Ближе ко мне

      Катя с интересом подглядывала за новым соседом через стекло, питаемая детским интересом и природной женской любопытностью. За ту неделю, что капитан Кузнецов провел рядом с ними, у него ни разу не поднялась температура. Лицо его оставалось бледно-белым, немного заветренным, но чистым. Дядя Саша всегда приходил на завтрак чуть с опозданием, но всегда гладко выбритый. Большую часть времени он проводил в своей комнате, отсыпаясь, и почти ни с кем не общался.       Ещё Катя заметила, что его чаще других уводят в комнату для анализов и в свободное время, пока он не спит, ставят капельницу. Сильно прищурившись, она разглядела надпись «натрия хлорид» на одной из стеклянных бутылочек. В школе девушка была круглой отличницей, поэтому знала не только то, что это формула обычной соли, но и физраствор, которым замещают потерю крови. — Маринуют нашего капитана, — как-то усмехнулся Серёжа.       Катя так и не поняла, он серьезно считал, что капитана накачивают солененькой водой, или просто шутил. Но было понятно одно — Кузнецов не обычный пациент. — Мне кажется, на нем были первые испытания вакцины, — предположила Катя. — Или, поскольку он работал в разведке под прикрытием, немцы успели ввести малому количеству людей антидот. — Нет, это странно, — посерьезнел за стеклом Серёжа (они все еще не решались ходить друг к другу в гости.) — Тогда бы их правящая верхушка жива была. Или таких было бы много. А Капитан у нас один. — Так может он и был в испытательной группе, но немцы не проконтролировали мутацию вируса. И спаслись только 5 или 10 человек, — не унималась Катя. — Немцы и не контролировать? Сразу видно, что ты ни одного фрица в глаза не видела. У них все под расчет, — выдохнул парень, почесав макушку. — Не выдержали позора и выкосили свою нацию, вот что было. А вместе с ней часть Союза и почти всю Европу. Зачем только в школе немецкий учил…       Девушка хихикнула, задумавшись. И вправду, зачем в школе они так упорно учили немецкий, французский, если от этих языков остались только книги, и то их было опасно брать в руки. От мысли, что целые народы с их историей были сожраны Коричневой Чумой, Катя поежилась, словно от холодного ветра. — И много выучил? — Катя отвернулась от блока Кузнецова и вопросительно взглянула на Нечаева.       Сережа громко откашлялся, выпятил грудь и задрал нос, то ли пытаясь изобразить солдатскую стойку, то ли выпячиваясь, как гордый индюк. — Итак. Внимание, — проговорил он голосом ведущего новостной программы. — Сейчас будет произведена презентация моих знаний немецкого за все годы обучения в школе.       Повисла пауза. Катя с жадным вниманием вглядывалась в парня, ожидая. — Ну! — наконец-то не выдержав театральной паузы, поторопила девушка. — Итак, — вновь повторил Сережа, напыжившись еще сильнее. — Айне кляйне поросёнок вдоль по штрассе пробежал. Все.       Кузнецов хрипло засмеялся в своем блоке, качая головой. Катя, не обратив внимания на то, что сосед, оказывается, слышал весь их с Сережей разговор, фыркнула так, как это делают все отличницы. — Двоечник ты, Нечаев. И тунеядец! — отчитала она его. — Так я когда школу закончил? — обидчиво ответил Сережа. — Отчего же, двоечник, Катя, — подал голос Кузнецов. — Его ответ вполне себе может претендовать на тройку. Грамматически почти верно, окончания правильные. А их, знаешь ли, достаточно тяжело выбирать.       Повисла неловкая пауза. Катя обидчиво закусила губу, нахмурившись. — А вы, дядя Саша, немецкий знаете? — пошла она в ответную атаку против мужчин. — Знаю, — коротко ответил Кузнецов.       Он уже был удивлен тому, что девушка точно определила его профессию и верно отметила, что он никак не может заболеть этой чертовой Коричневой Чумой. Поэтому распространяться о родителях, и о том, что немецкий его второй родной язык, о профессии, что он когда-то получал в педагогическом университете, он не собирался.       Он столкнулся с Катиным заинтересованным взглядом, а после и с суровым взглядом исподлобья Сережи. Александр Иванович отметил, что верно определил отношения между этими двумя в первую ночь здесь, и Сережа ревновал, как-то было свойственно многим молодым людям. Сам Кузнецов не помнил, был ли он за годы войны в кого-то влюблен, как ему сказали в день соревнований забыть о личной жизни, то так он и поступил. И потому себя опасным для нежной почти юношеской любви испытуемых не представлял, хотя интерес Кати понимал. Многие девушки Советского Союза в последние десятилетия росли без отцов, потому дружественного к ним взрослого мужчину воспринимали или как дядю, или как слабую имитацию утерянного родителя. Или становились партийными, где им заменяли и мать, и отца, и ремень, и пряник. — Из вас бы вышли отличные разведчики, — перевел капитан тему. — Ты, Катя — мелкая, но вон какая внимательная, все детали подмечаешь, а ты, Серёжа, хоть и большой, дурачком прикидываешься, но мозги у тебя хорошо работают. Идиоты в разведке не работают, но там разные люди нужны. И иностранный язык — только плюс.       Катя расплылась в счастливой улыбке, повернувшись к Сереже, и тот, увидав её сияющее лицо, тут же сменил гнев на Кузнецова на теплую улыбку. Их хвалить было некому — капитан это прекрасно понимал. Скорее всего, эти двое сироты или росли при строгих родителях, которые и слыхом не слыхали про какого-то там Песталоцци и Макаренко. А детей надо хвалить, а иначе они вырастают в злых взрослых. — Докапались, товарищ Кузнецов? — Дмитрий Сергеевич заглянул в блок, приглядываясь к банке физ.раствора на специальной подставке. — А то вы мне опять нужны.       Александр Иванович тяжело вздохнул и кивнул. Он планировал подремать еще немного — слишком много крови у него успели забрать, а от этого кружилась голова, хотелось пить сладкий чай и спать. Но Родину нужно было спасать вновь — такая уж хрупкая она была. Сеченов, поскрипывая костюмом, осторожно подошел к еще не больному Кузнецову и привычным движением остановил капельницу. Необычному пациенту перестали прокалывать вены, а установили катетер-бабочку, новомодное изобретение, поскольку брали у него слишком много анализов.       Капитана отвели в новое помещение в красной зоне. Кровь пока не брали — нужно было просто сидеть в помещении с Захаровым, который спокойно работал за микроскопом. Александр Иванович чувствовал себя ребенком, которого взяли на работу к родителям. — Вы уже поняли, что самый опасный вирус последнего тысячелетия к вам не прилипает? — процедил Харитон Радеонович сквозь зубы. — У вас совершенно чистая кровь, ни следа ре… Коричневой чумы. Хоть просто переливай её и все.       Кузнецов нахмурился. Пожертвовать своей жизнью не страшно — он занимался этим почти десять последних лет, но ученый не уверен, и его неуверенность в этих словах заставляют сомневаться. — Сколько тогда получиться спасти? Человек десять? Просто если сразу я отдам всю кровь — её хватит лишь на малую группу. А если каждый день буду донорствовать, то пациенты не доживут, — тихо проговорил Кузнецов. — Да это бесполезно. Ваш природный иммунитет справляется внутри вашего организма, но это не значит, что справиться внутри чужого, — также отрешенно заметил Захаров. — Мы пытаемся понять систему, по которой ваш организм подавляет Коричневую Чуму, чтобы воссоздать такую же, синтетическую, — проговорил Дмитрий Сергеевич. — Мы уже очень близки к ответу. А вы, товарищ Кузнецов, отдохните пока в чистой зоне. Я скоро к вам приду.       Капитан согласно кивнул. Теперь стало немногим понятно, что происходит. Он единственный, у кого есть иммунитет к этой адской болезни. И он, к счастью, в Советском союзе. На фарш его пускать никто не собирается — ученые придумают, что делать. Быть может, создадут тысячи его клонов, быть может, и вправду подсмотрят у природы и сделают свое. Кузнецов прилег на кушетку, устало прикрыл глаза. Нужно было просто выспаться. — Тоша, что происходит? — Дмитрий Сергеевич тяжело сел с другой стороны стола, вглядываясь в работу коллеги. — Ничего. У нас появилась ходячая вакцина, надо придумать, как разлить её по ампулам, — сухо ответил Захаров. — Не говори так, это живой человек. Товарищ Кузнецов защищал нашу страну всю войну и теперь продолжает, — возмутился Сеченов. — Кузнецов, Кузнецов, Кузнецов! — Захаров недовольно фыркнул, поправив очки. — Носишься с ним, как с писаной торбой. А ему просто повезло в генетической лотерее. И с таким же успехом на его месте мог быть и психопат, и американец, или вовсе никогда не родившийся ребенок. — Что тебе не нравится? — Дмитрий Сергеевич тяжело вздохнул. — Забери у него столько крови, сколько нужно для испытаний, и перестань его таскать сюда, — шикнул Харитон Радеонович.       Кошка, которая все это время мирно спала в кресле, встала на лапы и выгнулась дугой, зашипев. Судя по всему, Мусе Харитоновне новый испытуемый тоже не нравился. Они с хозяином в целом не испытывали любви к роду человеческому. Сеченов нервно дернулся в плечах. — Я тебя услышал, — ответил он, погодя. — Ты прав, мы уже все удостоверились в том, что он не заражается и не переносит Коричневую Чуму. Правда, я думаю, нужно взять не кровь, а часть спинного мозга, быть может, ответ там. — Назначь на пункцию лаборантов, им тоже нужно работать, — смягчился Захаров. — Я еще посижу над кровью. Пока не могу понять.       Сеченов согласно кивнул. Он и вправду носился с Кузнецовым, как с собственным ребенком, совершенно не давая возможности другим ученым поработать с его уникальным пациентом. Тоша как всегда был прав. Резок, но прав, стоило отступить от личности и заняться вопросами предметными. — Я хотел заварить чая, будешь? — немного погодя спросил Дмитрий Сергеевич. — Ради хорошего чая планета может подождать, — хмынул Захаров, радуясь тому, что предыдущие споры и острые вопросы были разрешены. — Пить опять будем через стекло?       Сеченов с улыбкой кивнул. В голове, кроме мыслей о чае, созревал новый план действий.