В параллели

Все месяца с момента трагичной смерти Аманай в груди Сугуру клубилось пропитанное ядом сомнение. Они с Сатору больше никогда не поднимали эту болезненную для обоих, пусть и по разным причинам, тему. Поэтому, пока в первом оседали и гнили давно завядшие анемоны, во втором распускались белоснежные, сияющие девственной красотой лилии. В то время как Годжо символизировал прямолинейность и открытость, его товарищ хранил в себе весь негатив, олицетворяя собой отторжение и вечное молчание. Его днями и ночами преследовала безжалостная бессонница, путами пленила апатия и временами морозил кожу невиданный им ранее страх. И всё это из-за возникшего недоверия. Если раньше два друга могли часами напролёт обсуждать любые темы, не боясь осуждения, говорить о своих переживаниях без зазрения совести в окружении комфорта и греющего чувства защищенности, то сейчас один из них ловко уворачивался от прямых ответов и усердно избегал те душевные, наполненные теплом вечера. Боялся, что блондин развяжет ему язык и боялся, что то, что его тяготит долгие месяца, окажется чем-то незначительным в его бездонных глазах. Над Гето кружилось торнадо, шёл ливень и грохотали молнии, но зонта, который прикрыл бы макушку больше не было. Он чувствовал себя невероятно одиноко на просторных улицах мегаполиса. Ему казалось, что смерть он тоже встретит в тягучем безмолвии, играя в гляделки со жнецом, вспоминая силуэт своего товарища. Только сегодня он повелся на чужую шалость. Прислушался к заразительному смеху, принял брошенный, специально купленный для него пластиковый пистолет и выбежал на улицу, верно следуя за Годжо по пятам, не отставая. Его жемчужно-белые волосы на фоне вселенской мглы можно было сравнить с маяком для кораблей в туманном океане. Темные очертания зарослей искажались, внутри разгоралась жажда к свободе, а сердце отбивало мелодичный ритм. Сугуру до сих пор доверял и Сатору несомненно верил в это доверие. Потому что его доверие неоспоримо, это относится к разряду того, что нельзя отнять. Так всегда думал Годжо. А Гето не давал повода для крадущихся сомнений. Наверное, это та единственная вещь в мире, к которой был так слеп Сатору. Юджи стоял, стряхивая с себя невидимую пыль, а после натягивая свободные рукава бомбера, стараясь согнать фантомный холод. Вечерняя свежесть пробиралась под одежду, ледяными пальцами впивалась в кожу, вызывая неконтролируемые табуны мурашек. Каждый порыв северного ветра становился невыносимым испытанием для любителя тепла и тот, скорее на автомате, чем осознанно, прятал обе руки в просторные карманы, почти сразу нащупав там чужую пачку сигарет. Укоризненный взгляд скользнул к стоящему рядом Сукуне, на что старший лишь качнул головой, а Итадори уже пальцами ловко перебирал содержимое коробочки, пересчитывая недостающее количество. Взор в очередной раз привлёк остолбеневший неподалёку Сатору, который реагировал на вопросы Гето как-то дёргано и смазано, без той точности и подходящей ему расслабленности. Два старшекурсника быстро удалились, при этому даже сам Сугуру стал выглядеть более подавленным и расстроенным, но в чем кроется причина такой кардинальной смены настроения - неизвестно. Итадори хотел бы подойти к нему, сравнять шаг и спросить лично, но он в очередной раз подавлял в себе это эгоистичное желание. Возможно, это его ещё одна необдуманная ошибка, имеющая свои последствия, а возможно он поступает правильно, не влезая в чужую жизнь. Он не уверен в том, что сможет сказать, пока его голос слышен. – Доброй ночи! Ведь звёзды слушают. Но не всегда. *** Брюнет резво подорвался с кровати, отчаянно хватая ртом воздух, с треском сжимая ткань футболки на груди. Образ его окровавленных рук не сходил с сетчатки глаз ещё полминуты, заставляя пальцы заходиться в неистовом треморе. Глухое дыхание Рико глушило все остальные звуки, даже болезненное биение его собственного сердца. Её глаза, цвета морских глубин теряли блик, а ранее танцующие там солнечные зайчики захлебывались в омуте разочарования. Сугуру почти что свалился на пол, с грохотом роняя телефон на ламинат, а после пулей влетая в ванную комнату, наобум дёргая кран, начиная вымывать руки обжигающе горячей водой. Он искренне надеялся, что Годжо в эту ночь спал крепко, в берушах и маске для сна, видя уже тридесятый по счету сон. Но наверное он ещё больше надеялся на то, что Сатору на самом деле не спит и сейчас он придёт на шум, чтобы спросить, всё ли у него хорошо. Чтобы поддержать своим присутствием и приободряюще улыбнуться лучшей из арсенала всех своих улыбок. Но блондин, увы, не услышал его немую просьбу. Собирая вещи, Гето не думал ни о чем. В голове было так тихо, что даже гудение холодильника показалось бы настоящим спасением для него в тот момент. Книга за книгой исчезала с широких полок, комната быстро пустела, а оставленное количество вещей снижалось до нужного минимума. Покидая их с Годжо общее жилье, на душе было так по-странному спокойно, что хотелось заплакать, только бы передумать. Хотелось, чтобы волшебным образом появилась какая-нибудь причина остаться, пусть даже и самая абсурдная из тех, что могли бы быть. Но в коридорах не было ни души. Не было того, кто бы смог переубедить его. Остановить внезапный порыв и отвести в комнату, чтобы поговорить тет-а-тет. Он остался совершенно один в дуэте с кромешной темнотой. Проснулся Сатору не от того, что его тормошит Сугуру, а от того, что часы на его руке непрерывно жужжали. Стягивая с глаз повязку, блондин медленно встал на ноги, сонно смотря на мигающее время. Четыре часа утра. Дважды моргнув, голубоглазый недовольно фыркнул, проходя через валяющиеся на полу подушки и скинутый ночью плед, приоткрывая дверь. В глаза сразу бросилось отсутствие уличных вещей соседа по комнате: ни пальто, ни кроссовок не было на их законных местах. Брови свелись к переносице, а первобытную усталость как рукой сняло. Шагая к двери комнаты товарища, Годжо чувствовал лишь нарастающую, возможно даже необоснованную тревогу, но чутьё ему подсказывало, что что-то тут не так. После стука, как предполагалось никто не отозвался и Сатору, на свой страх и риск, вошёл в помещение без спросу, застав там лишь застеленную, всё ещё тёплую кровать и несколько вещей, которыми его друг никогда не пользовался. Блондин подлетел к столу, почти сразу заметив там оставленный заранее небольшой клочок бумаги, на котором аккуратным почерком было сочинённое: «Прокляни меня всеми известными тебе проклятиями, Сатору». Внутри всё рухнуло. Годжо схватил первые попавшиеся более-менее тёплые вещи, судорожно натягивая сразу поверх домашних, по дороге подобрал ключи от машины, а после, не успев нормально надеть второй кроссовок, со всех ног помчался к парковке за пределами территории университета. Чтобы не наткнуться на проблему в лице любопытного охранника, блондин сделал небольшой крюк, зажав между зубов связку ключей, и ухватившись за ледяные прутья забора, почти что бесшумно перелез на другую сторону, с опаской смотря в сторону поста. Везде были грязь и слякоть, которые противно липли к белоснежной подошве, но Годжо пусть и был достаточно брезглив в этом плане, но вниманием проблему не наделил, продолжая пробираться сквозь густые заросли деревьев и кустов, чуть ли не спотыкаясь о выпирающие там корни. Сатору не сразу заметил, как рыхлая земля сменилась на твёрдую поверхность асфальта, а аромат сырой травы с примесью полевых цветов на стертые шины и лёгкий запах бензина. Он не помнил, как выезжал с парковки. Помнил только тихий шум двигателя и размывающиеся пятна силуэтов за окном. Впивающиеся в кожаный руль покрасневшие от холода пальцы и металлический привкус в полости рта не показались ему чем-то странным, всё, что его волновало – так это идея догнать Сугуру до того, как он совершит непоправимое. На душе было совсем совестно, он винил себя в том, что не обращал внимания на очевидные изменения в поведении Гето, когда это было так нужно. Его терзало чувство долга как друга, он желал вернуться на несколько часов назад и спросить, что так беспокоит брюнета. Но это невозможно. Выпрыгнув из машины, с оглушительным хлопком закрывая двери в салон, Годжо быстро преодолел расстояние до входа в здание регистрации ближайшего вокзала, после спускаясь по ступенькам к нижним ярусам с платформами, где мог оказаться его товарищ, пробиваясь сквозь недовольное бурчание прохожих. Станция в такое время была практически пуста, мало кто предпочитает ехать в соседние города в начале пятого утра. От стен исходил отталкивающий холод, в некоторых местах сильно пахло сажей, спиртным и куревом, а Сатору противно морщился от всех раздражителей. Подлетев к стоящему на углу мужчине, блондин чуть ли не сбил того с ног, еле успев вовремя затормозить. – Вы случайно не видели здесь студента с длинными чёрными волосами? Высокий такой. – Запыхавшись протараторил Сатору, с надеждой смотря на незнакомца. Тот дважды моргнул, всё ещё прибывая в шоке, но всё же медленно кивнул, словно загипнотизированный, большим пальцем указывая на ближайший подъём. Блондин, забыв поблагодарить, умчался к очередной лестнице, поднимаясь на уровень выше, в толпе высматривая там природнившуюся фигуру. С динамиков послышалось оповещение о скором отбытии поезда, от чего старшекурсник досадливо поджал губы, почти сразу глазами наткнувшись на Сугуру. Рвущееся наружу возмущение чередовалось с безмерным ужасом и сердечным непониманием. Противный холодок прошёлся по позвоночнику, рассеивая по телу впитывающие природную отвагу семена, которые корнями вьедались под кожу, венком распуская бутоны нерешительности, делая Сатору абсолютно беззащитным перед брюнетом. Донельзя уязвимым и восприимчивым, таким, каким он не был никогда в своей жизни. Этот взгляд фиалковых глаз, наполненный напускным холодом и безразличием ранил глубоко и метко, заставляя сердце трепетать от напряжения. В ушах гул, который ритмично перекрывало лишь собственное дыхание. Годжо, в чьих жилах сейчас стыла кровь, смотрел испуганно, усердно стараясь скрыть своё беспокойство под искажённой гневом гримасой. Защитная реакция организма была не попытка удержать или вынудить поговорить, не плачь или приступ паники, а кипящая злость, накрывающая с головой. Ослеплённый яростью Сатору абсолютно забыл о том, что хотел выяснить. Забыл о том, зачем пришёл. Все его намерения унесло буйным вихрем в момент, когда Сугуру посмотрел на него так равнодушно. Он уже понял, что перед ним стоит не тот Гето, которого он знал. Но продолжить рассуждения не представлялось возможным, когда пульсирующая головная боль мешала плести логическую цепочку. И не только мигрень, но и колющие ощущения в области груди выбивали из колеи. В животе завязался тугой узел, а лёгкие сжались, не давая свободно дышать. Стрела за стрелой пронзали душу, пока тело не могло сопротивляться незнакомой невозмутимости. В омуте аметистовых глаз плескались бесстрастие, посредственный холод и отчуждённость. Узкий зрачок, ранее смотрящий с неподдельным вниманием, сейчас наблюдал размыто, даже как-то расфокусировано и без особой заинтересованности. Сугуру опустошен, но в отличие от своего товарища собран. Он понял себя, принял проблему и нашёл подходящее для себя решение. Но никто не сможет это понять. Потому что люди – по-хомячьему слепые к чувствам существа. – Сугуру, – только и сорвалось с языка, но продолжение не последовало, словно у заговорившего в моменте отняли дар речи. – Сатору. Обменялись именами, словно посмертным проклятиями. Гето демонстративно отвернулся, скрываясь за закрывающейся механической дверью, а Годжо не успел даже шелохнуться, как лампочка над головой загорелась красным. Он потерял силуэт друга, вместо этого взглядом найдя в соседнем вагоне въевшуюся в подсознание плечистую тень. Без сомнений – это был тот темноволосый парень, которого он успел заметить в воскресной школе. Расслабленно раскинувшийся на сидении, вальяжно закинувший ногу на ногу, словно король на личном троне. Один только его образ бросал в дрожь. Он тоже заметил блондина, наверное даже раньше, чем тот его. Смотрел пристально, снисходительно скалясь, от чего запомнившийся шрам в уголке рта лениво дрогнул, а после мужчина, словно дразняще, помахал ему рукой, вдоволь упиваясь чужим недоумением. И нить самоконтроля в миг оборвалась. – Подождите. Пожалуйста.