without ever touching her skin

Шиён трудно было признаться себе, когда это случилось. Невозможно было признать, что это правда случилось. Шиён думала, что находится в бесконечно повторяющемся сне, где она срывается с обрыва и падает, падает и падает; внутренности сжимаются в щекотке, перекручиваются в панике, в мучительно растянувшемся ожидании — она разобьётся, вот-вот, прямо сейчас или в следующую секунду, ведь она так долго летит, всё быстрее и быстрее, она точно разобьётся, это обязательно случится и от неё ничего не останется… Шиён всё не разбивалась. Хотя это чувство не покидало её с того самого момента, когда она потеряла всё, всё обрела и снова потеряла — и на этот раз больше, чем когда-либо. В тот день, когда прозвонило время молитвы, казалось, что в Народном дворце нет ни души. Шиён неслась по пустым залам и коридорам; стук шагов сливался со стуком крови в её ушах, и она не знала, что именно её подгоняло, это было отчаяние — но какое? Что она собиралась сделать? Магистр Рал был мёртв. И Шиён даже не было рядом. А если бы она была? Если бы она не справилась с тем единственным, ради чего вообще существовала, если бы она увидела это собственными глазами — что тогда? Если бы, если бы… Если бы! Она бы убила себя, если бы ей позволили, но… Да здравствует Магистр Рал? Шиён влетела в Сад Жизни, перескочив через тела стражников. Он был такой же, как всегда — цветущий в мраморном великолепии и безмолвный. У Шиён стиснуло горло. Она не понимала, как он мог быть таким же? Её убивало, что всё было таким же. Ей хотелось, чтобы Сад Жизни завял и пустил трещины, от которых рухнул бы весь Народный дворец; ей хотелось, чтобы на равнинах Азрита образовалась пустота и Шиён могла взглянуть на это — и понять, что это то же самое, что у неё в груди. Но Дворец стоял уже тысячу лет и столько же умирали Магистры Ралы, и наверняка за эту тысячу лет была хотя бы одна такая же Шиён, которая не знала, что ей делать дальше с выделенными ей крохами времени, ведь — все эти крохи принадлежали не ей. Шиён тогда всё сделала неправильно. Ей следовало либо собрать сестёр и Первую Когорту и ждать, коленопреклоненной, пока не придёт момент принести новую клятву, обрести новую цель и новые узы; либо ей следовало — перестать существовать. Ей следовало сделать, что угодно, но не идти туда. Шиён бесшумно двинулась в сердце Сада Жизни. Она была не готова. А всё-таки, что бы ты сделала, Шиён, если бы это случилось на твоих глазах? Если бы ты спасла его, если бы ты не спасла его? Даже если бы ты умерла. На руках Шиён было не так уж много крови, потому что Хандон учила её не разводить грязь, но на этот раз — При любом раскладе на её руках — оказалась бы кровь Ралов. Шиён ощутила, как её ладони вдруг обожгло, будто кислотой. Она остановилась. Почему она была здесь одна? Где были её сестры? Почему только ей пришлось столкнуться с этим? Она должна была пройти дальше, совсем немного, всего несколько шагов — и тогда она бы увидела её. Шиён это знала. Она бы увидела Юхён, и это была бы совсем не та Юхён… Хандон тоже мертва. Шиён откуда-то это знала. Юхён убила всех, кто… Всех, кто — убил тебя? Шиён сжала челюсть, взялась за эйджил — и ничего. Да здравствует Магистр Рал. Прямо сейчас у неё не было ничего. Даже этой боли. Шиён сжала эйджил покрепче, потому что ей нужно было держаться хоть за что-то, и сделала ещё шаг. Ещё. Ей казалось, что от мрамора под ногами к самому сердцу поднимался мертвенный холод. Шаг. Зачем она шла туда? Зачем? Если бы она знала… Она бы смогла спастись? Шиён помнила это так хорошо, словно какая-то значительная частичка её существа застряла в том моменте и проживала его, как в бесконечном кошмаре. Минджи выросла перед ней как из-под земли. Загородив собой проход в центр сада; с голыми руками, но с таким бесстрашием, что Шиён и вправду замерла, подобралась, хотя это было смешно — какая-то безоружная девчонка в платье! Что она собиралась сделать, задушить её? Видят добрые духи, Шиён, это было совсем не смешно. Минджи вытянула перед собой руку. Подумать только, как угрожающе! Шиён помнила свою мимолётную истерическую насмешливость и помнила даже голубые ниточки вен, просвечивавшие через светлую кожу Минджи, а ещё Шиён помнила, как жемчужный блеск атласного белого платья вдруг ударил ей в глаза, будто она впервые в жизни вообще увидела свет. Кровь отхлынула из её тела, когда эта вытянутая рука и это белое платье соединились в голове Шиён в одно целое, одно слово — Исповедница. Да, это был тот самый момент, когда она испытала это чувство. Минджи сделала шаг вперед, расстояние между ними сократилось до того, что ей достаточно было бы чуть потянуться вперёд, чтобы прикоснуться к Шиён — и Шиён ощутила себя на грани, даже носком сапог за этой гранью. Так далеко она не заходила никогда. Даже в прошлой жизни, когда эйджил существовал в её жизни только в руках Хандон, когда она, ещё маленькая и чистая, как первый снег, сидела в промозглой темнице, крысы кишели вокруг, и Шиён нужно было свернуть их маленькие омерзительные шейки, лишь бы они не сожрали её заживо, а она даже не понимала, что такое смерть и почему это, в сущности, не самое страшное, что бывает с человеком; даже когда эйджил впервые лёг в её ладонь, и она не просто стерпела его боль, а почувствовала, как эта боль заполнила собой дыру в её груди размером с целую жизнь; размером с её душу, которая истекала кровью, когда эйджил Хандон забрал у Шиён мать, а потом оставила её вместе с отцом, умершим от её эйджила, с её именем на губах. Минджи заставила её вспомнить это и страх, и холод, и улыбку матери, и это последнее, что сказал отец, а ещё то, что Шиён не неприкосновенна, не всесильна, что она соткана из ненависти — и простёртая к Шиён рука Минджи была её проводником в Подземный мир. Одно прикосновение. И всё? — Если ты хоть пальцем пошевелишь… — прошептала Минджи. Шиён была оглушена. Единственное, что она смогла сделать, это с натугой поднять свой взгляд, посмотреть на её лицо, заглянуть ей в глаза. Голубые, но напоминавшие помутневшее зеркало — в которое Шиён посмотрела и услышала какой-то треск, почувствовала, как что-то внутри обрушилось и как она сорвалась в пропасть вслед; она почувствовала себя так, будто уже испытала на себе это одно прикосновение. Но ведь тогда. Шиён была бы уничтожена? — Минджи! Разве она не была? Появилась Юхён. И Шиён охватил трепет; её хватило столько всего, что казалось, её тело не способно было это вместить; поблекло всё и даже жемчужный блеск перестал резать ей глаза. В ней ещё тлели ошмётки тех ощущений. Юхён. Шиён видела её во дворце. Раздавленной, сломленной, не более, чем хилой, сгорбленной, никчёмной девчонкой, ставшей для Хандон шавкой, для которой у Шиён не нашлось бы даже жалости. А теперь Шиён видела её, высокую и неумолимую, знала, что Юхён убила их всех. Она могла убить Шиён. Юхён не сказала ей ни слова. Но почему это выпало сделать Минджи? Шиён помнила, как рухнула на колени и припала лбом к холодному мрамору. — Магистр Рал ведёт нас. Магистр Рал направляет нас. Магистр Рал защищает нас… Она никогда не молилась так исступлённо. В милосердии твоём — наше спасение. Она чувствовала, что в ней что-то сдвинулось. Шиён трудно было признаться себе в том, что это правда случилось. Но перед глазами стоял блеск белого атласа. И Шиён видела его во сне до сих пор.