Не просто

      Ему уже не четырнадцать, а почти восемнадцать. Еще каких-то пять месяцев — и восемнадцать, давно уже не подросток с шалящими гормонами. И секс — ладно, разрядка, а не секс — у него случается регулярно. Так что тогда?..              Кирк рвано стонет прямо в губы, терзающие его рот. По телу проходит горячая волна возбуждения, откуда-то с макушки она водопадом падает прямо к пояснице, разливается у копчика пожаром. Член, напряженный донельзя, уже готов порвать брюки. А ведь на него еще даже не обращали внимания, никакого внимания: ни прикосновения, ничего такого.              Кирк мысленно вспоминает бога и всех святых и отчаянно матерится, пытаясь разорвать жаркий, жадный, мокрый поцелуй. Надо сделать хотя бы вдох и попытаться немного успокоиться.              — Мёрдок… Стой, Мёрдок! — просит он хрипло, отчаянно шепча в губы любовника. Мёрдок урчит что-то, как кот, прихватывает Кирка за нижнюю губу, посасывает ее легонько. Потом царапает клыком, он немного сколот, в последней заварушке кое-кто приложил, но Кирк уже не чувствует боли: губы, кажется, онемели, как после лидокаина у зубного. — Да подожди…              Он все же отвоевывает свое право на вдох, жадно хватает воздух, Мёрдок осоловело на него смотрит, зрачки уже почти затопили радужку, и теперь глаза не зеленые, а черные. Он облизывает красные, припухшие губы, скалится. На зубах капельки слюны, их общей слюны, чуть горькой от выпитого недавно пива и табачного дыма, очень вкусной, Кирк сглатывает.              Мёрдок щурится:       — Что такое? — спрашивает спокойно, будто его никак не касается и не волнует происходящее тут сейчас, тянется к бутылке, делает глоток пива, потом еще один — кадык дергается вверх-вниз, Кирка так и тянет прижаться к нему губами, но он сдерживает себя. Перехватывает бутылку у Мёрдока, делает сам глоток, пиво противное, теплое.              — Ничего, — вытирает губы тыльной стороной ладони, понимает, что они уже горят. И вокруг — тоже, у Мёрдока чертовски колючая бородища, придется либо обворовывать младшую сестру на успокаивающий крем-бальзам, либо светить красной раздраженной мордой несколько дней кряду.              — Тогда иди сюда, — Мёрдок одной рукой подтягивает его ближе пахом к паху, животом к животу, грудью к груди, Кирк думает, что у него скоро ноги откажут в такой позе — верхом на бедрах Мёрдока. — Вот так… — Другую руку Мёрдок устраивает на затылке Кирка и сталкивает вновь их губы, лезет языком Кирку в рот. В глотку.              Пытка, настоящая пытка. Кирк уже едва держится, накатывает, даже считать овец и думать о дохлой кошке не помогает, он почти… Мёрдок прихватывает его опять за губу, и Кирк кончает. Не коснувшись себя, без прикосновений Мёрдока. Позорно. Как школьник. Прямо в трусы. Блядь!              Белье становится влажным моментально, а скоро станут мокрыми и джинсы. И это позор, это пиздец! Кирк разрывает поцелуй, отталкивает Мёрдока от себя. Куда-то плывет, дыхание сорванное и от поцелуя, и от сильного, пусть и тихого оргазма. Кирк трясет головой, чтобы прийти в себя.              — Ты чего? — Мёрдок щурится, ловит за подбородок двумя пальцами, но Кирк вырывается, мотает головой:       — Ничего. Мне пора. Я вспомнил: отчим сегодня говорил быть в восемь, иначе… Мне пора! До завтра?.. — одновременно и вопрос, и утверждение. Кирк сползает с колен Мёрдока, вскакивает на ноги. Не заметил? Не понял? Хорошо, что в гостиной темно, и Мёрдок не увидит ни мокрого пятна, ни алых — они горят уже — явно щек.              — Кирк?.. — Мёрдок подает голос, когда Кирк уже почти на пороге. Тормозит, оборачивается:       — Д-да? — Сердце бьется где-то в желудке, мокрая ткань липнет к бедру. Блядство!       — Не поцелуешь на прощание? — Мёрдок щурится, жмурится, как кот. Кирк не может удержаться: подходит обратно, чмокает Мёрдока в краешек губ и усов, а потом буквально вылетает из дома МакАлистеров.              То ли ему кажется, то ли Мёрдок правда хохочет, оставшись внутри. Но Кирку на это уже плевать: он бежит по улице, хорошо, что фонари горят через один, и тьма кромешная, ныряет между домов. Узкий проулок, давно знакомый, несколько десятков метров, забор — и он дома. Если в гостиной никого не будет, то никто и не узнает про его позор. Ну или он заберется к себе по водосточке, не в первый уже раз. Но Мёрдок…              От воспоминаний о горячих поцелуях опять все сжимается, стягивается в низу живота, в паху. Кирка от внезапно поехавшей головы швыряет куда-то на сторону, он налетает плечом на прут забора. Черт! Проволока! Он забыл, что тут проволока намотана. Полная срань! Острый ржавый шип пропарывает рукав тонкой рубашки, взрезает кожу. Больно! Кирк зажимает рану рукой, торопится к дому: надо обработать скорее, чтобы не было заражения.       

***

      — Это откуда? — Мёрдок скользит губами по плечу, касается почти незаметной, но все еще отличающейся от остальной кожи цветом царапины, лижет ее кончиком языка. Все же здорово воспалившийся тогда и неровно заживший шрам выпукло ощущается под касанием, Кирк знает.              — Да это из детства еще, — он пожимает другим плечом, усмехается. — Как-то торопился от тебя, когда мы не могли долго отлипнуть друг от друга, лез через забор, а там была проволока и… Не заметил.              Мёрдок кивает, угукает, продолжает прокладывать дорожку из поцелуев по телу Кирка. Или не дорожку, а только ему понятную карту или схему: он скачет от лодыжек к животу, там цветет маленький розан пулевого, потом к колену, Кирк разбил как-то в момент погони, и выше — к виску, к прикрытой волосами вмятинке.              — Про этот я помню: это когда я тебя... — Мёрдок хмурится, выцеловывает едва заметный даже на ощупь след, но они оба знают, что он там есть.       

***

      Зверь разыгрывается. Кирка это, конечно, радует: пусть лучше он носится как дурак по гостиной, словно играя в игру «разломай и развали как можно больше», чем лежит безучастным на ковре, не реагируя ни на еду, ни на воду, ни на Кирка. Но все же эта активность до добра не…              — Мёрдок! — Кирк рявкает на зверя, что прыгает через диван, оставляя кривые полосы от когтей на деревянном полу. — Прекращай!              Мёрдок припадает на передние лапы, скалится, слюна течет по морде, капает на ковер. Боже! Кирк прикрывает глаза ладонями, не в силах смотреть. Нет, ему плевать, зверь Мёрдок или человек, главное, что он цел и жив и не страдает, но видеть вместо серьезного рыжего громилы огромную дурную кошку выше его сил. Тем более, что никакой надежды, что когда-нибудь эта кошка станет человеком. Никакой! Хотя Кирк…              — Мр-ра! — раздается над самым ухом, и огромный, мокрый язык проходит по рукам Кирка, потом по его лицу, по шее.              — Перестань! — Кирк отпихивает зверя от себя, пытаясь закрыться от слюней. Мёрдок жрет сырое мясо и отнюдь не только из супермаркета, а еще и из леса, а зубы при этом не чистил уже очень давно. — Прекрати!              Зверь рычит, урчит, падает рядом, устраивает лохматую башку у Кирка на коленях, подпихивает носом в локоть. Кирк осторожно кладет ладонь между ушей, гладит по жесткой, будто из проволоки сделанной гриве. Мёрдок щурится, капает слюной Кирку на брюки. Потом задремывает так, порыкивает во сне. Кирк гладит его по макушке, думая, что… Он сам не знает, что и о чем думает, наверное.              В один из похожих друг на друга словно близнецы дней также разыгравшийся зверь, что норовит зажать Кирка в углу и зализать до смерти, слишком сильно толкает его лапами в грудь, когда Кирк пытается защититься от любвеобильного то ли друга, то ли питомца теперь и…              Камин — нахрен им камин, они его не зажигали ни разу, хотя прожили в этом доме почти полгода, — оказывается на траектории падения, и Кирк угождает прямиком на каминную решетку виском. Последнее, что он помнит, прежде чем отключается от боли, как зверь лижет его лицо.       

***

      — Прости, я тогда… Инстинкты, они такие, — Мёрдок целует висок, потом щеку Кирка, касается губами губ. Шепчет в них, а получается, будто тоже целует, бережно и осторожно.              — Ничего, — Кирк возвращает ему ласку, треплет по макушке. Все еще рыжей, но уже не гривастой, а даже немного начинающей редеть, кто-то не молодеет, увы. — Зато тогда страх превратил тебя в человека. А так неизвестно, сколько бы ты был еще…              — Монстром, — Мёрдок хмурится, ловит руку Кирка, целует костяшки, тыльную сторону, потом ладонь. Щекочет усами, Кирк дергает руку к себе, но не забирает, а укладывает на щеку Мёрдока, гладит большим пальцем под глазом. Там морщинки…              — Монстром, — соглашается. — Но монстром ты был милым, надо сказать, чертовски доставучим и ласкучим. Мне это даже нравилось, хоть я и скрывал. — Он переводит все в шутку, хотя вспоминая все, через что ему — им обоим тогда пришлось пройти — это было нифига не весело. Хорошо, что все позади.              Мёрдок возвращается к своему занятию. Находит на теле Кирка очередной шрам, на сей раз — от ножа. Целует его медленно, проходя от края до края по боку, Кирк вздрагивает.       

***

      Ему пора, совсем уже пора, скоро приедет Келли со своими дружками, и Кирку надо уже быть давно на позиции, откуда он будет прикрывать Мёрдока, но Мёрдок не дает ему уйти, все целует, целует, целует. Щеки, веки, нос, губы. Словно хочет напитаться Кирком, будто у них больше не будет иной возможности повторить это. Кирк рвано выдыхает от возбуждения и... страха, что будто перетекает от Мёрдока к нему. Страха не за дело, а за другого, любимого.              — Все будет хорошо, — успокаивает Кирк сам не зная кого: себя или Мёрдока. Отталкивает любовника. — Пусти, мне пора уже. Мёрдок, пусти!              Мёрдок оставляет еще несколько поцелуев на скулах, крепко держа Кирка, потом отпихивает его от себя:       — Иди! — говорит глухо, сглатывает. Кирк уже уходит, когда слова Мёрдока заставляют его затормозить и обернуться: — Будь осторожен. — Конечно, он будет, ведь дело... Но Мёрдок заканчивает фразу совсем иначе: — Я не смогу без тебя.              Кирк подлетает обратно, целует торопливо Мёрдока еще раз и бежит, теперь уже точно, без возвращений, на позицию. Это промедление обходится им дорого: толком не осмотревшись, Кирк не замечает, как совсем рядом с ним устраивается снайпер Келли. Он почти — почти, мать его! — стреляет в Мёрдока, как Кирк звериным чутьем, нутром замечает его. Налетает, словно ураган, выбивает винтовку. Они грохочут металлом ферм, теряющихся в темноте склада, дерутся, как дикие звери, кусаясь, выламывая друг другу конечности. Снайпер выхватывает нож, полосует бок Кирка. Но это уже не имеет значения: внизу понимают, что все идет по пизде, Мёрдок с другими вступают в схватку с бандой Келли…              Бок Кирку зашивает их «штатный» доктор. Наживую, потому что боится, что наркоз Кирк, вечно сидящий на таблетках, может не перенести. Кирк матерится, рычит, рвется из рук. Мёрдок смотрит виновато, как побитый пес. А потом, когда они остаются вдвоем, целует, целует, целует Кирка снова, говоря, как боится его потерять, просит прощения...       

***

      Больше Мёрдок ничего не говорит: не шутит, не извиняется, не спрашивает, откуда у Кирка шрамы, просто целует их один за одним, словно хочет поцелуями их стереть. Их много, этих шрамов, чертовски много, и большинство из них Кирк получил за и из-за Мёрдока. Он никогда не попрекал любимого этим, но это факт, никуда от него не денешься.              Шрамы покрывают все тело. Шрамы от пуль, от ножей, от переломов и операций, шрамы от стекол, ржавого металла. Шрам от кислоты, плеснули в Асулбурге, случайно, но все же, ожог, это уже после, когда Мёрдок стал снова человеком.              Мёрдок целует все эти шрамы, не пропуская ни одного. Рисует свою карту на теле Кирка, пока Кирк начинает извиваться под поцелуями. Он всегда сходил с ума от поцелуев Мёрдока, но с каждым годом ощущения, что, казалось бы, должны были уже стать привычными и приесться, становятся лишь острее. Кирк рвано дышит, подставляется под губы, хрипло выдыхает тихими смешками — борода Мёрдока щекочет кожу.              — Мёрдок… — шепчет тихо, впуская пальцы в волосы, потягивает за рыжие пряди, заставляя посмотреть на себя. Мёрдок ловит его взгляд, щурит зеленые глаза, не переставая целовать бедро:       — Мм?       — Ничего, — Кирк мотает головой, падает обратно на постель, уже сбитую совершенно в непонятный комок. — Просто продолжай…              Мёрдок продолжает. Губами по бедрам до самых ступней, прихватывает за косточку, потом — за пятку, Кирк чуть не заезжает ему в лоб, но Мёрдок крепко держит его за лодыжку, потом целует икру, под коленом, само колено. И бедро… И другую ногу, держа его на весу, притираясь щекой, щетиной царапая нежную кожу у самого паха.              И потом мелкими поцелуями-укусами по тазовым косточкам, Кирк подрагивает, пытаясь пахом притереться к Мёрдоку, но тот ему не дает. Поднимается выше, к животу. Целует вокруг пупка, ребра, грудь. Ключицы. Шею… Прикусывает кадык, потом зализывает укус, зверино урча. Вовлекает в мокрый, тягучий поцелуй, совсем как в юности. Кирк, как и тогда, готов кончить только от этого. Стонет рвано, развязно Мёрдоку в рот, умоляет трахнуть его хорошенько или катиться к черту.              Мёрдок катится, но не к черту, а вниз, к паху. Укладывает ноги Кирка себе на плечи и начинает целовать мошонку, член, проходит языком по сокращающимся, пульсирующим мышцам входа. Лезет языком в анус, целует зад, бедра, снова член. Кирк уже не стонет — скулит, как раненый зверь. Мёрдок целует головку члена, ствол, потом берет все же в рот. Несколько движений — и Кирк кончает, сжимая с силой попавшие под руки крепкие плечи. Пахнет кровью… А еще…              — Блядь! Плита!              Они оба слетают с постели, не одеваясь, бегут вниз. В кухне уже висит черный дым, и Мёрдок кидается открыть окна, захлебываясь кашлем. Кирк кидается к плите, толком ничего не видно, глаза слезятся от едкого дыма, он на ощупь находит ручку, выключает газ, открывает духовку. И шипит, как кот, когда горячим паром ему обдает руки. Из духовки тоже валит дым, а от их ужина — запеченной курицы, похоже, остались лишь угли в оплавленной фольге. Кирк смеется.              Уже сидя в ресторане, надо же все же поесть, а они оба пока не готовы зайти вновь на кухню, Мёрдок целует красноватые руки Кирка:       — Опять из-за меня пострадал…              Кирк не забирает рук, хотя касания к коже довольно болезненны. Улыбается, склоняя голову к плечу, ловит взгляд Мёрдока:       — Не в первый раз.              Мёрдок хмурится, осторожно прижимает их руки к щеке, замирает так:       — Я вот что понял… — замолкает. Кирк терпеливо ждет продолжения, не отводя взгляда. Мёрдок облизывает губы. — Все твои шрамы оттого, что я слишком люблю с тобой целоваться…              Кирк смеется, запрокидывая голову. На глазах выступают слезы, он не знает, от чего именно, смаргивает их. Потом говорит тихо, вновь переводя взгляд на Мёрдока:       — Я готов получить еще столько же, только не прекращай этого делать…              Мёрдок поднимается, склоняется к Кирку через столик, прихватывает за подбородок, целует.