Ближе ко мне

      Харитон Радеонович сонно поднял голову. Шея затекла от недолгого сна в неудобной позе. Кажется, он собирался дойти до коек, но сел дописать какую-то внеочередную бюрократическую волокиту, но проиграл борьбу со сном. Он протер очки краем халата и осторожно поместил их на переносицу. Ученый предположил, что проспал не больше получаса, тем не менее, его больше не клонило в сон, как раньше — суточные смены брали свое. Удивительно, что никто из суровых охранников не разбудил его.       Захаров встал с неудобного стула, размял затекшую спину и вновь пару раз моргнул, чтобы снять сонное наваждение. Он поспешил в лабораторию, чтобы сменить своего коллегу и друга, дать ему пару часов отдохнуть.       Дмитрий Сергеевич в очередной раз метался от своих записей к микроскопу, вновь наблюдал и вновь записывал. Защитный костюм поскрипывал, но он, скорее, был формальностью — лаборатория была чиста. — Дима, — окликнул его Захаров.       Сеченов нервно дернулся, отвлекаясь от потока собственных мыслей, и выпрямился. Человек за наблюдательным окном тоже дернулся, но вновь выпрямился и остался стоять на своем пункте. — Иди, отдохни пару часов, — чуть тише продолжил Захаров. — Я продолжу работу. — Я пока на ногах… — отозвался Сеченов.       Харитон покачал головой, не соглашаясь с псевдо-бодрым голосом коллеги, и тяжело вздохнул. Он понимал, придется уговаривать ещё некоторое время. — Ты будешь куда более полезным, если выспишься, не будешь задремывать на каждом шагу. Иди, иди, — отмахнулся Захаров.       Дмитрий отошел от стола, снял защитный костюм и халат. Он раздевался медленно, тяжело — руки от работы сутками не слушались. Ученый, кажется, спал за эту неделю не больше семи часов, и то, урывками, за столом, пока центрифуга делала бесконечные быстрые обороты. Возможно, Захаров был прав, ему надо выспаться, быть может, так, как Менделееву, во сне ему придет ответ, такой желанный и нужный сейчас.       Захаров небольшим движением руки подсказал Диме подойти к себе перед сном и, дождавшись, пока агент за дверью отвернется, крепко обнял его за плечи и тихим шепотом заговорил: — Мы это придумали, мы и решим, отдохни. Ты нужен здесь в здравом уме, поэтому выспись, потом поработаем вместе.       Харитон несколько раз тепло похлопал по спине ученого, поддерживая нелегкое решение, и некоторое время удерживая товарища в объятиях. Сеченов тяжело вздохнул в чужое плечо и медленно кивнул.       Захаров сменил товарища за столом. За долгое время их сотрудничества он научился понимать почерк Дмитрия Сергеевича, его заумные и иногда короткие подписи, бесконечные вопросы, которые ученый задавал сам себе на полях листов.       Когда они закончат — все это придется оформлять в печатный текст, на подпись верхушке, тоже, по сути, гидре, только правительственной.       Вновь зажужжала центрифуга. Захаров повторял то, что ранее делал Дима, чтобы поймать его поток мыслей. За время своей работы, Харитон не сильно продвинулся, лишь малой частью проверив предположения Сеченова и выдвинув свои. Какие-то из идей его предшественника за рабочим столом казались рабочими, и он приступил к проверке и их.       Чего-то не хватало. Захаров отвлекся от микроскопа и взглянул на старые часы на стене. Времени? Но он не так ограничен моральными принципами, как Дима. Погибнут эти 19 испытуемых, они наберут ещё. Мир уже потерял бесконечное количество людей, и два десятка не станут такой потерей. Понимает ли это Сеченов? Возможно, возможно, что его трепетное отношение к испытуемым — лишь социально-приемлемая маска, выстроенная чувством вины за создание «Реверсанта». Ничего больше.       Захаров глубоко задумался о том, почему он не ощущает какой-либо мотивации. Когда он предложил «Реверсант», его гнало только ученое любопытство. Сейчас же создание антидота скорее раздражало его, нежели подогревало интерес. Какой смысл создавать универсальное чудо, чтобы тут же его опровергнуть? Это не соответствует логике оружия, и он больше, чем уверен, что немцы, создавая радиоактивную бомбу, не думали о том, как будут искоренять её последствия. Верхушка, которая боялась за свои жизни, тоже мало мотивировала ученого. Он никогда не был тем, кто бы умер с фразой «За Сталина!», скорее, за науку, за правду.       Харитон Радеонович перевел взгляд на герметичные колбы с опытным количеством «Реверсанта». Вполне достаточно, чтобы заразиться. Они с Димой касались этих склянок только в полной защите, и когда были уверены в новом варианте вакцины. Никто не поверит, если он случайно разобьет одну или заберет с собой в красную зону — это моментально заметят.       Но план зародился почти сразу. Он потратил примерно еще час, чтобы проверить оставшиеся теории, записал новые результаты. После — обратился к шкафу с витаминными образцами, несколько секунд подумал и методично начал собирать по небольшим кружкам витамины. Испытуемые уже неделю не получают прямого солнечного света, недостаток витамина D может негативно сказаться на них — легенда не из подозрительных. Тем более, уровень витамина D никак не повлияет на Коричневую Чуму. Разве только сам Сеченов забеспокоится такому неожиданному человеколюбию со стороны товарища.       Захаров, закончив сборы, дал знак рукой охраннику. Тот отпер дверь. — Я направляюсь в карантинную зону, сейчас надену костюм.       Человек на посту был слишком вымотан стоянием, что не задал лишних вопросов. Да и на самом деле, ему было глубоко плевать на ученых и их капризы. Не хочет передавать лекарства через стерильные блоки, хочет зайти к каждому — пускай. Он выполняет свою работу — пусть будет так.       Зараженная добровольческая группа, с лёгкой руки Сергея Нечаева, «лепёрды», была крайне удивлена визиту врача. Почти десять дней они взаимодействовали с другими через стекло и отвыкли от личного контакта. Захаров, для пущей убедительности, прихватил с собой пару книг и газет, почувствовав себя при этом продавщицей в поезде. Никто, ни агенты, ни испытуемые, не заметили не закрытого до конца костюма. — Зачем ты это сделал? — вопрошал уже вечером через стекло Сеченов, пока Захаров томно разгружал оборудование в своем новом кабинете в красной карантинной зоне. — Я же понимаю, что это не случайность! — Случайность, роковая случайность, — ответил спокойно Захаров, ставя на стол новенькую, блестящую центрифугу. — Теперь и у тебя, и у меня есть пространство для полета мысли. Будем обмениваться данными каждые два-три часа. Мусю жалко. — Что? — непонимающе уточнил ученый за стеклом. — Мусю, мою кошку. Её сюда нельзя — вакцину для животных мы ещё не придумали.       Сеченов тяжело вздохнул, потирая устало глаза. Выходка его младшего товарища больно ударила под колени. Теперь, казалось, у них ещё меньше времени, а отсутствие под боком Захарова напрягало и пугало одновременно. — Будет тебе кошка, главное, не… не первым, в общем, — наконец проговорил Сеченов. — Дурак.       Захаров пожал плечами. Дурак так дурак. Зато, зная себя и Диму, работа сейчас пойдет куда слаженнее и быстрее. Харитон Радеонович не боится смерти или вирусов, один из них он уже успел победить, но теперь интереснее чувствовать эту гидру в себе, важно чувствовать волнение товарища за свою жизнь.       С этого дня добровольцы могли наблюдать, словно на открытой кухне, как за их здоровье и будущее борется ученый, такой же, как они — в крапинку.