Ближе ко мне

      Гордо пережив невыносимую лихорадку, как при гнойной ангине, что настигла Катю на следующее утро, когда она не смогла встать от невыразимой слабости и даже забрать завтрак, пару раз провалившись в горячечный бред, девушка постепенно начала осваиваться. Оказалось, днем все межкомнатные рации включались, создалось ощущение общежития: кто-то кряхтел и стонал от температуры, кто-то похрапывал, не проснувшись на завтрак, кто-то уже бодро обсуждал службу, оказавшись бывшими боевыми товарищами. — Чего замолчала, — спросили из-за стекла справа, — Ты жива ещё, моя старушка?       Катя тяжело повернула голову на звук, но, к своему огорчению, уткнулась носом в штору. — Жива, а ты? — шепотом ответила Катя — в горле пересохло от температуры.       Из-за шторы послышались хлопки, будто кто-то грубо осматривал карманы, и сосредоточенное комичное пыхтение. — Руки-ноги на месте, вроде бы да, — хихикнул мужской голос. — Там на завтрак каша, встань, поешь.       Катя что-то хотела возразить, но сил не хватило. Тело опять охватил озноб, и девушка, тихо заскулив, попыталась натянуть на себя одеяло. Ей казалось — если ее сейчас сбросить в Черное море, оно высохнет — кожа горела. — Слушай, а ты может, штору отодвинешь? А то я со стенами разговаривать не умею, только горох кидать, — парень за стеклом вновь усмехнулся.       Екатерина даже разозлилась на невольного собеседника: его как будто вообще не затронула Коричневая Чума — вон как выделывается. Еще ночью то тут, то там вспыхивали тонкие лучи света сквозь плотные шторы — врачи заходили к тем, чья температура поднималась выше задуманного максимума. Кате казалось, что она даже слышала ночью эти протяжные болезненные стоны. Их будто всех ночью постирали и отжали какие-то невероятно сильные люди: так потно, мокро и поломано девушка не чувствовала себя только… да никогда.       Собрав последние силы, она резко дернула тяжелую шершавую штору в сторону и взвизгнула от ужаса, отшатнувшись: прямо перед ней, нос к носу через стекло лежал парень. Лицо его покрывали ужасающие черно-коричневые пятна, только улыбку во все лицо не затронуло, но от того она показалась Кате ужасным оскалом. К тому же, не давая Кате шансов на спокойный вдох, матрас под ней предательски заскользил по панцирной кровати, и отскочившая на край девушка, с громким и возмущенным: «Нет-нет-нет!» свалилась на ледяной пол.       Включился общий свет. Чтобы еще что-то не произошло, Катя замерла, надеясь хоть немного вернуть себе сил. В дневном свете лампочек она заметила яркие пятна и на своих руках. Обессилев, она уткнулась носом в упавшую подушку и на какой-то невразумительной гласной тихо завыла. Озноб перешел в какую-то невыносимую боль в позвоночнике, и она не могла встать, так и разложившись на холодном полу и подушке. — Что произошло? — прозвучал голос с другой стороны.       Катя повернула голову и попробовала взглянуть из-за подушки — за стеклом в общем коридоре стоял мужчина-ученый в очках. Вид у него был суровый и напряженный, под глазами пролегли синяки. В руках он держал кружку, видно было, что он ни на секунду не ложился в эту ночь, и кажется, впервые решил сделать перерыв на горячий напиток. — Товарищ ученый, вместо мячика, упала Таня. Но может и не Таня, и не в речку. Но вот, лежит, — радостно отрапортовался сосед. — И как, хорошо лежится? — ученый хоть и улыбнулся краем губ на странную шутку, но в голосе его скользнул холодок.       Катя опустила лицо обратно в подушку, сжимая подрагивающие пальцы в кулак и поднимая большой палец, так, чтобы ученый увидел. Тот лишь усмехнулся, сделал громкий глоток из кружки. — Все нормально, Дима, — крикнул ученый куда-то вглубь коридора. — Привыкают, что они чумные леопарды. — Лепёрды, — хрюкнул парень из соседнего бокса.       Катя зажмурилась и тихо захихикала. Подушка скрыла и эту звуковую волну.