Точная копия

Филадельфия       Боль убивала. Руфь знала, что не выдержит еще одного приступа, разрывающего изнутри, выжимающего из нее, кажется, всю кровь до последней капли. И откуда бралась новая? Изматывающая тошнота сжимала горло, от собственного крика свело лицо, ломило виски.       Руфь страстно желала, чтобы всё кончилось, но мысль о том, что настанет дальше, внушала такой ужас, что она точно останавливала себя и не пускала в мир упрямо рвущуюся из нее жизнь. Она не вынесет. Эта убийственная боль кончится, но что же настанет следом?       Черты ребенка определятся не сразу, и каждый день Руфь будет напряженно, затаив дыхание, всматриваться в личико.       Муж, конечно, долго будет едва замечать дитя. Но однажды и до него дойдет, а потом разлетится по окрестностям шепоток прислуги о том, что его сын или дочь не похожи на него. И не похожи на Руфь.       И этот хлыщ, покрытый слизью разврата, с упоением оскорбленного супруга бросит ей в лицо обвинение в неверности. Ей, самой добродетельной женщине в Филадельфии. Скоро о ней будут судачить, как об очередной девице, чья репутация погублена неосторожной запиской, как о хитрой и бесчестной женщине, которую общество сумело вывести на чистую воду. Что они могут знать…       — Нет, Руфь, держись, милая! Ты должна еще немного потерпеть! Слышишь, доктор Фрейзер говорит, что осталось чуть-чуть!       Эйлин протерла лицо Руфи большой губкой, стирая соль пота и слез. Руфь схватила руку сестры, уткнулась в ее узкую ладонь и беспомощно расплакалась. Эйлин погладила ее по растрепанным волосам.       Руфь и в преддверии родов не решилась рассказать ей то, что терзало последние девять месяцев. И уж тем более ни словом не обмолвилась Чарльзу, хотя тот, узнав, что жена в положении, стал к ней куда внимательнее и даже, судя по счетам, смог несколько ограничить себя в развлечениях и расходах. Что могло быть тягостнее, чем осознавать, что сейчас именно он обманывается, а она обманщица — тягостнее, чем вина и стыд перед человеком, которого презираешь?       И лишь маленький лучик надежды брезжил, лишь за хрупкую соломинку могла Руфь ухватиться в своем отчаянии — за мысль о том, что ей все же пришлось впустить Чарльза в спальню в тот самый день, когда она узнала от Эйлин, что Джонсон сбежал. Может, ребенок, которого она носила под сердцем, был зачат именно тогда — как следует, на брачном ложе, от законного мужа? Но она смогла узнать бы это лишь после родов, и то не сразу.       …Последний крик вывернул душу, Руфь откинулась на спину, задыхаясь и дрожа. Оглушенная, она не слышала радостных восклицаний Эйлин и, только когда комнату прорезал чужой звонкий вопль, вздрогнула. Вот и начало новых ее мучений.       — Все закончилось, Руфь, — заворковала Эйлин. — Вот, взгляни, какая красавица родилась! Какая крепышка! Щечки как яблочки! А волосики наши, фамильные, рыженькая! Она будет вылитая бабушка Бланш, помнишь ее портрет в молодости?       «Если так, — поняла Руфь, — никто никогда не узнает, от кого она». По спине пробежали мурашки. Все верно, но Руфь не узнает тоже.       Не сказать, чтобы с появлением ребенка жизнь Руфи сильно изменилась. Первые недели она никого не принимала, но ей, право, и не хотелось: она слишком устала. Девочкой занимались кормилица — хотя мама и Эйлин настаивали, что было бы лучше, если Руфь стала кормить сама — и нянька. Конечно, Руфь присматривала, как ухаживают за малышкой. Но все же каждый раз, когда она смотрела на дочь, то невольно чувствовала страх: не проступают ли черты того, кто мог быть ее настоящим отцом — насильника и вора? Только об этом Руфь и могла беспокоиться сейчас, а потому совсем ничего не чувствовала к самому ребенку. Имя девочке выбрали Чарльз и Эйлин: они почему-то посчитали, что она вырастет писаной красавицей, а значит, достойна носить лишь имя королевы цветов: Роза.       От прислуги Руфь знала, что Чарльз частенько заглядывает в детскую. И довольно скоро действительно застала его там: он стоял посреди комнаты, держал девочку на руках и улыбался ей невероятно глупо — Руфь и не предполагала, что он так умеет.       — Когда ты немножко подрастешь, моя принцесса, папочка купит тебе большую-большую куклу. Много кукол. И много платьев. Ты будешь самой счастливой девочкой во всей Филадельфии, моя маленькая Роза. А когда станешь взрослой, я выдам тебя за миллионера.       Только тут он заметил присутствие жены и подмигнул:       — Наша дочь отлично умеет слушать, Руфь. Тебе бы стоило поучиться.       Впервые за много месяцев Руфь ощутила горечь не от того, что ей, ни в чем не виноватой, все же грозили разоблачение и позор. О нет, сейчас ее лишь больно колола зависть, потому что Чарльз и Роза, молча уставившая на него большие зеленоватые глаза, видимо, образовали счастливый тандем, в котором не было места для жены и матери. Что, в конце концов, было совершенно несправедливо, ведь Чарльз мог вовсе не иметь к девочке никакого отношения. Это Руфь в страшных муках произвела ее на свет. И по крайней мере, за свои страдания она хотела получить то же, что и Эйлин получала от своих детей, и даже кухарка — от своей дочурки-замарашки. Дочь должна была любить ее больше, чем кого-либо еще.       — Дай мне ее, — потребовала Руфь, и Чарльз с легкой усмешкой подчинился. Девочка была плотной, в пеленках казалась совсем круглой, и все же Руфь не покидало ощущение, будто в руках что-то очень хрупкое. Роза изумленно ее рассматривала, потом вдруг улыбнулась. И Руфь невольно улыбнулась в ответ, с удивлением понимая, что давно не чувствовала себя так умиротворенно.       …Постепенно заботы о ребенке увлекли Руфь. Она, конечно, не собиралась забывать о сдержанности или баловать Розу. С этим отлично справлялись нянька, кормилица, Чарльз, Эйлин, не приезжавшая без подарка, и Элисон, которая теперь постоянно увязывалась за матерью, чтобы увидеть «маленькую кузину». Она охотно трясла перед Розой погремушкой, держала за ручку, а иногда привозила куклу и, стоя у кроватки, вела разговор за троих. Роза смеялась и тянулась к Элисон.       Руфи было все приятнее наблюдать за дочкой. Она гордилась, когда Розу хвалили. А когда Роза улыбалась ей, смотрела с бесконечной доверчивостью, обхватывала ручонками шею Руфи и прижималась лобиком, сердце вздрагивало и замирало. И Руфь с удивлением понимала, что, кажется, девочка в самом деле любит ее.       Так постепенно подступила зима. Декабрь выдался малоснежным и неожиданно солнечным; Руфь часто после завтрака ненадолго выходила в сад. Хоть солнце и висело низко, его свет лечил душу, голубое небо умиротворяло. Руфь как будто возвращалась к себе прежней, а омерзительные минуты в будуаре Эйлин казались тяжелым сном, который можно просто вычеркнуть из жизни.       Когда десятого декабря она, как обычно, спустилась в сад, то даже не сразу осознала, почему ей кажется знакомой мужская фигура, припавшая к решетке. Старое пальто с чужого плеча, воспаленные глаза, щетина — да, от обманчиво-кроткого ангела, летавшего по дому Эйлин, за это время ничего не осталось. В первое мгновение Руфь даже испугаться не успела, только изумилась: как это у него хватило наглости явиться прямо сюда?       Он поманил Руфь, но она подходить не спешила. Не лучше ли сейчас позвать на помощь, отпугнуть его? А потом… Если он снова явится, что делать тогда?       — Поди сюда! — крикнул он. — Или прикажешь сильнее рвать глотку?       Руфь нехотя, с опаской сделала несколько шагов к решетке; ей казалось, она приближается к крокодилу или ядовитой змее.       — Ты, кажется, меня не ждала, — Джонсон растянул рот в улыбке, обнажив желтые зубы. — Нехорошо. Я вот отлично помню, как мы тогда развлекались. А у меня, я слышал, дочка родилась?       — Дочь родилась у меня и моего мужа, — отрезала Руфь, глядя ему в глаза и стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя сама оперлась бы на решетку, если бы не боялась, что Джонсон ее схватит.       — Пока да, — согласился он мягко.       Руфь отшатнулась; ей точно плеснули в лицо ледяной водой. Она не сразу смогла спросить:       — Ч-что тебе нужно?       — Умница, сразу понимаешь, что спорить и угрожать бесполезно, — голос Джонсона стал прямо шелковым. — Мне нужно поправить здоровье, я тут побывал в переделке. Вынеси-ка мне к вечеру… Долларов двести. Ну или какую-нибудь побрякушку на ту же сумму. Видишь, какой я скромный? Другой бы тебя и тысячу слупил, но у меня совести не хватает грабить мать моего ребенка.       — Это не твой ребенок! — невольно воскликнула Руфь и осеклась, но было уже поздно. Глаза Джонсона задорно сверкнули:       — Значит, все-таки тысячу?       Руфь, кляня себя за вспышку гнева, постаралась ответить самым просительным тоном:       — Двести. Прости меня. Я могу дать тебе только двести долларов.       — Триста. Или двести и еще любая побрякушка, серьги, скажем, или колечко. Извини, но придется поучить тебя манерам. Вперед будешь следить за языком.       «Вперед?» Ужас в лице Руфи не укрылся, видимо, от внимания Джонсона.       — Неужели ты думала, что сможешь откупиться от меня? Нет, милочка, мы теперь надолго связаны. Но ты, пожалуй, уже замерзла; иди. В семь часов жду тебя здесь же. И без фокусов.       Руфь стала отступать, еще не веря, что он отпускает ее. Смогла не пуститься бегом, спокойно войти, миновать горничную, натиравшую паркет. Могла ли она видеть Джонсона в окно? «О Господи, Боже мой!»       У себя Руфь рухнула в кресло и сжала виски. Некуда бежать, некого просить о помощи! Кому она смогла бы рассказать о своем унижении? Как жила бы, понимая, что о нем знает еще кто-то, кроме Джонсона и ее самой? И сколько же этот кошмар будет продолжаться, неужели ей не отделаться от него?       «Если бы он сгинул… Куда-то сгинул… При его образе жизни…» Да, при его образе жизни это было вполне возможно. «Может быть, я действительно больше не увижу его. А пока придется кинуть подачку. Никакого иного выхода нет».