Не просто

      — Блядская погода! — Кирк ныряет в теплое нутро автомобиля, захлопывает за собой тут же дверь, но ветер, что дует сегодня с поистине ураганной силой, успевает зашвырнуть за ним следом по меньшей мере ведро воды. Светлый коврик моментально намокает, как и сиденье, на краешке которого устраивается Кирк, стараясь занимать как можно меньше места, чтобы не изгадить дорогую обивку. Дерьмо!              — Не то слово, — Мёрдок фыркает, кидая быстрый взгляд на Кирка, включает поворотник, но от тротуара отъезжать почему-то не торопится. Кирк оглушительно чихает.              — Поехали! — гундосит в мокрый насквозь рукав формы, которым успел прикрыться. Шмыгает носом. Похоже, простуда ему обеспечена.              — Ты не в курсе о существовании зонтика? — Мёрдок все же нажимает на газ, аккуратно отруливает от тротуара и вклинивается в поток машин. Кирк поводит плечами устало, сил огрызаться даже нет:       — В курсе. Но какой к херам зонтик при таком ветре?              Ветер знатный, пока они стоят на светофоре, Кирк косится на угрожающе раскачивающиеся прямо над ними знаки. Представляется что-то в стиле «Пункта назначения»: вот сейчас знак сорвется, рухнет прямо на них, пробьет стекло и пригвоздит его, Кирка, к сиденью, как гильотина. Кровь, кишки, хардкор.              Мёрдок нажимает на газ, срываясь с места, избавляя их обоих от киношной смерти. Хотя, как знать, как знать, им сейчас в крепость Мёрдока, далеко за город, а за городом ветер еще сильнее, явно. И всякие деревья, заборы…              — Да, верно, — Мёрдок кивает, поворачивается опять к Кирку, оглядывает его с ног до головы, цокает языком. — Хоть бы переоделся, что ли…              Кирк поджимается опять, хмурит брови: боится так за свою обивку, ну и не предлагал бы заехать. Кирк бы и сам… Не приехал бы, ага: сил уже не осталось даже шевелиться, не то чтобы рулить. А к Мёрдоку, в его огромный, пусть и идиотский, дом, хотелось. Спокойно провести вечер пятницы, утро субботы, благо у Кирка был выходной завтра.              — А я и переоделся. Целых два раза, — Кирк фыркает, ежится — мокрая форма противно липнет к спине. — Утром вызывали на труп, вернулся — хоть отжимай, только переоделся — поножовщина за баром. Оттуда опять в отдел, а там снова на улицу…              Сухие вещи сегодня кончились почти у всех гарда, исключая,наверное, суперинтенданта, но его шмотки не подошли бы никому по размеру, если бы кто-то попросил дать его запасной комплект. Денек выдался еще тот!              — Мокрый же, наверное, почти насквозь, — Мёрдок тормозит опять на перекрестке, поворачивается к Кирку, попутно включая печку посильнее. В машине и так тепло, даже слишком, но уже через несколько десятков секунд становится просто невыносимо: влажно, жарко. Зато Кирк чувствует, как начинают отставать от бедер насквозь мокрые штаны.              — Не почти, — говорит он, приподнимаясь, чтобы отодрать белье от задницы, правда, оно тут же прилипает обратно и впивается в ягодицы. — Совсем насквозь! — и вновь оглушительно чихает.              Мёрдок качает головой, ничего больше не говорит, лишь продолжает движение вместе с потоком, но не по проспекту едет дальше, а сворачивает на маленькую боковую улочку. Улочка тупиковая и совершенно пустая, лишь какое-то вечно закрытое государственное учреждение, Кирк ни разу не видел, чтобы кто-то входил или выходил оттуда. И что Мёрдоку тут понадобилось?              Мёрдок тормозит в самом конце тупика, подальше от фонарей на проспекте, кивает глухо:       — Снимай рубашку!              Кирк непонимающе вздергивает брови: зачем это? Но он привык сначала выполнять, а потом уже интересоваться, и потому принимается расстегивать мокрые, скользкие пуговицы. Хорошо, что галстук он снял еще в отделе, сейчас бы только резать узел оставалось.              Даже голому лучше, чем в мокрой одежде, хотя по телу тут же бегут мурашки. Кирк ежится, подается ближе к дефлектору, откуда уже несет жаром, как в пустыне.              — И майку! — Мёрдок дергает сам за подол, Кирк покорно выбирается из майки, комкает ее в руках вместе с рубашкой. — Вот так! — Мёрдок накидывает ему на плечи, а потом и вовсе укутывает его как ребенка в свой огромный дорогой шерстяной пиджак. Кирк швыряет свою мокрую одежду куда-то под ноги себе, запахивает полы. От пиджака пахнет дорогим одеколоном, табаком и Мёрдоком. Кирк незаметно, как ему кажется, трется щекой о ворот, прикрыв глаза.              Мёрдок все возится рядом на сиденье, кряхтит, Кирк не уверен, что хочет знать, что он там делает, хотя предположения самые разные, вплоть до того, что Мёрдок отдаст ему свои штаны, но нет.              — Вот! Разувайся, надевай!              Кирк распахивает глаза и едва успевает поймать носки. Хлопковые, понтовые носки. Еще теплые от тепла тела Мёрдока. Мёрдок, матерясь, влезает в ботинки босыми ногами. Кирк торопливо скидывает свои вместе с носками, надевает чужие. Уже хорошо, тепло и комфортно. И даже мокрое белье уже не такое противное.              Мёрдок выезжает уже из переулка обратно на проспект, напевая под нос какую-то мелодию. Кирк прислоняется виском к окну, закрывает глаза…              — Кирк, приехали!              Его трясут за плечо, и первое желание — дать в глаз. Но Кирк успевает раньше открыть свои, прежде чем дать волю кулакам, и хорошо, потому что это Мёрдок. Осторожно трогает его, потом, заметив, что Кирк проснулся, убирает руку:              — Приехали, вылезай. И давай сразу в душ! А я пока сготовлю ужин.              Кирк вылезает из машины, как есть в носках идет в дом, пересекает гостиную, поднимается наверх. В гостевой, но на самом деле — его уже давно комнате, идет в душ. Капли воды тут гораздо приятнее, чем на улице. Но Кирк готов ходить под дождем каждый день, если Мёрдок будет давать ему свою одежду.       

***

      — Ну как ты там? — спрашивает Мёрдок, едва Кирк отвечает на его звонок. Ни тебе «здрасьте», ни тебе «с Рождеством». Правда, оно еще не наступило, но уже скоро, скоро…              — Пока не сдох, — отвечает Кирк, тоже игнорируя приветствие, и оглушительно чихает. И еще раз. И что-то точно отрывается у него в виске, что буквально час назад только перестал болеть, а теперь загудел с удвоенной силой. Хочется взять и отрезать себе голову, чтобы не мучиться! Правда, наверное, проще будет себя четвертовать, потому что болит не только голова, а и руки, и ноги, и то, что болеть, кажется, не может: задница, например. И вовсе не оттого, от чего хотелось бы.              — Это радует, — хмыкает Мёрдок. А потом кричит кому-то «сейчас-сейчас», и Кирк кривится еще больше. Уже не только от головной боли, но еще и от обиды, что они там, а он — тут. В одиночестве. И даже не гордом. — Но ты, конечно, говнюк: заболеть под самый праздник! Все тебя так ждали…              Можно подумать, он это специально! Так вышло, что проболтавшись целый день под дождем в патруле, а потом посидев под открытым окном в отделе, он подхватил простуду. Причем самую мерзкую, когда температура не достигает даже тридцати восьми, но при этом ломает все кости, а насморк и кашель просто не прекращаются.              — Все приехали? — спрашивает он, хотя и не хочется бередить рану. Тянется за чашкой с чаем, уже холодным и мерзким, делает глоток. Встать бы и заварить новый, но так не хочется вылезать из-под одеяла, только пригрелся, только перестало знобить.              — Ага. Лиам с Мартой, Марина с Финном. Дети…              Дети, да. Первая причина, по которой Кирк не едет на праздник к Мёрдоку — что он шевелится с трудом. А другая — дети. Кристофер и Элизабет. Элизабет — какая-то племянница Финна, которую ему подбросили на каникулы. Вроде бы она дочь сводного брата Финна, а может, двоюродной сестры, Кирк не вникал. Он вообще был уверен, что Финн вылез из яйца. И уже с сигарой, мерзким выражением лица и опытом руководства бандой. Так вот, дети. Кирк не хочет заражать детей. Потому и торчит тут, когда они все — там.              Кто-то снова окликает Мёрдока, и он шипит что-то тихо, но угрожающе. Кирк чихает опять, подтирает нос платком. Нос, кстати, тоже болит. И хорошо, что Кирк не знает, как выглядит, зрелище, наверное, наимерзейшее.              — Круто, — гундосит в трубку в ответ на реплику Мёрдока, медлит, потом добавляет: — Повеселитесь там хорошенько!              — Угу! — говорит Мёрдок. Тоже мнется, будто хочет что-то добавить, и Кирк… Блядь, он, конечно, не наивный романтик, но почему-то ему показалось, что Мёрдок сейчас спросит «хочешь, приеду»? И Кирк бы, конечно, немного поломался, но сказал бы «да», потому что он отчаянно не хочет отмечать Рождество в одиночестве.              Да и вообще, ему бы не помешало немного заботы, вот чай хотя бы заварить свежий. И в аптеку сходить, у него осталась последняя таблетка жаропонижающего, а до дежурной аптеки топать целых два квартала, ближайшая же уже закрылась на праздник.              Но хрен ему, а не Мёрдока, помощь, поддержку и заботу. Мёрдок угукает опять, торопливо прощается — на заднем плане Кирк слышит голосок Криса — и вешает трубку. Кирк бросает свою в сторону, кутается в одеяло с головой. Ну и пусть, ну и ладно, ну и переживет!              Он просыпается от едва различимого, но все же скрежета: кажется, кто-то пытается вскрыть замок. И похоже, ему это удается, потому что скрипит дверь. Кирк рывком садится на постели, тут же чуть не падает обратно — ведет страшно, выхватывает из-под подушки пистолет. И слышит из коридора знакомое «не вздумай палить. Это я!». Опускает оружие обратно и улыбается.              — Ты что?.. — спрашивает у вошедшего и сразу же заполнившего всю комнату собой Мёрдока. Старается сделать так, чтобы голос звучал максимально грубо и раздраженно, но выходит так себе. На самом деле он рад, он счастлив!              — Проведать сирых и больных в Рождество — обязанность праведника, — Мёрдок ставит пакеты на пол у входа, проходит к Кирку, присаживается на край постели, и Кирк сразу скатывается в его сторону. — Как ты? — кладет огромную свою лапищу Кирку на лоб, и Кирк подается к руке, трется о нее. Рука у Мёрдока приятная, прохладная, нежная.              — Теперь намного лучше, — не может не признать Кирк. Мёрдок зачесывает назад его челку, осторожно нажимает на плечо, заставляя лечь, одновременно подсовывая под спину подушку:              — Это радует. Я слишком тобой дорожу, — говорит, ухмыляясь. Поднимается. — Я тут тебе привез всякого. Правда, уже остыло, пока ехал, но сейчас разогрею. И чай. Нужно больше пить жидкостей. А еще колеса, Марина посоветовала, тут такой порошок, сказала, что завтра уже встанешь. Правда, я тебе не позволю, но...              Кирк наблюдает, как Мёрдок извлекает из пакетов сначала пакет поменьше, там явно лекарства, упаковка такая, что можно вылечить по меньшей мере взвод солдат, а не одного парня с банальной простудой. За пакетом приходит очередь контейнеров, Кирк видит что-то вроде мяса, с картошкой, похоже, пирог, дальше непонятно. Он до этого есть не хотел, но при виде домашней еды рот сам наполняется слюной.              — И твои подарки. Сейчас я сначала тебя покормлю, а потом отдам, да? — Мёрдок кладет несколько свертков на полку у входа, забирает лекарства и контейнеры, исчезает в кухне. Правда, возвращается через минуту, чтобы забрать чашку, и вновь исчезает из поля зрения. Кирк валится на подушки, закрывает глаза, прислушивается к звукам из другой комнаты: шуму микроволновки и чайника, стуку ножа и посуды…              Он ненавидит болеть, но если каждый раз к нему будет являться Мёрдок с лекарствами и продуктами и будет оставаться до утра, то Кирк готов перейти в вечные патрульные.       

***

      — Да не воняет от меня! И вообще, я уже мылся! Утром, — Кирк скалится, косясь на Мёрдока, на губах которого играет противная ухмылочка, а сам незаметно пытается принюхаться к себе же: правда, воняет? Нет, ничем от него не несет, кроме легкого запаха мыла, табака и перца, они только что доели острую китайскую лапшу, что принес с собой Мёрдок. Все нормально, хотя голову бы помыть не помешало, но он и сам справится как-нибудь. Без Мёрдока!              — Да я просто предложил, — Мёрдок поводит плечами, поднимается со стула. — Если я тебе больше не нужен, то поеду тогда.              Не нужен! И был не нужен, Кирк и без него чудесно справлялся, и с одной здоровой рукой, а другой — на перевязи после перелома. Ну не готовил ничего, но и на печеньках, колбасе и сигаретах вполне можно прожить. А с кофемашиной он и одним пальцем справиться может. И по дому управлялся, чего там: стирку закинуть да постель кое-как застелить потом чистым бельем. А пыль… Да и хрен с ней, можно подумать, Кирк до травмы был чистюлей. И мылся он! Ну не всегда было с руки, да, такой вот говенный каламбур, вымыть определенные труднодоступные места, особенно как раз голову, но он справлялся и с этим. Так что Мёрдок…              Хотя, если признаться честно, Мёрдок ему был нужен. Пусть не с помощью по дому, а в принципе. Сидеть сиднем одному в пустой квартире, иногда закидываясь обезболивающим, все же сломанная рука здорово ныла, так себе удовольствие. А приехал Мёрдок — и Кирк отвлекся от мрачных мыслей насчет того, как же он так умудрился. Реакция вот уже не та, руку ему сломал мелкий гопник в переулке, которого Кирк пытался задержать за торговлю наркотой, какой абсурд! И никому он тут не нужный теперь, позабытый-позаброшенный…              — Тебе пора уже? — вырывается само, и Кирк едва успевает прикусить язык, чтобы не ляпнуть еще чего лишнего, и так вопрос прозвучал слишком жалко и умоляюще, с намеком остаться.              — Да… — Мёрдок бросает взгляд на часы, потом на Кирка. — Да нет. Могу еще посидеть. Или все же давай помогу помыть тебе башку, ну страшно же смотреть!              — Ну так не смотри! — огрызается Кирк, чувствуя, как стыд заливает щеки и лоб, и правда прикрытый сальной челкой. А потом смиряется, поддается желанию ощутить прикосновение Мёрдока, его заботу. Он не так часто проявляет ее, чтобы отказываться, даже если очень хочется показать свою независимость. — Ладно, давай!              Мёрдок расплывается в улыбке, как довольный котяра, первый топает в ванную, Кирк идет за ним, как на заклание.              В ванной они оказываются чертовски близко, все же это не у Мёрдока, где ванная, даже гостевая, чуть ли не больше всей квартиры Кирка, и Кирк чувствует жар чужого тела, дыхание у себя на макушке. А потом прикосновение — Мёрдок подцепляет его майку снизу за подол, осторожно тянет наверх:       — Давай-ка это снимем!              — Зачем? — спрашивает Кирк, но все же вынимает сначала из одежды здоровую руку, потом Мёрдок помогает ему осторожно освободить ту, что в гипсе.              — Чтоб не намокла, — как маленькому объясняет, складывает майку аккуратно, кладет на стиралку, включает воду. — Сможешь наклониться? — спрашивает, проверяя температуру, прибавляет холодной.              — У меня ж рука сломана, а не позвоночник, — огрызается Кирк, но когда наклоняется, непроизвольно шипит от боли. Все же одно тянет за собой другое. Мёрдок успокаивающе гладит его по лопаткам, направляет чуть ближе к себе, притягивая за плечо, а потом принимается мыть Кирку голову.              Осторожно, бережно перебирает пряди, смачивая их, разбирает колтуны. Пусть у Кирка и короткие волосы, но если несколько дней их не мыть, то с ними явно не будет чего-то хорошего.              — Где у тебя шампунь? — спрашивает у уже разомлевшего Кирка, что едва держится в таком положении, кое-как цепляясь за бортик ванны.              — Черная бутылочка, — Кирк сглатывает слюну, косится на Мёрдока. У него закатаны рукава на сорочке, капельки воды блестят на коже. Он берет шампунь, выдавливает себе на ладонь, вспенивает, потом кладет уже обе руки на голову Кирка. И… Нет, это не мытье! Это секс. Мёрдок своими действиями доводит чуть ли не до оргазма, и Кирк даже стонет, когда пальцы проходят по вискам, потом затылку, надавливают на основание черепа. Даже пальцы на ногах поджимаются от удовольствия!              — Сейчас смою, — Мёрдок убирает руки, и волшебство исчезает. Но тут же возвращается: Мёрдок смывает пену. Кирк уже еле стоит, и Мёрдок помогает ему выпрямиться, закутывает сам в полотенце. Вытирает лицо краешком ткани. — Лучше? А разрешил бы умыть тебя целиком — стало бы вообще отлично!              Кирк едва может говорить, лишь трется о руки Мёрдока, что еще удерживают его за скулы бережно, шепчет:       — Может, чуть позже. Ты же не уедешь сейчас?              Это вопрос, но звучит как мольба, наверное. Мёрдок качает головой, ведет Кирка в комнату, устраивается рядом с ним на диване, обнимает за плечи. Кирк думает, что если Мёрдок каждый раз будет мыть ему волосы и так обнимать, он готов сломать еще одну руку.       

***

      — Устал? — Кирк входит в комнату, осторожно прикрывает за собой дверь, чтобы не разбудить Криса, его спальня недалеко от кабинета, подходит к столу. — Мёрдок?..              Мёрдок на него не смотрит — пялится в монитор. В мониторе цифры, графики, снова цифры, куча открытых документов и вкладок, которые он, кажется, уже бездумно перещелкивает по одной.              — Мёрдок… — Кирк вновь зовет его, а когда Мёрдок замирает, прихватывает его за подбородок и нежно, но властно поворачивает лицо к себе. У Мёрдока ужасно красные глаза за стеклами очков, чертовски усталый взгляд и явно болит шея, потому что он морщится, поводит плечами и рвано выдыхает при этом. — Надо отдохнуть!              — Да я почти закончил… — Мёрдок не вырывается, не пытается повернуться обратно да и возражает без особого энтузиазма, похоже, ему самому нужен повод, чтобы закончить бессмысленную возню с документами, в которых он не особо что может понять, все же мелкая бухгалтерия — не его конек.              — Вот если почти — доделаешь завтра, — Кирк тянется к клавиатуре, поочередно закрывает документы и вкладки, пока на экране не остается лишь заставка: они и Крис на пороге их нового дома. — Идем…              — Угу, — Мёрдок кивает, но все же не поднимается с кресла, и Кирк прихватывает его за руку, тянет за собой, заставляя подчиниться. Достаточно уже, не молоденький — за полночь засиживаться перед экраном!              В спальне Кирк останавливается напротив Мёрдока, гладит его по щеке, пока Мёрдок не прикрывает глаза и не начинает чуть ли не урчать, будто огромный кот. Потом прихватывает его очки за дужки, снимает осторожно, кладет очки на тумбочку, а сам возвращается к Мёрдоку, что его ждет, все еще не открывая глаз.              — Давай-ка! — Кирк отвинчивает пробку от глазных капель, а Мёрдок мотает головой. — Не будь ребенком! Надо закапать!              Очки Мёрдоку подобрали хорошие, с дорогими стеклами, защитой, но от непривычки глаза у него ужасно уставали, краснели, слезились. И этот дурак был готов терпеть все это, но только чтобы не закапывать лекарство.              — Но оно же жжется! — возражает он уже в который раз. Кирк тяжело выдыхает: с подростком Крисом, у которого трудный возраст во всей красе, куда как легче!              — Не дури! — не получится по-хорошему, Кирк сделает это силой! — Ну!              Мёрдок об этом знает, потому все же открывает глаза, смотрит взглядом несчастного котеночка, заставляя Кирка одновременно фыркать и умиляться.              — Ладно уж…              Кирк придерживает веко одной рукой, другой выпускает ровно положенные три капли сначала в один глаз, потом — в другой. Мёрдок тут же зажмуривается, и Кирк целует его щеки, веки:       — Чтобы все прошло быстрее… — шепчет, потом встречается губами с губами Мёрдока, вовлекает его в нежный поцелуй.              Думает, что единственное, что ему нужно в этой жизни, пожалуй — иметь возможность заботиться о Мёрдоке. И чувствовать его благодарность!