Тот мир, в котором тебя нет

      Утро началось рано — и с дрожи. Не от волнения. От нетерпения.       Инсин провёл смычком по струне — чуть слышный визг, обрывающий тишину комнаты, где пахло канифолью, кофе и ещё чем-то новым. Запахом грядущего. Он зашнуровывал ботинки в коридоре, когда в комнату заглянула Цзин Лю.       – Ты готов?       Он взглянул на неё — и на миг ему показалось, что снова стал тем мальчишкой, который тайком пробирался в залы с плохой акустикой, только бы сыграть хоть где-то.       – Готов, – сказал он.       Они вышли. По дороге к клубу он писал сообщения Хэну: "Ты помнишь. Сегодня. Жду тебя." "Покажи мне глазами, что ты слышишь меня." "Сядь поближе, если получится."       Не получил ответа, но верил, что тот придёт.

***

      Клуб был забит. Свет — горячий, липкий. Проверки, звукач, менеджеры. Кафка — с сигаретой, прикуривает от огонька Цзин Лю, потом стреляет взглядом в Инсина:       – Держись. Сейчас будет то, ради чего ты горел.       Он кивнул. В гримёрке — тишина. Перед бурей. Он поправил смычок, глянул в зеркало. Тёмная рубашка, волосы собраны в низкий хвост. Скрипка блестит — как часть его самого.       За сценой — гул. Живой, как прибой. Он вышел в свет.

***

      Дань Хэн стоял ближе к выходу — пока ещё. Толпа гудела — смесь голосов, духов, блеска, жажды. Все чего-то ждали. Кто-то уже знал музыку, напевал под нос, кто-то снимал истории ещё до начала.       Хэн сжимал пальцы, пока суставы не побелели.       Слишком много людей. Слишком громко. Он пытался продвигаться вперёд, ближе к сцене, но каждый шаг встречал сопротивление: локти, плечи, тела, смех, вспышки камер.       Видел, как включается свет. Как Инсин выходит, прижимая скрипку. Весь — собранный, острый, сияющий. Звезда на грани взрыва.       Первая нота ударила в воздух. Джаз — не обрушился, а разлился. Ритм, как пульс. Фортепиано вступило, Кафка поймала ритм пальцами, удар по струнам — и сцена зажила своим телом.       А Хэн — застрял.       Как будто его засосало в омут из чужого дыхания, чужих глаз, чужой жизни. Он видел сцену, но уже — сквозь мельтешение голов. Сквозь вспышки. Сквозь дистанцию. Он протянул руку — напрасно. И опустил.       Инсин сыграл соло. Скрипка пела, как птица в разгар шторма. Звук пронзал, словно знал, кто слушает его там, в углу зала. Он искал взглядом — но не находил.

***

      Хэн стоял, как под водой. Он слышал музыку, но она как будто шла не к нему. Она огибала его. Танцевала вокруг. Была не его. Потом кто-то задел его плечо, грубо. Он качнулся назад, толпа подхватила и понесла — прочь от сцены.       Он видел Инсина последний раз мельком — лицо, искажённое ярким светом, глаза, выискивающие кого-то в темноте. А он, Хэн, исчезал. Всё дальше. Всё глуше.       В его голове резко и тихо щёлкнуло: "Он там. Я — здесь. Музыка — между нами.”

***

      Сцена стихла не сразу. Музыка ещё звенела в ушах, даже когда струны молчали.       Инсина утащили со сцены на руках — Цзин Лю, Кафка, звукари, кто-то из агентства. Кто-то всучил ему бутылку воды, кто-то — микрофон, кто-то — визитку.       – Это был взрыв, – сказал менеджер, – вы попали в точку.       – Да, – пробормотал он, глаза всё ещё на зале. Там, где его больше не было.       Он не увидел зебрёнка.       Толпа редела. Фонари гасли. За кулисами — пицца на коробках, пот на висках, смех, слёзы, обнимания. Первый настоящий успех. Инсин улыбался, отвечал, играл по роли, но в груди — тянуло. Что-то не сходилось. Как будто в идеально сыгранной партии кто-то пропустил ноту. Он не мог сесть. Обошёл всю площадку. Заглянул за кулисы. Выглянул в дверь. Проверил, не стоит ли он у стены, как обычно, в капюшоне, с руками в карманах.       Нигде.       Только спустя полчаса, уже под открытым небом, на бетонной лестнице у входа в клуб, он заметил знакомые кроссовки, полуспящей фигурой свернувшиеся в темноте.       – Ты здесь… – Инсин присел рядом. Неуверенно.       Дань Хэн не поднял головы сразу.       – Я пытался быть ближе. Но… – он пожал плечами, устало. – Меня вытолкнуло.       Они замолчали. Тишина была мягкой. Почти мирной. Инсин достал бутылку с остатками воды и протянул.       – Это было… – Хэн поднял на него глаза, – …по-настоящему. Живое. Я… завидовал.       Инсин нахмурился. Потом — поднял взгляд вверх. Небо. Чёрное, как тушь.       – Ты забыл, что тоже умеешь делать настоящее, зебрёнок…       Хэн усмехнулся, но глаза были мокрыми.       – Кто это увидит, если никто не пускает?       Инсин встал.       – Я. Я увижу, – Он подал руку. – Делаем всё сами. Плевать на их галереи. Снимем пространство, наберём моделей. Покажем им, что твоё чёрно-белое – громче любого неона.       Хэн смотрел на него. Впервые за долгое время — по-настоящему смотрел.       – Ты… правда?       – Я сыграл ради того, чтобы ты услышал. Теперь ты покажешь, чтобы я увидел. Мы равны, Хэн. Ты просто забыл.       Он не забыл. Просто боялся. Но в этот раз — он взял его руку. И сжал крепко. Вчерашнее завтра для него действительно стало другим.