны, которая тянулась от лба до середины щеки, а маленькие ручки тянулись к женщине, лежавшей на полу. Хагрид слышал его всхлипы и то, как в каждом крике ребенка сквозило осознание того, что случилось нечто ужасное. Хагриду до этого не доводилось видеть подобного: младенца, так рано лишенного невинности. Он не понимал до конца, свидетелем чего стал. Что значил этот разрушенный дом, трупы Джеймса и Лили Поттер, Патронус Альбуса, окровавленный ребенок. Затем он опустил взгляд еще ниже и заметил на полу белую палочку в нескольких шагах от себя. Палочку Тома. Кусочки мозаики начали складываться в единую картину. Последний год Том искал что-то, что казалось ему угрозой, а Дамблдор задавался вопросами о допустимости пожертвовать невинными жизнями. Отсутствие того, кто совершил эти убийства, ощущалось почти физически. Просьба Дамблдора забрать этого ребенка выглядела так, словно благодаря какому-то божественному провидению он уже знал, что произошло… — Том… — прошептал Хагрид, чувствуя подступающую тошноту. — Что же ты наделал? В этот момент он услышал, как входная дверь дома Поттеров распахнулась настежь. Понимая, чем ему грозит роль первого свидетеля на месте преступления, Хагрид схватил белую палочку, спрятал её в складках одежды и выскочил из комнаты. Он быстро прошел по коридору и скрылся в другой комнате, чтобы переждать и выбраться, когда представится возможность. В крайнем случае он всегда мог выпрыгнуть в окно и улететь. — Джеймс? Хагрид зажмурился, мгновенно узнав голос молодого Сириуса Блэка, доносившийся снизу, сорванный, дрожащий от неверия. — Джеймс? — повторил тот. Хагрид услышал шорох мантии: Сириус опустился на колени. Его голос окончательно надломился. — Джеймс?! Нет, Сохатый, это не смешно. Отличный костюм, но хватит, пора заканчивать, или… Джеймс, нет. Не оставляй меня, пожалуйста, я не справлюсь… со всем этим… без тебя. Не бросай меня… ЛИЛИ?! ГАРРИ?! Послышались торопливые шаги, Сириус взбежал по лестнице. Когда он ворвался в комнату в нескольких метрах от укрытия Хагрида, тот выскользнул в коридор, стараясь быть как можно тише. Если бы Сириус не был так занят, умоляя Лили Эванс «не поступать так с ним», он бы наверняка его заметил. Хагрид вышел на улицу: холодный ветер ударил в лицо, усиливая тошноту. Он мельком взглянул на мотоцикл, стоявший у обочины. Крики молодого Блэка всё еще доносились из дома, сливаясь с плачем младенца. Пришлось подождать около десяти минут, пока Сириус хоть немного не придет в себя. Когда Хагрид решил, что пора входить, он столкнулся с парнем в дверях: тот выходил, бережно прижимая к себе малыша. — Не бойся, Гарри, — говорил он младенцу, который никак не мог успокоиться, и лихорадочно укачивал его на руках. Он выглядел как безумный, осыпая лоб ребенка поцелуями. — Ш-ш-ш, не плачь. Не плачь, я здесь. Эй… Бродяга здесь, я позабочусь о тебе, Гарри, всё будет хорошо, я тебя не брошу. Мы — семья. Ш-ш-ш… — Сириус. Тот вскинул голову. Его лицо было мокрым от слез и испачканым кровью из раны Гарри. Взгляд был диким, отсутствующим. Если бы Хагрид не знал правды, он бы решил, что именно этот человек виновен в смерти Поттеров. — Хагрид, — произнес он дрожащим голосом. — Нужно найти того, кто это сделал. Нужно… — Меня прислал Дамблдор, — перебил его Хагрид. — Сириус, ты должен отдать мне Гарри. Сириус сильнее прижал ребенка к груди и начал качать головой. Хагрид заметил, что его руки тоже дрожат. Он был на грани нервного срыва. Сириус Блэк еще никогда не выглядел настолько юным и беззащитным. — Н-нет. Я его крестный, я должен… — Сириус практически спрятал Гарри под своей курткой. — Джеймс хотел бы, чтобы он остался со мной. Гарри знает меня, я позабочусь о нем, он ни в чем не будет нуждаться. Он будет счастлив. Всё наладится, с Гарри всё будет хорошо. С нами обоими всё будет хорошо. Я спрячу его, обещаю. У него больше никого нет. Он мой… — Это строгий приказ Дамблдора, прости. Он отправится к своим тете и дяде. — К тете и дяде?.. Сириус с выражением полного отчаяния на лице посмотрел вниз. Гарри всё еще всхлипывал, но уже пытался потрогать Сириуса за нос, чувствуя себя в его руках в полной безопасности. В этом взгляде было столько любви, что Хагрид на мгновение замялся. — Они — единственная семья, которая у него осталась. — Я тоже его семья. Хагрид вздохнул. — Они его родня, Сириус. И вдруг Хагрид осознал, зачем он здесь и почему Дамблдор прислал именно его. Если придется драться и силой отнимать ребенка у Сириуса, он сможет это сделать. Дамблдор знал, что он на это способен. Но чувствовал ли он при этом его магию? Знал ли он на самом деле, какой силой обладает Хагрид? Хагрид еще пятнадцать минут спорил с Блэком о Гарри и о том, кто будет о нем заботиться, но известие о том, что у мальчика есть родственники, в корне изменило мнение Сириуса. В конце концов, он сам предложил Хагриду свой мотоцикл, чтобы тот смог перевезти ребенка. — Я буду навещать тебя каждую неделю, Гарри, обещаю, — прошептал Сириус, укладывая малыша в люльку мотоцикла. Гарри уже не плакал, он играл с волосами, спадавшими Сириусу на лоб. Сириус целовал его маленькие ручки. — Ты не будешь один, никогда. Всё будет хорошо. Бродяга здесь, видишь? Я буду приходить каждый день, пока не надоем тебе. Обещаю. Обещаю. Обещаю. Хагрид дал ему попрощаться, поблагодарил за мотоцикл, и события этой роковой ночи пошли своим чередом. Сириус так и не сдержал свое обещание. Гарри уснул прямо в люльке. Люди на улицах праздновали падение Волдеморта. Хагрид долетел до Тисовой улицы, передал ребенка Дамблдору и немного поплакал, сам не зная, были ли его слезы совсем уж притворными. В то же время где-то в другом месте Сириус настиг Питера Петтигрю. Его отправили в Азкабан за преступление, которое, как знал Хагрид, он не совершал. А спустя несколько месяцев, когда Дамблдор объяснил ему, что на самом деле произошло той ночью, Хагрид наконец всё понял. Старик рассказал ему о пророчестве, по крайней мере, в общих чертах. Рассказал о том, что случилось с Лонгботтомами, и о том, что Волдеморт, скорее всего, всё еще жив. Что это лишь передышка, чтобы собраться с силами и одолеть его окончательно. Как ты считаешь, Хагрид, чем допустимо пожертвовать ради победы в войне? Если бы это могло закончить войну… как ты думаешь, стоит ли оно жизней невинных людей? Есть нечто… тайна, которая могла бы изменить ход войны. Дамблдор сообщил ему о смерти Поттеров раньше всех, прислав Патронуса. Он и пальцем не пошевелил, чтобы вытащить из Азкабана Сириуса Блэка, якобы Хранителя тайны их дома. Дома, защищенного заклятием Фиделиус. Дамблдор дал ему точный адрес, чтобы Хагрид мог найти Гарри. Его слова выдавали, что он знал о пророчестве, о некой тайне… о чем-то, что должно было победить Тома. Они были в шаге от полного поражения в войне, пока маленький Гарри не покончил с Волдемортом. И тогда он прозрел. Он не понимал, почему не видел этого раньше. Дамблдор сам создал условия для того, чтобы пророчество исполнилось. Хагрид не знал, как именно он это провернул, за какие ниточки дергал и кем манипулировал, чтобы оставить Поттеров без защиты, но он был твердо уверен: так или иначе, ответственность лежит на Дамблдоре. И хотя Дамблдор твердил, что доверяет ему как самому себе, хотя посвящал его во все эти тайны и позволял видеть всё в таком прозрачном свете, Хагрид понял, что дело вовсе не в этом. И вовсе не в том «слепом доверии», о котором старик так любил рассуждать. На самом же деле Дамблдор позволял Хагриду видеть свои ошибки и планы лишь потому, что считал его слишком глупым, чтобы тот смог их заметить. Возможно, именно это и заставило Хагрида вести себя так, как он вел, когда почти десять лет спустя он вновь встретил Гарри Поттера.