Точная копия

Филадельфия       В доме Майкла и Эйлин Уильям Джонсон прожил месяц. Хотя, по мнению Руфи и Чарльза, ему хватило пары недель, чтобы поправиться, хозяева почему-то его не торопили.       — Он подружился со всеми в доме, а уж как ладит с детьми! — рассказывала сестра. — Он успел нарисовать нас всех, а еще Нэнси, и Дорис, и даже миссис Гаррисон, кухарку, а ведь я сама ее побаиваюсь! Майкл хотел навести справки, не нужны ли художники в газетах, но мистер Джонсон говорит, что скоро уйдет. Не хочет долго оставаться на одном месте.       — Это все же странно, согласись. Приличные люди, даже бедные, в его возрасте стремятся пустить корни.       — Люди все разные, Руфь. — Эйлин чуть покраснела. — Мужчины… О, даже Майкл рассказывал, что в двадцать лет был повесой! Но ведь в человеке главное — сердце. Оно и у повесы может быть.       Каково сердце у повесы, Руфь уже смогла убедиться за пару лет брака. А ведь воспитание, достоинство, понимание чести и долга аристократа все же удерживали Чарльза от многого. Но оборванца вроде Джонсона не удержало бы ничто. Чего стоило хотя бы то, как он смотрел на нее, когда никто не видел: так вызывающе-жадно, нагло, точно грубо стаскивал с нее платье! И не отводил взгляд, когда она демонстрировала, что заметила его непристойное внимание. О нет, Джонсон был опасным человеком. Поэтому Руфь каждый день ждала, что услышит о скандале в доме Эйлин и Майкла. Однако судьба распорядилась иначе.       В тот день Руфь, катаясь в ландолете, решила заехать к Эйлин без предупреждения. Когда экипаж приблизился к дому, она заметила, как на галерее при ее появлении кто-то быстро пригнулся. Велеть бы кучеру немного подождать… Впрочем, если у человека недобрые намерения, наверняка он себя не выдаст, пока за ним наблюдают.       Горничная, впустив Руфь, сказала, что вся семья совсем недавно отправились на прогулку. Может, если мэм отправится следом, она догонит их, она ведь знает, где они гуляют обычно.       — И мистер Джонсон с ними?       — Он ушел еще раньше, мэм.       — Ну что ж, — Руфь колебалась, и сердце стучало, как всегда бывает, когда принимаешь роковое решение, даже не зная об этом. — Я подожду в гостиной. Не провожайте меня, я знаю дорогу.       Но вместо гостиной она насколько могла быстро прошла на галерею. Там шаг пришлось сбавить: ей не хотелось, чтобы ее услышали. То, что она делала, казалось безумием — следовало сказать горничной, что она заметила на галерее какого-то человека, и пусть бы его ловили слуги… «Но ведь будет скандал. Я должна подумать о репутации Эйлин».       Она заметила, что окно в будуар Эйлин приоткрыто, и снова убедила себя, что звать слуг более чем неразумно. «Тем более…» Так думать было достойно Сьюзен, но ведь Джонсон, если признаться честно, был моложе и красивее Майкла, а за недели спокойной жизни и вовсе стал смазлив, как юноша с конфетной коробки. Руфь не успела одернуть себя за недостойную мысль: она поравнялась с окном будуара и заглянула. Никого не увидев, решилась наклониться вперед…       Тут же ее кто-то схватил за шею, грубая ладонь зажала рот.       — Не ори и не дергайся, а то сломаю хребет, — свистяще прошептал голос Джонсона. — Делай, что я скажу. Поняла? Кивни!       Руфь, не веря, что это и вправду с ней происходит, кивнула.       — Умничка. Полезай-ка сюда.       Он потянул ее за шею, заставляя перелезть через окно. В комнате выпустил, давая отдышаться. Руфь успела заметить кусок воска, лежавший на бюро сестры.       — Вор, — вырвалось у нее негромко.       — Ага, — согласился он просто, все с той же обезоруживающей улыбкой. — А как ты догадалась? Воск увидела? Как, неужели тебе тоже приходилось дубликаты делать? Ай-ай, как недостойно благородной леди! Уж не наказать ли тебя за это?       Его улыбка стала похожа на волчий оскал.       — Думаю, стоит.       Руфь рванулась к окну, но он резкой пощечиной сбил ее с ног. Тут же наклонился и приставил к горлу маленький выкидной нож.       — Чтобы ты понимала: только пискни, и я тебе горло перережу гораздо быстрее, чем сюда вломятся. Поняла? Да? Хорошая девочка! А теперь посмотрим, что у тебя под юбкой.       «Но ведь не может же он, в самом деле…» Руфь стала отползать к двери, но он снова ударил ее — так, что она упала, ударившись головой об пол. Ковер немного смягчил удар, но все же тупая боль ударила в висок и разлилась по всей голове. Покуда Руфь справлялась с тошнотой, она едва чувствовала, как ее подхватили под живот, оледенела, осознав, в какой мерзкой, унизительной позе оказалась, а Джонсону этого было мало: юбки Руфи с шуршанием легли ей на спину, потом его пальцы скользнули под ткань панталон. Руфь подумала, что умрет от одного того, что предстала перед кем-то в таком виде. А жестокая злая рука уже щипала и мяла ее бедра, ягодицы, приближаясь к сокровенному.       — Удачно как совпало, я же давно на тебя глаз положил, но думал, придется уйти, не попрощавшись. Только зря ты на меня смотрела, как на собачье дерьмо. Видимо, ты считаешь, если я не бросаю доллары пачками, я и не мужчина? — приговаривал Джонсон. — Позволь тебе доказать, что ты ошибаешься. И кстати, задница у тебя ничем не отличается от задницы любой шлюхи. Я видывал и покруглее. Но ничего, мне на сегодня хватит.       Что-то горячее вошло в нее с размаху, заставив сжать зубы от боли. Джонсон толкался грубо, со всей силы, Руфи казалось, что ее разрывают изнутри. Чарльз так никогда ее не мучил. И осознав, что теперь она не сможет смотреть мужу в глаза, чувствовать себя правой, теперь ей самой придется скрывать грязную тайну, Руфь тихо завыла.       — Ну что, не хуже же я твоего джентльмена, а? — шептал Джонсон, шаря руками по ее телу, хватая за грудь. — А вот погоди-ка…       Он рванул ее на себя, стало совершенно невыносимо больно, и вдруг изнутри окатило горячей волной. Липкая гадость потекла по бедрам. Судя по скрипу половиц, Джонсон встал, но прикрыть Руфь или помочь ей подняться и не подумал.       Захлебываясь рыданиями, она неловко одернула юбки и попыталась подняться сама. Голова кружилась. мучительно тошнило. Слезы безостановочно бежали по щекам.       — Мерзавец… Тебя… Тебя арестуют!       — Не думаю. — Он взял ее за подбородок. — Вспомни: ты ведь сама сюда пришла. Мне ничего не стоит сказать, что я твой любовник. Что останется от твоей репутации, если не будешь держать язык за зубами?       Руфь вырвалась, вся дрожа. Джонсон куда-то быстро отошел — наверное, в туалетную комнату Эйлин — и вернулся с мокрым полотенцем.       — Давай-ка приведем тебя в порядок… — Он стал грубо вытирать ей лицо. — И хватит уже, развела тут нюни, целка нашлась. Какая разница, один хрен или другой? Все, сейчас уйдешь, как пришла, а я понаблюдаю. Запомни: ты в моих руках. Захочу — все узнают, что ты со мной от мужа гуляла. Поняла меня? Ну все.       Он нахлобучил на Руфь шляпку, свалившуюся в борьбе, и подтолкнул к окну.       — Пошла вон!       Подсадил — почти подпихнул. Руфь машинально шагнула на галерею. Джонсон из окна жег ее взглядом.Стуча зубами, ничего не соображая, чувствуя, что вот-вот дурнота совсем ее одолеет, Руфь побрела прочь.

***

      Руфь не знала, как ей удалось вести себя как обычно с горничной Эйлин и кучером, потом — с собственной прислугой. Она вернулась домой, велела сделать себе горячую ванну.       После Руфь устроилась в кресле с романом, хотя осознавала, что не понимает сейчас даже значения букв. Сквозь тяжелое отупение и усталость все настойчивее просачивались горькие, злые, пугающие мысли.       Этого всего можно было бы избежать, если бы она, тревожась за репутацию сестры, не пошла на галерею… Если бы Эйлин и Майкл не были так доверчивы… О Боже, как же она теперь появится в их доме? А если Джонсон там останется надолго, если снова придется встретиться с ним? А если он проникнет в дом к самой Руфи? Велеть слугам быть осторожнее? Нет, они могут что-то заподозрить. А если горничная заметит синяки?       Как хотелось закрыться в комнате. забраться в постель и лежать так днями напролет, никого не подпускать к себе, забыв обо всех. Как хотелось, чтобы о ней все забыли. И чтобы у нее из памяти стерлись эти отвратительные, грязные, унизительные минуты. Ведь с ней, истинной леди, такого не должно было случиться никогда…       Руфь поняла, что сейчас закричит не своим голосом, завоет, замечется по комнате. «Так нельзя. Ты должна вести себя, как обычно». И она старалась, весь день старалась. Пообедала с мужем, дала указания кухарке и горничной на завтра. Даже ночью не позволила пролиться слезам.       Так прошел день, и другой. Единственное, на что решилась Руфь — отказать пока от спальни Чарльзу под предлогом, что ее мучает головная боль. Но она понимала, что и эта поблажка не должна длиться слишком долго. И при мысли об этом Руфь начинала бить дрожь, которую она с трудом могла успокоить.       А на третий день к ней заехала Эйлин. Руфь не думала, что приезд сестры так напугает ее, что так мучительно будет находиться с ней в одной комнате. Что перед глазами все время будет ворс бледно-кофейного ковра в будуаре Эйлин.       Сестра не сразу рассказала, зачем явилась: она заметила каким-то образом, что Руфь «выглядит совсем больной», принялась расспрашивать. Пришлось что-то придумывать на ходу, и это была самая мучительная в жизни ложь, потому что Руфь не знала, чего сама хочет больше: выплакаться у сестры на плече или прогнать за то, что она привела в дом этого… Наконец Эйлин вспомнила, зачем пришла.       — Знаешь, мы с Майклом так расстроены. Вчера, когда мы были на прогулке, Уильям через окно пробрался в мои комнаты и вскрыл ящик моего бюро… Просто разломал его! Украл мои украшения и сбежал. Майкл не хочет заявлять в полицию, я с ним согласна, но все-таки в голове не укладывается…       Руфь застыла, уронив руки на колени. В первую секунду ей показалось, будто лопнул обруч, сдавливавший грудь все три дня, будто в душной комнате распахнули окно. Она едва удержала ликующее восклицание. Но в следующую минуту снова стал наползать страх. «Где он теперь? Скрылся ли насовсем? А вдруг… захочет явиться опять?»       Руфь заставила себя опомниться. Она слишком долго молчала, это могло показаться Эйлин странным.       — Надеюсь, Майклу это послужит уроком. Да и тебе. Не стоило приводить в дом бродягу.