Ближе ко мне

      Через неделю Катя перезнакомилась со всеми добровольцами. Справа от её бокса, жил шутник-Серёжа. Серёжа умел сделать шутку из всего, что услышит или увидит, иногда совершенно странную, но оттого еще более смешную. При этом он, как показалось девушке, взял над ней опекунство: каждое утро начиналось с совместной зарядки, шума о том, что водные процедуры — залог здоровья, а обед нужно доедать, а иначе муж будет некрасивым. Слева палата пока пустовала — говорили, что должен был прибыть еще один доброволец. Остальных вдоль по коридору — Олегов, Владленов, Саш, Викторов и так далее ей не составило труда запомнить: всего 20 человек, включая её.       Людей в коридоре тоже пришлось запомнить. Уставшего ученого в очках звали Харитон Радеонович или профессор Захаров, а вечно печального и переживающего — Дмитрий Сергеевич или профессор Сеченов. Катя что-то слышала об этих фамилиях, но возможно была слишком далека от науки, чтобы знать их наизусть. Захаров был молчалив, но иногда мог по-отечески поумничать, отчитать за поздний отбой или принести книгу почитать, видно, что хоть он и увлечен и занят, оставлять мирную жизнь даже в эпидемию ему не хотелось. Сеченов же, наоборот, перемещался часто бегом, постоянно спрашивал о самочувствии, включался в каждого добровольца, и даже когда он присутствовал на заборе анализов, говорил с таким виноватым видом, будто сам придумал эту чертову чуму: «Ещё немного потерпите ребятки, скоро мы все закончим».       Дни были похожи один на другой: подъем, завтрак, анализы, тесты, свободное время до отбоя. Добровольцы уже успели сыграть в крокодила пару раз, в пантомимы, кто умел — рубились в воображаемые шахматы, шашки, морской бой. В какой-то момент даже горлопанили песни, совсем очумев в своих стеклянных клетках.       От того, что не было привычной нагрузки, Катя не могла уложить себя спать ночью, и утром вскакивала чуть ли не за два часа до завтрака. Вот и в начале второй недели в добровольцах, медсестру, раздающую завтрак, она встретила улыбкой. На перекошенном от коричневых пятен лице улыбка казалась пугающей, но медсестре было не привыкать. — А там опять булка с маслом, да? — Катя с любопытством наклонила голову. — Чай, каша, два яйца, булка с маслом, да, — спокойно ответила медсестра. — А можете мне булку не давать, а Сереже. Он вон какой большой, а я все равно такое не ем. Зачем продукты переводить? — А чего это ты масло не ешь? — раздался голос Сергея, как оказывается, Нечаева (Катя еще подумала, какая говорящая у него фамилия), который уже проснулся, но еще не показывался из зоны душа. — Коровы старались, прыгали, а ты не ценишь труд простой советской животины. — Вот когда эта корова мне свой партийный билет покажет, я соглашусь. А пока балерины масло не едят, ни советских коров, ни каких либо других, — очень серьезно ответила Катя. — А ты у нас балерина, значит, — крякнул Сережа, задумался на пару секунду, скрестил руки внизу живота, перекрестил ноги и очень неловко мурлыкая мелодию танца маленьких лебедей выплыл из-за шторки душа. — Не каркай! — гаркнул на Сережу кто-то из соседей. — Ещё и «Лебединого озера» на нашу душу не хватало.       Коридор захихикал и постепенно заразительный хохот пронесся, разлетаясь по зданию. Сеченов, в эту секунду в очередной раз проверял микстуру из центрифуги под микроскопом и замер. «Пока русские смеются, немцы плачут, Дим, работай», — выдернул он себя из секундного замедления и громко крикнул: — Тоша, распространение замедлилось, добавляй больше в 4 цепочку!       Захаров послушно выполнил указание, хмыкнув. — Бьюсь об заклад, еще один прокат центрифуги, и мы остановим эффект домино! Бей гидру! — воодушевленно ответил он, поправляя очки.       Посмеявшись, Катя вздохнула, чувствуя, как у нее раскраснелись щеки от хохота, и, стараясь вновь не загоготать, обратилась к медсестре: — Покормите эту несчастную крякву булкой с маслом, а я уж кашку, яички. — Я, вообще-то, селезень! — обидчиво поправил парень.       Так и случилось — Нечаеву досталось на одну булку больше, и тот, на самом деле, кажется, был этим доволен. Не то, чтобы добровольцы голодали, но от тотального ничегонеделания у мужчин гулял аппетит — хотелось хоть чем-то себя занять. Сережа и Катя сидели, прижавшись к стеклянной стене, почти не разговаривая, лишь изредка вздыхая от горячего чая или каши. Сережа не выдержал первым. — Так ты балерина. Настоящая? — Угу, — неопределенно ответила Катя, осторожно очищая яйцо от скорлупы. — А фамилия у тебя какая? — не унимался Нечаев. — Не такая, как у тебя, — Катя сняла очередной кусочек скорлупы. — Это пока, — усмехнулся парень. — Дурак, — парировала девушка, наконец-то обдувая очищенное яйцо.       На несколько секунд воцарилось молчание. Катя с упоением жевала то, что мама категорически запрещала есть в детстве, мол, ты у меня девочка аллергичная, ни белок, ни желток нельзя. А сейчас какая разница, мамуль? Один черт, вся как лепёрд. — И это ты в шпагат можешь? — Очередной вопрос вырвался из Сережи, словно воздушный змей из рук ребенка. — Почему все всегда спрашивают шпагат? — фыркнула девушка. — Есть миллионы сложных элементов, арабески, аттитюды, одни прыжки и вращения. Их запомнить, как называются — проблема, а показать, так вообще. — Просто признай, что соврала, — чуть заскучавши, ответил парень. — Я пойму.       Катя невозмутимо встала с кровати, на которой завтракала, и под удивленный взгляд Сережи медленно начала исчезать за кроватью, пока вновь не выпрямилась, невозмутимо взяла второе яйцо и начала его чистить, только уже сидя в идеально ровном продольном шпагате. Парень присвистнул. — Надо будет потренироваться, а то я уже две недели теряю форму. Так стул заменил Кате станок, в пуантах она не нуждалась, а зеркалом выступали удивленные и заинтересованные глаза других добровольцев. Именно тогда, пока девушка распрыгивалась у стола, чтобы хоть немного разогреть ноги, она получила свое неизменное прозвище от Серёжи: «Попрыгунья стрекоза»