Ближе ко мне

— Даже не пробуй повторить, ты дуб дубовый, — отозвалась Катя, осторожно укладываясь на собственные ноги в «складочке». — Растяжка — не мужское занятие.       Сергей за стеклом недовольно вздохнул, упрямо пытаясь достичь руками хотя бы кончиков своих пальцев. Девушка была права — растяжка — дело не мужское, далекое, а гимнастика в школе была лет десять назад и сменилась легкой атлетикой. Да и на войне возможность разъехаться в шпагат или сделать мостики никогда не пригождалась. А вот преодолеть 5 километров за три минуты — еще как. — Зато как балетные прыгают и вращают — это нечто, — подбодрила Катя, чем могла. — Вот если мы, — Сережа крякнул от напряжения. — Полежали три минуты вниз головой, а потом держали равновесие, я бы тебя уделал. — Надейся! — фыркнула в ответ Катя. — У нас нет такого запаса скипидара, чтобы лечить ваши надорванные спины, — прокомментировал Захаров.       Он редко включался в разговоры подопытной группы, чаще предпочитая отключаться от общего шума и наслаждаться тишиной и гулом аппаратов. Харитон Радеонович вообще не любил разговоры, может потому и выбрал своей специализацией нейрохирургию. Операцию сделал и забыл. Или вообще лабораторные исследования — не с бактериями же и палочками ему разговаривать. В его комнате была большая штора, отделявшая его от медицинского коридора, и в целом он предпочитал проводить время за ней. Сегодня он, изменив своему обычаю, распахнул тяжелую ткань, будто бы чего-то ждал. — Я с вами вниз головой! — отозвались из соседнего бокса. — И я! — поддержали еще несколько голосов.       Захаров буркнул: «Дети», и вернулся к своей работе. Скорее всего, все испытуемые столкнутся с тем, что их вестибулярный аппарат пострадал от Чумы, и главное, чтобы мутации не произошло, и их мозг не был полон аневризм — а иначе после таких экспериментов было бы в пору вызывать труповозку. Ученый осторожно поместил новый препарат под микроскоп, чтобы вновь удостовериться в своей правоте, записал пару коротких заметок, которые поместил в стерильный бокс с запиской: «Для проф. Сеч.», и вновь запустил центрифугу, чтобы сделать большую порцию препарата.       Испытуемые, отсчитав до трех, повисли на своих кроватях головой вниз. Катя хитро улыбалась — она знала, как вернуть свой мозг в нормальное состояние. Все танцоры знают: если кружится голова, нужно мелко и быстро прыгать, удерживая точку — тогда головокружение пройдет максимально быстро. Ровно по этой же причине в больших хореографиях множественные вращения сменялись серией быстрых и мелких прыжков.       В коридоре что-то изменилось. Испытуемые, вися головой вниз, провожали взглядом лаборанта в защитном костюме. На его руках развалилась огромная белая кошка. Она лежала, полная спесивого отвращения к происходящему, вальяжно развалив свое белое пушистое огромное тело по чужим рукам. Захаров оживился, подойдя к стеклу. — Мусенька, солнышко мое!       Кошка медленно повернула голову к хозяину, подав громкий и вопросительный голос. Она заметно воодушевилась и постаралась встать на лапы в чужих руках. — Дмитрий Сергеевич сказал, что Муся Харитоновна должна проведать своего хозяина, — заявил лаборант.       Захаров его не слушал, он задавал кошке вопросы и, кажется, по её интонации понимал, ответы. Он озадаченно тёр подбородок, кивал, всматривался в свою любимицу. Катя, наблюдая эту картину вниз головой, улыбнулась. Завести домашнего питомца девушке так и не повезло — сначала она дни проводила в школе, а мама — на работе, потом грянула война. Собак недолюбливала Катя, мама была против кота, потому что от них много шерсти, а рыбки в качестве домашнего питомца хоть и были в определенном ходу в Советском Союзе, но совершенно не походили на хороших друзей детства.       Кошку унесли. Харитон Радеонович проводил её печальным и извиняющимся взглядом. Муся Харитоновна была вынуждена коротать свое время в лаборатории с Димой, что явно не было ей на руку — она привыкла жить в квартире, есть вдоволь и получать всю любовь и заботу. Захаров, зная Диму, подозревал, что тот бы забывал её кормить, если бы не ответственные лаборанты. Вместе с Мусей ученый передал и свои новые записи, а после, вновь отключился от шума коридора — без пяти минут космонавты-добровольцы, приняв вертикальное положение, начали один за другим терять равновесие.       Захаров со спокойствием и умиротворением достал новый препарат и набрал его в шприц. За эти дни он уже несколько раз пробовал новую вакцину на себе, но та не выдерживала силу «Реверсанта». Теперь, проверив несколько раз, он смог добить одну из голов гидры — ту самую, что отвечала за распространение. Сами добровольцы держались друг от друга подальше, чтобы не допустить перекрестного заражения и не упасть замертво, теперь же, спустя несколько десятков экспериментов, Харитон был уверен — больше одиночные блоки не понадобятся.       Он ввел вакцину себе. Какой ученый не познает мир через свои ощущения? Какой глупец откажется от эмпирического опыта? Как и ожидал Захаров, никакого явного изменения он не почувствовал, кроме загоревшегося азарта. Или он зайдет в блок и упадет замертво, или они оба выживут. Из своей лаборатории он захватил хлад.пакет — как раз увидел, что один из добровольцев не удержал равновесие и не успел сгруппироваться, значит, больно ударил локоть.       Захаров вышел из своего блока в красный коридор. Именно по нему водили зараженных на тестовые испытания, потому, в свободное время, он пустовал. В дальнейшем он должен был перейти в общую зону отдыха, но пока та была закрыта за ненадобностью. Он подошел к двери в блок. — Захаров! — Я все проверил несколько раз, — спокойно перебил ученый подоспевшего и в меру разъяренного Сеченова.       Харитон Радеонович понимал — чтобы войти в красную зону, Диме нужно потратить минут десять, а учитывая его волнение, пятнадцать, чтобы надеть защитный костюм. Успокоить его словами в этот раз не получится. — Ты мог ошибиться, не форсируй события! — громко говорил Сеченов, постепенно одеваясь в громоздкий костюм.       Красный коридор и внешний, чистый, тоже разделяло стекло. Сам этаж напоминал стеклянный лабиринт, и если бы не пометки на полу, то в нем легко было бы заблудиться.       Доброволец не сразу понял, что произошло. К нему зашел ученый, осмотрел локоть и приложил лёд. Только тогда, когда в помещение ворвался другой, в полном обвесе, до него дошло — уже больше трех минут он сидит рядом с другим зараженным. И ничего не происходит. — А я говорил, — самодовольно заверил Захаров. — Поставим производство вакцин, в ночь уколем группу. И завтра на завтрак всех в общий зал.       Так и произошло, в следующее утро добровольческая группа получила небольшую свободу к перемещению и теперь обедала и играла вместе, а не через стекло. Захаров приходил только к обеду — в его комнату выделили персональный чайник, чтобы он не отвлекался на излишне долгое перемещение. Блоки теперь напоминали комнаты в санатории или в больнице, только добровольцы все еще побаивались ходить друг к другу в гости. Кате больше не приходилось уговаривать медсестру — они успешно создали с Сережей тандем, и теперь хлеб, масло и булки доставались мужчине, а вафли девушке. Все было хорошо. Только Сеченов еще пару дней смотрел на своего коллегу суровым воспитательным взглядом, разделяя его с кошкой, но Захарову, казалось, до этих глаз было все равно.