И никого не стало...

      Чувствуешь себя деталью машины. Ты не человек, а винтик механизма по производству зелёной бумаги. Ты работаешь в грязи, чтобы купить другую грязь, к которой ты не имеешь отношения. Ты подавлен — не в психологическом смысле. У винтов души нет.       Один твой хороший знакомый больше любит сравнивать людей с демонами. Он любит цитировать Шекспира. Ад пуст, говорит он. Все бесы здесь. Люди погрязли в грехах настолько, что сами близки к тому, чтобы стать сплошным грехом — не просто предопределёнными к ним, а самими грехами. Наша задача — не допустить этого. Наша задача — очистить мир от греха.       Что за грех? Эсперы, конечно. Их праздность породила глубокий упадок человеческой цивилизации. Человечество и без того катилось в бездну из-за своей…порочности, своего несовершенства. А эсперы значительно ускорили этот процесс, стали его корнем. Надо вырвать этот корень.       Нет-нет-нет-нет… этот грех — неверное мировоззрение, основанное на потреблении. Мы одержимы внешней атрибутикой преуспевания. Внутри мы пусты. А наружность нам диктуют корпорации. Мы лишь копии копий копий копий копий копий копий копий. В нас нет ничего особенного. Мы мусор. Мы неперерабатываемый мусор. Мы вся грязь и дерьмо этого мира. Мы не имеем никакого значения. Нам всегда вливают навязчивые мысли. Мне из-за этого часто кажется, будто мои мысли подменяют чужими. Вкладывают в мою голову чужеродные мысли. Или в моей голове идёт трансляция чужого мышления. Как грёбанное радио.       Мысли-мысли-мысли. Чертовски забавное слово.       Один знакомый развлекал меня в тюрьме «Смерти небожителей» перестановкой слогов. Мысли. Илсым. Мысил. Сымли. Сымил. Ха-ха. Ха-ха. Ха-ха.       Ха.       Ха.       В моей голове иногда кто-то смеётся. Как сумасшедший какой-то. Или будто кто-то рассказал шикарный анекдот.       Другой твой знакомый больше любит аналогии с птицами. Он считает всех птицами, и чего только не считает клетками. Он зациклен на свободе вплоть до того, что считает смерть освобождением. Чёртов псих, ещё хуже меня.       Мне часто поступают телефонные звонки. В основном, когда я снимаю трубку, в ней мёртвая тишина. Это звонят сто тридцать восемь моих жертв. Хотят забрать меня к себе. Говорят что-то, но мы не можем услышать друг друга — мы в разных мирах.       Иногда мне звонит Мори. Зовёт обратно к себе, членом Исполнительного комитета. Всегда произносит одну и ту же речь. Возможно, это говорит робот. А возможно, что он так развлекается. Старый извращенец надеется получить свой лучший инструмент обратно. Снова хочет море крови и горы прибыли. Власть и то уважение, что имел когда-то. Снова хочет сильную мафию.       Звонит Акутагава. Говорит что-то про признание.       Иногда мне звонит Достоевский. Зовёт к себе, в «Крысы мёртвого дома».       Звонит Гоголь. Развлекает шутками.       Я бы хотел, чтобы мне звонил Ода. Болтал со мной. Спрашивал, как я. Рассказывал про новые способы приготовления карри. Рассказывал о тех опекаемых сиротах. Рассказывал о чём угодно. Говорил о чём угодно. Да хоть бы дышал в трубку. Я скучаю по нему. Мне не хватает его. Я нуждаюсь в нём. Он мне нужен, и он оставил меня. Это убивает.       Иногда мне нравится думать, что Ода всё же звонит мне, а на другом конце провода мёртвая тишина из-за того, что он не знает, о чём именно рассказать.       Но я знаю, что это не он. Это те сто тридцать восемь.       Это очень больно осознавать. Это хуже, чем любая из пыток, придуманных людьми. Не зря в самом знаменитом романе Оруэлла самые ужасные пытки были в "министерстве любви".       Я остался на пепелище. Я не хочу ничего строить на нём. Я хочу уничтожить себя и весь мир.       Звонки, звонки... не хочу, чтобы мне кто-то звонил.