Ближе ко мне

      В коридоре приглушенно горели лампы. По расписанию значился отбой, но лаборанты и охранники не собирались отправляться на заслуженный отдых. Подозревая вражескую диверсию, по ночам коридоры патрулировались с двойным усилием. Подлости ждали как и от американцев, так и от самой болезни, которая могла мутировать после введения новой вакцины и выкосить первую добровольческую группу, как цыплят прожорливая ночная лисица.       Из-за плотного полога ткани блока Харитона Захарова пробивались яркие лучи электрического света. Заправившись почти литром крепкого кофе, учёный намеревался проработать до восхода, опьяненный внезапным прорывом. Более того, со дня на день должны были доставить нового испытуемого. По словам полевых врачей, побывавший в обречённом тлеющем Берлине и в нескольких «лагерях смерти» — карантинных батальонах, которые оставались в маленьких деревнях и погибли вместе с жителями, разведчик оставался полностью здоров и ни разу не переболел Коричневой чумой.       После сегодняшней истерики Муравьевой-старшей Захарову хотелось как можно быстрее забыться в усердной работе. Вирусы не истерили, не падали в припадках и добровольно жрали яд, не желая умирать. Учёного такое положение дел устраивало. Катя нервно ворочалась на своей кровати. Даже после разговора с мамой, где обе проплакали не по одному платку слез, ей было не спокойно. Сколько эмоций пережила её мать, когда Катя не вернулась? Чего ей стоило понять, где она и под чьим именем пришла на испытания. В груди виновато царапалась совесть, не давая уснуть.       Наверное, каждый советский ребёнок знает, что такое: «огорчить маму». «Огорчить маму» — это больнее бляшки офицерского ремня и обидней выкрученных ушей. Это самый страшный поступок. И теперь Катя, за эту неделю уже привыкшая, что ей 18 лет, вновь почувствовала себя провинившимся ребёнком, не знающим, как искупить мамины слезы, как обнять её и успокоить.       Кнопка микрофона со стороны Серёжи щёлкнула и колонка тихо зашуршала в почти полной тишине. Катя вздрогнула и повернулась, чуть подвинув штору. Вечно довольное лицо парня в приглушенно ночном свете почти неугадывалось, только глаза и зубы отливали влажным бликом. — Не спишь? — уточнил чёрный, точнее, коричневый Лавелас.       У девушки не хватило сил, чтобы огрызнуться или отшутиться, и она сонно кивнула. — Температура, наверно, поднялась. Ты лицом к стеклу прижмись, а я измерю.       Катя ни секунды не задумалась, осторожно прижалась лбом к ледяному стеклу — день высосал из неё все соки, она совершенно не могла обдумывать то, что ей говорят. Сознания хватало только на то, чтобы послушно исполнять приказы, потому что послушание в этой стране — залог долгой и счастливой жизни.       Поцелуй прозвучал комично звонко. Катя встрепенулась, так же хлестко ударив ладошкой по стеклу. -- Дурак! — возмутилась она, покраснев до кончиков ушей. — Не переживай, это стекло целованное, а тебя я даже пальцем не тронул. Как была нецелованная, так и осталась, — поспешил откреститься от своих действий парень. — А может целованная, — надулась Катя. — С такой мамой? — Серёжа хихикнул. — Пой, птичка, пой!       Девушка нахмурила брови, глядя на парня прищурено-зло, и в какой-то момент высунула язык. Этот детский жест развеселил Сережу, он разулыбался еще шире, устало опускаясь на подушку. Катя была бесконечно уверена, что именно так выглядят влюбленные мальчики — бесконечно глупые, смешливые.       Сережа казался большим плюшевым мишкой, которого продают в центральном детском магазине Москвы, того самого, в половину больше роста своего будущего обладателя. Катя несколько раз умещалась у парня под боком в общей комнате: было удобно читать, прислонившись к горячей руке. Екатерина была из тех самых мерзлявых людей, что спят даже самым жарким летом под двумя пуховыми одеялами. Да и сам Сережа был не против, что она в наглую использует его тепловые ресурсы. Кажется, он и сам был рад тому, что девушка находит повод с ним поговорить, и ему не приходится ломать голову. Сам парень фантазией, конечно, обделен не был, но его мальчишеские выходки не всегда поддерживались. Вот, вчера, он катал Катю на спине. Он не проиграл это желание в карты, и даже не проспорил. Просто предложил, и Катя, как заправской наездник, сидела у него на загривке, указывая путь. За это двоим сделали выговор за шумное поведение. — Знаешь, если бы я знал сказки, я бы тебе сейчас рассказал, — неожиданно выдохнул Нечаев. — Про молодильные яблоки, избушку и всякое прочее. — А расскажи, что знаешь, — Катя моментально забыла про обиду, уютнее укрываясь колючим одеялом и поджимая ноги.       Парень задумчиво замычал. Раздался звонкий стук в коридорное стекло. Дмитрий Сергеевич собственной персоной погрозил Кате и Сереже пальцем и показал на часы, но к микрофону не подключился. Добровольцы узнали его даже в этом защитном костюме. Время было позднее, объект был режимным, а больные для успешного восстановления должны были спать как минимум по 8 часов. К блоку Захарова тот даже не повернулся, лишь бросил короткий строгий взгляд через плечо. — Кажись, поссорились, — прошептал Сережа. — Не думаю, — тихо пробормотала Катя в ответ. — Дмитрий Сергеевич переживательный очень… — Переживательный, — хмыкнул парень. — Да, а когда твой товарищ смертельно заболевает — это страшно. Переживать за неизвестных людей — это одно, а за близкого товарища — это совсем другое. — Ещё одного добровольца привезли, — перебил Сережа возникшую задумчивую тишину. — Но ты права. Одно дело, знать, что люди умирают. Другое — видеть это своими глазами.       Доброволец в коридоре был высокий и сухой, как и, наверно, все мужчины военного времени. На нем была советская капитанская форма, свежая, почти с иголочки. Светлые, видимо, когда-то русые волосы, выгорели под солнцем. Глубокий шрам на его щеке в ночном свете казался зияющей пропастью. — Отвык я от бледнолицых, — хихкнул Сережа. — Думаешь, он не заражен? — уточнила Катя, ёжась от внешнего вида мужчины.       Он был немногим старше Сережи, но казался очень взрослым, строгим и суровым. У такого не побалуешь. Немцы были бы рады переманить себе такого — смотришь и уже нервничаешь. Видно, что война высосала из него все, что могла, оставив суровую машину. В глубине души девушка надеялась, что здесь, в карантине, он сможет хоть немного отдохнуть — так было жалко этот суровый, задумчивый взгляд. — Если бы он не был заражен, он бы сюда не попал. Скорее, единственный выживший, — задумчиво отметил Сережа. — Я не вижу на нем отметин от Чумы, — заметила Катя.       За это время они успели переболеть Коричневой Чумой уже раз пять, и каждый раз, когда сходили ужасающие пятна воспалений, на коже оставались небольшие пустулы, что со временем затягивались, и складывалось ощущение, будто их привили от оспы по всему телу, но и это потом проходило. На новом человеке не было и следа от Чумы — только царапины и шрамы, свидетельствующее о его долгом военном пути. — Как ты думаешь, как его зовут? — Катя любопытно прищурилась и вглядывалась в нового испытуемого. — Вольфганг, — моментально отозвался Сережа. — Морда у него немецкая. — Если бы он был немцем, его бы в наручниках привели, — заметила Катя. — А если разведчик? — резонно отметил Сережа. — Германия сгорела в огне чумы, немецким разведчиком он точно быть не может. А вот нашим разведчиком — вполне. Посмотри, стоит, молчит, глазами бегает — изучает обстановку. — Я бы тоже хотел в разведку, — мечтательно протянул Сережа. — Тебя не возьмут, у тебя рожа на татарина похожа! — моментально среагировала Катя. — От чукчи слышу, — отфыркнулся Сережа. — Сама вон, тумба-юмба. — Ну берегись, Нечаев, я тебе за завтраком ухи твои откручу!       В стекло вновь настойчиво постучали. Катя и Сережа испуганно нырнули под одеяло, словно пионеры, пойманные вожатым после отбоя, и тихо захихикали.       Новый доброволец покачал головой и незаметно тепло улыбнулся. Он отвык от мирной жизни, от того, что люди могут дурачиться, от тишины и спокойствия. Вспомнил, что когда-то, совсем недавно, только выпускался из института. Ему показалось, что прошла целая вечность. День под разрывами «Фау» можно было считать за неделю. — Товарищ Сеченов, спорю, мы погуляем на их свадьбе, — шепотом сказал он, кивая в сторону блоков Сережи и Кати. — Давно я не видел таких счастливых глаз.