Ab imo pectore

За спиной километры В голове килогерцы Наша жизнь — это раны Это шрамы на сердце Мы теряем надежду И взрослеем так рано Наша жизнь — это шрамы (Йорш — Шрамы (feat.наконечный))

***

Когда Антону исполнялось восемнадцать, мама радостно вручила ему ключи от дедушкиной квартиры и намекнула, что пора выходить во взрослую жизнь. На немой вопрос парня родственники тут же пояснили, что дедушка недавно уехал жить в деревню и теперь был бы рад, если бы Антон въехал в тот старый дом на Литейном проспекте. — А что, дорогой, так жилье хоть не будет простаивать! — папа улыбнулся, погладил сына по волосам и по-отцовски поцеловал его в макушку. Потом папа добавил, что они с мамой хотели бы какое-то время пожить на море, пока есть такая возможность, тем более «сынок ведь совсем взрослый стал, уедет в свой Питер, учеба начнется, новая жизнь, а мы мешать не будем, через пару месяцев вернёмся». А Антон так и остался сидеть в оцепенении. Он думал, что все будет по простому сценарию. Может, потому и поддался на уговоры родственников, что надо поступать не дома, а в Петербург. — Там больше возможностей, милый, а мы же всегда тут, будешь на выходные приезжать. Парень, честно говоря, так и планировал: жить в общаге, знакомиться с новыми ребятами, кататься домой на выходные и не знать проблем. Но все пошло не по плану. Аркадий Иваныч внучка любил, гордился им искренне и каждое лето ждал его в гости, поэтому никто не удивился, что, как только дедушке сообщили о поступлении парня в институт, решение было принято тут же: мужчина сразу перебрался на дачу у залива и стал готовить ее к холодам. И вроде вся семья была счастлива: сын поступил на бюджет, — и теперь оставалось только отправить парня в новую жизнь. Проблема заключалась в том, что Антон этого счастья не разделял. Ему нравилось жить в Ленинградской области, в маленьком старом городе, где жителей было меньше ста тысяч человек. Ему нравилась родительская очаровательная квартира на берегу Финского залива, он любил приезжать к отцу на работу, в порт, куда приходили огромные баржи, но больше всего он обожал огромные парки и старые финские постройки. Таких людей часто называют домоседами и консерваторами. Антон и не отказывался от такой характеристики. Он не был «маменькиным сынком» и уж тем более не боялся взрослой жизни, но его привязанность к родному городу, родным улицам, друзьям и родственникам накладывала свой отпечаток. Переезд в Петербург стал для Антона своеобразным испытанием. Кажется, проблемы не было совсем: два часа на «ласточке» и он дома. Но близость к своему городу не особо помогала ему осваиваться в новых реалиях. Первые два года были сложными. Хоть он и хорошо знал «северную столицу» и город не был для него чужим, но возникали другие сложности. Теперь приходилось работать, чтобы платить огромные коммунальные за двухкомнатную квартиру в центре, и как-то вливаться в компании в институте, а с этим были проблемы, потому что весь движ происходил в общаге, а Антон всегда чувствовал себя «не в теме». Первые два года окунули парня в тотальное одиночество. Вроде близкие люди были рядом, всегда можно было съездить к дедушке, сесть на электричку домой, но все было не то: родители жили своей жизнью, строили загородный дом, работали, друзья поступили и разъехались, теперь приезжая только на каникулы, а с родственниками приходилось видеться только на праздниках. Антон, когда вспоминал этот период, думал о том, что тогда в его жизни гремел кризис восемнадцати-двадцати лет, когда по-старому жить уже не получается, а по-новому жить ещё не научился. Поэтому так и тянуло домой — там было все просто, понятно и привычно. Но в свои восемнадцать он этого ещё не понимал и злился на себя, что у него не получается просто наслаждаться первыми этапами молодости. А потом появился Арсений, и что-то надорвалось в устоявшемся укладе жизни. Жизнь их столкнула во втором семестре второго курса. Тогда староста зачем-то собрала всех перед парой по философии и сообщила, что на днях к ним в группу перейдет парень с другого факультета. Антону не было дела до нового однокурсника, как и до остальных ребят в группе: за последний год он перестал предпринимать попытки с кем-то сблизиться. Все уже давно сформировали свои компашки. Хотя при всем при этом парень не был аутсайдером, неплохо общался с ребятами, и, в целом, время от времени даже куда-то ходил с однокурсниками. С Арсением с самого начала получилось иначе. После перевода в ИИ123 со своей культурологии он продолжал бегать и досдавать академическую разницу. А Антон продолжал хмуриться в попытках понять, как этот странный парень собирался за месяц сдать оставшиеся зачеты, учитывая, что этих предметов на кафедре культурологии не было. То ли от сочувствия, то ли из студенческой солидарности в один из дней Антон протянул одногруппнику тетрадь на кольцах, ничего не говоря. Тот только вопросительно на него взглянул. — Слушай, я тут, это… — голубые глаза смотрели изучающе. — Ну, полистай, в общем. — Пояснишь? — он удивленно вскинул брови. — У меня конспекты остались с первого семестра. Подумал, может, тебе нужно? Арсений только молча кивнул на это, возвращаясь к лекции Зинаиды Борисовны. Та упорно продолжала что-то рассказывать про римских императоров. Несмотря на то, что в кабинете стоял лёгкий гул, между этими двумя повисла странная неловкая тишина. Антон уткнулся носом в свой блокнот, пытаясь записывать, что говорила Зинаида Борисовна, но получалось так себе: мысли были заняты своей дурацкой попыткой помочь человеку, с которым за эти две недели они только пару раз обменялись приветствиями. По сути, глупость. Стоило для начала хотя бы узнать, как обстоят дела с досдачей зачетов. А получилось, как получилось. Арсений в его сторону не смотрел, только понуро изучал написанное на огромной доске. Монотонный голос преподавательницы навевал сон, а размеренно тикающие часы раздражали. И парню с пшеничными кудряшками уже хотелось надеть капюшон, упереться лбом в сгиб локтя и прикрыть веки, дожидаясь, пока пара кончится. Он был готов отключиться на ближайшие полчаса, как тихий голос слева вмешался в его планы. — Антон же, да? — тому пришлось открыть глаза и взглянуть на соседа. — Извини, я все ещё не всех запомнил. — Ага, — он кивнул и повернулся вполоборота. — Антон. Антон Шастун. — Это же ты помогал нашей кафедре с организацией какой-то из обзорных экскурсий? Вопрос казался странным. Как будто бы вообще не в тему. — Да, это тогда ваши решили, что всем срочно нужна экскурсия в «Монрепо». Только какой смысл был ходить культурологам по заповеднику половину дня, я так и не понял, — он пожал плечами и улыбнулся, вспоминая, как год назад случайно проболтался старосте, что у него в этом парке в администрации работает дядя. — Я поэтому и не поехал. — Понятно. — Ага. И снова повисла странная пауза. Такие паузы всегда появляются в моменты, когда нужно что-то сказать, но никто из собеседников не понимает, что именно. Вот и разгорается необъяснимая неловкость. Хуже, только если она разгорается под бубнеж Зинаиды Борисовны. — Антон, ты извини… — Арсений аккуратно взял чужую тетрадь, пролистал страницы и протянул ее парню. — Спасибо, конечно, но… — Но конспекты все-таки не нужны, да? — а тетрадку он так и не забрал. — Нет. В смысле да… — парень тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула. — То есть… Антон повернулся к нему и внимательно взглянул в его голубые глаза. Те устало смотрели на исписанную доску. — Из принципа отказываешься? Арсений нахмурился, складывая руки на парту. — С чего ты взял? — а сам фыркнул, игнорируя слова соседа. — Показалось так, — тетрадка осталась лежать на столе. — Если реально не надо, ты скажи. Я просто предложил. Нет так нет… — парень ещё хотел что-то сказать, но его перебили. — Из принципа. Зинаида Борисовна продолжала стучать каблуками по паркету, ходя из стороны в сторону. Кто-то в этот момент отвечал ей на вопрос, а староста переписывала темы для будущих докладов, пока двое на дальней парте пытались поговорить. Получалось плачевно. — Ну и дурак, — Антон отвернулся, забирая тетрадь. — Извини? — Арсений состроил такое лицо, будто его и правда ужасно оскорбили. — Это, наверное, не мое дело, но посмотри реалистично на ситуацию, — теперь неловкость у обоих переходила в раздражение. — Я, если честно, не понимаю, как ты нагонял и основную программу, но сейчас будет вдвое больше нагрузки из-за факультативов, а тебе надо досдавать то, что вы у себя на культурологии вообще не проходили. — Я так-то в курсе. — И все равно из принципа ни у кого ничего не спрашиваешь? Арсений насупился и отвернулся. Всё-таки не зря о нем староста сказала, что он «какой-то слишком сложный». Но он был и не экономикой на кафедре искусствоведения, которую никто не понимал. Когда на часах пробило ровно два часа двадцать минут, а Зинаида Борисовна озвучила последнюю тему для доклада, студенты быстро засобирались на получасовой перерыв. Антон аккуратно наклонился к одногруппнику, который вовсю собирал сумку, и чуть коснулся его спины. Тот дернулся то ли от неожиданности, то ли от неприятия соседа. — Арсений, — он нехотя повернулся, — я все равно отвезу эти конспекты для растопки печки на даче. Они и без того просто так валяются у меня дома. — Хочешь, чтобы валялись у меня? — а губы растянулись в подобии улыбки. — Что-то вроде того, — он улыбнулся в ответ. — Считай, что хочу просто сбагрить тебе макулатуру. Антон ухмыльнулся, наблюдая за тем, как его одногруппник подцепил тетрадь и быстро убрал ее в сумку. А следом тут же поспешил в коридор. Через пару недель они встретились за этой же партой, на этой же лекции. Арсений выглядел ещё более уставшим, чем обычно. Он так ничего и не сказал за всю лекцию, кроме сухого «привет» и «тут свободно?». Однако и этого хватило, чтобы догадаться, в чем было дело: последние две недели преподаватели бесконечно гоняли нового студента, так что теперь тот выглядел так, будто по нему проехали самосвалом. Ближе к концу пары Антон наклонился к дремлющему Арсению, чтобы разбудить его и напомнить, что Зинаида Борисовна сейчас будет озвучивать условия сдачи следующей контрольной. Парень только потер глаза и тяжело вздохнул. Он устало посмотрел на одногруппника, улыбнулся ему из последних сил и отвернулся, чтобы тот не видел на его лице усталость вперемешку с грустью. Но тот видел и примерно представлял, в чем было дело. Всё-таки пытаться самостоятельно тянуть и старую программу, и новую — это нерешаемая задачка со звездочкой. — Один вопрос, и я от тебя отстану. — Ну раз отстанешь… — тон получился неожиданно грубоватым. — Задавай тогда. Антон долго думал, как спросить, но решил, что уже нет смысла выбирать формулировки. — Выглядишь вымотавшимся, — Арсений только недовольно повел бровью. — У меня тоже есть зеркало, — он демонстративно цокнул языком. — И это не вопрос, а констатация факта. — Не кипятись, — Зинаида Борисовна медленно шагала в их сторону. — Просто давай ещё раз уточню и больше не буду к этому возвращаться. Тебе точно не нужна помощь с зачетами? — А тебе заняться больше нечем? — но что-то в этой раздражительности было не так. Парень нервничал. И ему определенно было неловко. — Я не нанимаюсь тебе репетитором, просто спрашиваю. — Молодые люди, если вам кажется, что вы тут одни, то это не так. Можно не басить, когда я вам же объясняю условия контрольной? — Зинаида Борисовна оперлась о их парту, заставляя одногруппников притихнуть. — Если через неделю вы будете спрашивать об оформлении работы, я сразу сделаю пометку и не выставлю вам баллы по верхней границе, даже если вы напишете контрольную идеально. Это понятно? И в секунду кивнула вся группа. До конца пары молчали, а потом Арсений повернулся и что-то тихо прошептал. Антон ему только улыбнулся и скинул в телеграмме стикер в личный диалог. С этого момента что-то совершенно точно сломалось в странном укладе жизни одного парня с Литейного проспекта. Потому что его одногруппник сказал ему простое: «Нужна. Помощь нужна».

***

А дальше наступила весна, которая принесла свои изменения. Между Арсением и Антоном установилось подобие дружбы. Первое время их объединяла только совместная подготовка к зачетам. Потом они иногда стали разговаривать не только об институте. Ближе к летней сессии, когда Арсений уже все сдал, они вдруг поняли, что и за пределами стен учебного корпуса им вполне комфортно общаться. Это все напоминало незатейливое приятельство двух людей, объединённых одной проблемой сначала в виде академ разницы, а потом и в виде приближающейся сессии. Но все-таки оба чувствовали, что дело было не только в учебе. Вместе было как-то спокойно. А этого спокойствия им обоим очень не хватало. Как-то в разгар мая Антон предложил Арсению посидеть у него, потому что от институтской библиотеки уже тошнило, а в кафе было слишком шумно. Арсению было неловко, но он почему-то согласился. Когда они зашли в старый дом на Литейном, он перевел удивленный взгляд на одногруппника и сказал всего пару слов: там было что-то между «вау, какая квартира!» и «а эти статуэтки можно трогать?». Ему на это только тихо посмеялись, разрешив трогать каждую статуэтку, вазу и картину. В тот день Антон коротко рассказал историю про то, что вообще не собирался переезжать в дедушкину квартиру, что сам за два года так и не привык к этой буйной жизни в центре и что заманался проводить генеральную уборку каждое воскресенье, протирая безделушки из дедушкиной коллекции. Вечер был странный. Впервые за долгое время в этих стенах были слышны разговоры. Одногруппники пили чай, говорили о каких-то мелочах, играли в «uno» и чувствовали то, что называется «полным спокойствием». Оба знали, что скоро экзамены, что нужно готовиться, но они наливали чай с ромашкой и ни о чем не думали. Таких вечеров потом было еще много, и достаточно большую часть весны-лета они так и провели: болтали, иногда гуляли, пропадали в парках по половине дня, временами даже таскались по выставкам. Это был действительно странный период, которому почему-то не задавали вопросов. Словно так и должно было быть: уровень их взаимоотношений варьировался от приятельских до дружеских, но друзьями их сложно было назвать. Потому что оба балансировали где-то на вершинах айсбергов, не подпуская друг друга ближе. Антон говорил больше и открывал больше, но все равно держался на расстоянии, выдерживая джентельменскую дистанцию. Но оно было и немудрено: на той стороне при попытке в искренность сразу же вырастала «Китайская стена». Поэтому оба быстро усвоили негласные правила игры: пока есть дистанция, есть спокойствие, за которое они так хватались в этих взаимоотношениях. Нюанс заключался в том, что долго балансировать в подобных рамках было невозможно, потому что секреты время от времени всплывали со дна айсберга, напоминая о себе. И если Антон однажды все-таки решался рассказывать о чем-то, что не вписывалось в рамки «домашних заданий по истории искусств», то Арсений продолжал молчать. К этому парень относился понимающе. Его одногруппник с самого начала казался довольно закрытым человеком, поэтому Антон не особо удивлялся такому нежеланию переходить границы от приятелей к друзьям. Все-таки потребность открываться, разговаривать серьезные разговоры и сближаться с бухты-барахты — не совсем то, что должно хотеться каждому. Бесспорно, скрытность Арсения вызывала вопросы, но парни были не в тех отношениях, чтобы требовать друг от друга чего-то. У Антона происходящее не вызывало дискомфорта, он, наоборот, радовался, что спустя почти два года учебы и жизни в Петербурге у него появился кто-то вроде приятеля, с которым можно и в музей заглянуть, и по достопримечательностям побродить, и просто посмотреть какое-нибудь дурацкое шоу по телевизору. Смущало его только то, что даже спустя несколько месяцев стабильного общения никуда не уходило знакомое ощущение тревоги, которое повисало в воздухе, когда на горизонте появлялся Арсений. Он всегда приносил с собой тревогу. И если наедине оба чувствовали спокойствие, в котором лишь изредка появлялись дыры, куда оно заползало, то стоило только оказаться в компании или задеть какую-то неприятную тему, как тут же этот тревожный ураган сметал все на своем пути. Чем дольше одногруппники общались, тем активнее работала эмпатия Антона и тем больше вопросов начинало вызывать у него это «незатейливое общение». Может, потому ближе к середине июля, когда он возвращался на «ласточке» в Питер после двухнедельных каникул у родителей, он думал об Арсении. Точнее о том, что с тем происходило. Мама во время вечернего просмотра фильма как-то отвлеченно сказала, что «последнее время в кино делают странных героев», а на вопрос сына, что она имеет в виду, женщина только улыбнулась и дополнила: — Ну вот смотри, этот детектив весь из себя такой загадочный, но его образ сделан черт-те пойми для чего. Вот что хотят сказать зрителю этим героем режиссер и сценарист? Он же пустой совершенно. — Пустой? — Антон внимательно посмотрел на маму, дожидаясь ее ответа. — Пустой. У по-настоящему сложных и загадочных героев всегда что-то есть за душой. Обычно тяжелое, но чаще всего и болезненное. Так же намного интереснее смотреть, — она приобняла сына и всунула ему в руки миску с попкорном. — Уже фильм к концу подходит, а мы так и не узнали, что из себя этот детектив представляет. Надо было смотреть что-нибудь дурацкое с Ричардом Гиром. — Только не «Красотку» седьмой раз, пощади меня, — они рассмеялись, продолжая время от времени передавать друг другу попкорн. — Думаешь, нам так его и не раскроют? — Не-а. Так себе из него детектив. Непонятно, зачем и ради чего ему напустили ауру таинственности, если у него из таинственности — шляпа и очки. Нет никакой личной истории, и видно, что нечего ему «оберегать внутри себя», поэтому и бродит бессмысленно. — Но зато в шляпе! — И то верно, — женщина подтянула плед, укрывая голые ноги сына. — Завтра смотрим «Красотку». Парень несколько дней после этого разговора размышлял о том, что и в его жизни недавно появился подобный «детектив», только совсем не пустой. И у того, видимо, было то самое «что-то», что нужно оберегать внутри себя. Может, отсюда и бралась та «Китайская стена», которая моментально выстраивалась, стоило только подойти слишком близко. Поэтому он делал вывод: с его одногруппником точно что-то происходило, а что — оставалось загадкой, которую невозможно было разгадать в рамках приятельских взаимоотношений. Две недели хватило, чтобы прокрутить все эти мысли в своей голове. И получалось что-то странное: Арсения не было рядом, встреча была запланировала на следующие выходные, а тревога уже занимала свое чинное место на диване в квартире на Литейном. Антон не знал, что в нем перещелкнуло, но после поездки домой он стал чувствовать все в разы острее. И теперь ему казалось, что он либо сходил с ума, либо чужая скрытность была не просто особенностью характера.

***

Арсений был странным. Точнее, казался таким большинству одногруппников. Он не особо любил быть внутри коллектива, отказывался от всяких сабантуев и никогда не ходил на институтские мероприятия. Когда они стали общаться с Антоном, суть не поменялась: просто теперь они сторонились подобных развлечений вместе. Староста группы несколько раз пыталась вытянуть парней на совместные «тусовки», но те отговаривались своим простым: «в следующий раз». Исключением стала только совместная поездка в пригород, где весь второй курс отмечал его окончание. Тогда у Антона впервые появилось ощущение, словно что-то не так было в поведении Арсения. Тем днем стояла адская июньская жара, и все, чего хотелось, — раздеться и нырнуть в озеро. Но были и те, кто приехал просто отдохнуть от суеты города, а не плавать в непонятном болоте, поэтому грелись на лежаках и не лезли в воду. Да и все студенты были так увлечены приготовлением шашлыка, разжиганием костра и распиванием алкоголя, что даже не обращали внимание, кто там что делает. Их мало волновала и группка девочек, которые изначально отказались купаться, и странный парень в ветровке под палящим солнцем. Только вот Антона волновало. Он притащил графин с лимонадом и сел на кресло-мешок рядом с одногруппником. Все это время туда-сюда курсировала их староста, которая усиленно следила за тем, чтобы все остались живы после этого дня. Сима подошла к парням ближе, остановилась в командирской позе и окинула их внимательным взглядом. — Вы купаться собираетесь или будете печься на солнце? Арсений нервно сдвинул панаму на нос и отвернулся. — Да посидим еще немного, наверное… — Антон пожал плечами, сам не понимая, какой у них дальнейший план действий. — Потом придем. — Потом будет поздно, мальчики, — она надула губки, качая головой. — Тут через полчаса шашлык уже все сядут есть. Там будет уже не до купания. — Значит, вечером уже. Но девушка не унималась, будто не чувствуя, что здесь вообще не особо хотят вести с ней какие-то диалоги. — А вечером вас не пустят купаться профкомовцы. Нам и без того придется ловить всю пьянь, которая пойдет устраивать заплывы, — кажется, в ее планах было поболтать, но ни один из ее «собеседников» такого энтузиазма не разделял. — Так что вы либо… — планы прервал чужой раздраженный голос. — Сим, отстань, а, — Арсений подтянулся в кресле и недовольно зыркнул на старосту. — Иди шампура попереворачивай, со своими поговори, займись чем-нибудь. Если тебе так хочется купаться — купайся, необязательно подходить к каждому и убеждать их в том, что лезть в это болото — огонь идея. — Фу, как грубо, — она на эту колкость только хмыкнула. — Я как лучше хотела. Не хотите — как хотите. Ну и лежите тут, как тюлени. Серафима уже насупилась и собралась уходить, как Антон тихо окликнул ее и подошел ближе. Ему вся эта ситуация не нравилась, и последнее, чего ему хотелось, — обижать старосту, которая всегда заботилась о своей группе. — Ты, это… — девушка нахмурилась, хотя и пыталась делать вид, что все в порядке, — не обращай внимания, ладно? Спасибо за предложение, просто сегодня не до купания. Не обижайся, хорошо? — Да я не обижаюсь, Антош, — а по ее глазам было видно: все-таки задело, — но делаю выводы. Нет ничего сложного в том, чтобы сказать «нет, мы не идем», чтобы я не докапывалась до вас, а не язвить, — Сима достала солнцезащитный крем из шоппера и протянула одногруппнику. — На, намажься лучше, а то нос сгорит. Вы бы хоть в тень ушли. — Ну правда, прости, я не думаю, что… — договорить ему так и не дали. Арсений в их сторону так и не смотрел, прикрывая глаза панамкой. — Не надо, — она закатила глаза, зная, что сейчас перед ней собирались оправдываться. — Плечи не забудь намазать. И заставь этого ветровку стянуть. Мне еще не хватало кого-то в больницу с тепловым ударом везти. Серафима быстро убежала, оставляя молодых людей наедине. Антон не знал, что на это сказать. Он молча вернулся в кресло, налил себе лимонад и задумался о том, что за сюр здесь только что произошел. Выглядело все действительно странно: нелепая перепалка с Симой, которая подошла просто поинтересоваться, Арсений, неожиданно превратившийся в язву, который на жаре валялся в ветровке, застегнутой до горла, и Антон в одних шортах, который не знал, куда себя деть. — Зачем ты так с ней? — все, что смог спросить парень, прокручивая в мыслях ситуацию. Одногруппник снял панамку и посмотрел в его сторону потерянным взглядом. — Я не хотел, — тон голоса изменился — в нем звучали нотки тревоги. — Оно самопроизвольно как-то. Ты же знаешь, я обычно не веду себя так… — окончание фразы он проговаривал шепотом. Антон наклонился ближе, пододвинул свой пуфик, внимательно рассматривая чужое лицо. Эмоции на этом лице говорили об одном — о страхе. — Знаю, поэтому и удивился, — мигала красная лампочка, оба слишком близко подошли к зоне «искренность». — Что стряслось-то? Сима же ничего такого не сказала. Арсению эта беседа давалась тяжело: он нервно крутил панамку в руках и ерзал на одном месте. Реакция на происходящее была более, чем странная. — Ничего такого, да, но… — и снова голос дрогнул. — Просто я не купаюсь. Вообще. — Ну и ничего страшного? — парень развел руками в немом вопросе. — Иголки в нее кидать зачем? Ты ж не еж. «Ты ж не еж». Кажется, незатейливая фраза, а что-то внутри этого молодого человека в ветровке треснуло. — Не уверен, — чужой шепот сейчас ужасно контрастировал с шумом «тусовки». — Ежам нужны иголки для защиты. Когда им страшно, они сворачиваются в клубок, и иголки становятся как бы броней. Так они обеспечивают себе безопасность, — он тяжело вздохнул. — Мы чем-то похожи. Антон видел изменение в состоянии одногруппника, но так и не мог понять, в чем было дело. Он пододвинулся ближе, аккуратно дотронулся до левого плеча Арсения в попытке его поддержать, как тот тут же дернулся. Руку мгновенно пришлось убрать. — Извини, если вопрос слишком личный, а от чего сейчас нужно было защищаться? Повисла долгая пауза. Один думал, другой нервничал. — Я не могу тебе сказать, — паника в голубых глазах заставляла вжаться в кресло. — Просто мне сложно, когда кто-то начинает давить и вынуждать что-то делать. В жизни я без проблем это воспринимаю, но бывают исключения, когда у меня не получается. — Останови меня, если я лезу куда-то не туда, — впервые за несколько минут разговора взгляды столкнулись. — Нормально воспринимать вопросы Симы не получилось, потому что она что-то зацепила, да? — Антон… — и все, больше ничего не нужно было говорить. По тону Арсения все стало понятно. Его сейчас лихорадило тревогой, и нужно было срочно отступать назад: отодвигать пуфик, протягивать ему стакан с холодным лимонадом и больше не возвращаться к этой теме. Ветровку парень так и не расстегнул. — Хочешь, пойдем прогуляемся в рощу? Там тенек. Тут уже невозможно лежать. Антону ничего не ответили, только молча кивнули. И только на мостике через ручей его одногруппник набрался сил, чтобы озвучить то, о чем думал последние полчаса. — Мне надо будет подойти к Серафиме, — он сделал глубокий вдох. — Кажется, я ее задел. Но мои триггеры — это мои проблемы. Мне, наверное, нужно извиниться. — Она быстро остывает. Думаю, вечером можно будет с ней поговорить. — Хорошо. — Хорошо. Тогда в роще Арсений чуть расстегнул молнию на ветровке, давая себе немного воздуха. А Антон подумал о том, что люди просто так в ежей не превращаются. «Значит, триггеры», — прокрутилось у него в мыслях. «Китайская стена», — дополнило сердце.

***

Ощущение, что Арсений вел себя странно, время от времени напоминало о себе. И если первые месяцы общения все можно было списать на особенности характера, то ближе к августу Антон стал обращать чуть больше внимания на то, что раньше игнорировал. Эти «странности» выражались в мелочах: начиная с того, что одногруппник всегда отказывался ехать туда, где будет вода, будь то аквапарк или озеро, и заканчивая тем, что он избегал любого физического контакта, даже если речь заходила про простые объятия. Арсений много времени проводил в доме на Литейном, но никогда не оставался на ночь, хотя вторая комната была абсолютно пустой, он не отказывался прогуляться с Антоном по магазинам, если тому приспичило купить новые шорты с утками, но сам никогда ничего не мерил, и каждый раз он отказывался от любых спортивных развлечений. Сколько парень его ни уговаривал съездить вместе с ним в Выборг, покататься на сап бордах, нацепить майки и порыбачить на дедушкиной лодке в дачном поселке, он всегда отказывался. Общая недоговоренность после каждой встречи оставляла неприятное послевкусие. Антон мог многое себе объяснить, и, в целом, какие-то выводы ему казались даже логичными: Арсений не умеет плавать, поэтому бойкотирует любую «воду», он не любит тактильность, поэтому не подпускает близко, у него в одежде приоритет в комфорте, поэтому он всегда носит что-то объемное, а спорт ему не нравится, поэтому никаких тебе сап бордов. Подобные мысли можно было прокручивать бесконечно, но что-то все равно не сходилось в единую картинку. Потому что не все объяснялось логикой. Этот парень чего-то боялся. И если в личном общении он практически не подавал виду, то в компаниях или в институте чувствовался его страх вперемешку с тревогой. Хотелось что-то спросить, узнать, в чем дело, но Антон не мог, опасался, что случайно заденет так же, как задела Серафима на том выезде. Поэтому все, что он мог: не заострять свое внимание, когда одногруппник в душной квартире отказывался снять рубашку и надеть предложенную футболку, когда он нервно дергался, стоило только его коснуться, и когда в очередной раз просил подождать, пока разговаривает с деканатом по поводу освобождения его от физкультуры. В начале августа у Антона уже было двадцать пять теорий о происходящем. И ни одна из них не казалась реалистичной. Все мысли приводили к тому, что у Арсения могут быть какие-то комплексы, которые сильно сковывают, но проблема заключалась в том, что у парня в голове Арсений не соотносился с комплексами. Он был объективно красивым. И на него хотелось смотреть. Антон в это время еще не знал, насколько он был близок к правде, но по незнанию пока отметал каждую подобную теорию. И отметал бы дальше, если бы в последние недели августа они вдвоем не собрались бы в квартире на Литейном, чтобы приготовить шарлотку и посмотреть программу третьего курса. Вечер не отличался ни от одного другого: одногруппники пытались не убить друг друга, пока выбирали рецепт, а потом, затаив дыхание, наблюдали за тем, как тесто в духовке меняет свой цвет. Каждый раз, когда они оказывались в этом доме, обязательно начинались пляски с готовкой чего-нибудь и споры по поводу того, что они будут смотреть. Пару раз в неделю они обязательно заваливались на диван с подгоревшей выпечкой и включали очередной фильм с Хоакином Фениксом. Шарлотка тогда получилась хорошей — Антон положил половину одногруппнику в контейнер, зная, что тот снова подорвется посреди ночи и уедет в общагу. Ну, так хоть с шарлоткой. Ближе к вечеру, когда они досматривали ужасного «Мастера», растекшись по дивану, Арсений внезапно вышел на балкон «подышать». Антон на это ничего не сказал. Он знал, что тот периодически закуривает, когда его одолевает тревога, но не курит на постоянке. И в контексте спокойного вечера за просмотром фильма эта ситуация выглядела странно. Парень только хмыкнул, глядя на то, как его одногруппник закуривал сигарету, драматично опираясь локтями на открытую створку окна. Тогда он впервые поймал себя на мысли, что Арсения разглядывает. Тот выглядел, как эстетика в чистом виде: его хлопковая белая рубашка, застегнутая под горло, чуть разлеталась на ветру, а коричневые брюки из льна и вовсе выдавали в обычном омском мальчике того самого итальянца из пинтереста. Темные вьющиеся кудри то и дело опускались на глаза, когда ветер задувал на балкон. И эта сигарета в руке становилась финальным штрихом. Антон больше не отвлекался — мыл чашки, думая о том, что если он не сойдет с ума в общении с этим человеком, то это будет маленькая, но победа. Видимо, мысли настолько заполонили голову, что он и не заметил, как Арсений докурил, бросил бычок в пепельницу и вышел с балкона, направляясь к дивану. Нервничал. Это чувствовалось с того самого момента, как захлопнулась балконная дверь. — Антон, извини сразу за вопрос, — тот отвлекся от мытья чашек, поднимая голову и рассматривая чужой силуэт, — точнее просьбу… — а смотрел внимательно, будто боясь предположить, что его одногруппник скажет дальше, — но мне всегда кажется, что сказать лучше, чем не сказать. — Так? Чашки пришлось на время отставить. — Тебе завтра в какую смену в кофейню? — молодой человек только удивлённо распахнул глаза, думая о том, что Арсений всё-таки помнил. — Вроде во вторую, нет? Или я ошибаюсь. Антон сейчас пытался понять, не ошибся ли он в том, что услышал. Арсений помнил его график, и, наверное, на это можно было сказать только одно — «ошалеть». — Да, во вторую, завтра же суббота. А почему спрашиваешь? Повисла та самая неловкая пауза, родом из прошлой зимы. — Будет слишком, если я попрошу у тебя сегодня остаться? Парень нахмурил брови, раздумывая, что должно было произойти, чтобы его одногруппник задал ему такой вопрос. — Нет, все нормально, вторая комната абсолютно пустая, но… Арсений тут же неловко поджал губы и сам весь сжался, чувствуя, что сморозил глупость. — Ладно, нет, всё-таки, наверное, «слишком». Он отошёл к книжному шкафу, пытаясь игнорировать чужой настырный взгляд. Сзади послышались шаги. — Арсений, — Антон подошел быстро, думая о том, что нельзя было сейчас упустить эту нотку искренности, — Арс, выдохни и не загоняйся. Я не против, — он дотронулся до чужого плеча, совсем забыв про то, что так делать не стоит. — Извини, — в ответ на это ему только резко дернулись. — Хочешь остаться — оставайся. Одногруппник повернулся, вглядываясь в зеленые глаза и как бы пытаясь понять, не врут ли они ему. — Точно не против? — Не против. Так они и стояли друг напротив друга, выдерживая тишину, разделенную на двоих. Из крана капала вода. — Тогда что за «но»? — послышался шепот. Тревога заполняла всю квартиру. — Ты не дал мне закончить предложение, — и Арсений сдавался под этим напором. — Прости, — вдох. — Эмоции, — выдох. — Договори. — Я просто хотел спросить, в чем дело, — Антон вопросительно развел руками. — Это не в плане, что должна быть какая-то причина, чтобы остаться… — да, прозвучало и правда плохо. — Короче, просто раньше ты всегда отказывался, поэтому я и слегка удивлен. Тот ничего ему на это не ответил, только отошел от книжного шкафа и сел на диван, забиваясь в угол. Ему стоило больших усилий не выпускать иголки. В этом и отличие ежей от людей: людям все еще под силу контролировать свои защитные механизмы. — Я могу соврать? — раздалось с другой стороны дивана. Антон чувствовал, как из «Китайской стены» начинают выпадать кирпичики — фундамент рушится. Он знал, что не имеет права его ломать, поэтому все, что ему оставалось, — сесть, опершись на нее, и ждать, пока с той стороны ему ответят. — Можешь, но, по-моему, это бессмысленно, — голубые глаза уставились в пол. — Если тебе лень ехать в общагу, это один вопрос, но говоришь ты так, как будто не в этом дело. И, если я прав, мы можем, ну, обсудить это… — И что? Найти волшебный способ решить все проблемы? — А проблемы есть, да? «Тик-так, тик-так», — часы на стене пробили десять. В кране перестала капать вода. Антон присел с краю на диван, чтобы не смущать одногруппника. Тот инстинктивно еще больше попятился, поджимая колени и вписываясь в спинку подлокотника. — Арс? — парень наклонился ближе, пытаясь поймать чужой взгляд. — Ты не просто так хочешь остаться, да? Арсений прикрыл глаза, стараясь избежать этого допроса. Тревога в гостиной переросла в напряжение. «Страх», «страх», «страх» — одно и то же слово будто вспышкой моргало по стенам и потолку. — Хорошо, я пойду поставлю чайник. Антон не знал, как себя вести. Раньше в их общении «Китайская стена» не падала по кирпичикам, придавливая собой все живое. Сейчас лучшим вариантом ему казалось выдержать такую нужную для двоих паузу. — Стой, — Арсений дёрнул его за рукав свитера. — Дай мне просто собраться с мыслями, ладно? В горле сосредоточился странный ком. «Страх», «страх», «страх» словно нефть растекался из-под дивана. — Ладно. Антон медленно слез с подлокотника, сел на другой край дивана, рассматривая встревоженное лицо Арсения. Тот не знал, как начать, и это чувствовалось. Его никто не торопил, зная, что иногда ежам очень тяжело победить свой клубочек из иголок. — У меня в общагу пару дней назад вернулись соседи, — он тяжело вздохнул и перевел взгляд на парня. — А мне очень не хочется с ними пересекаться. Первый удар пропустило сердце. — Не все гладко между вами? — Если говорить мягко, у нас натянутые отношения, — почему-то каждое слово ему давалось тяжело. — Последние полгода совсем хреново. Сейчас у них там бесконечные пьянки по поводу возвращения в город, а я не хочу попасть под горячую руку. И тут же последовал второй. — Я могу спросить, что такого случилось, что теперь у тебя нет желания туда возвращаться? — Антон интуитивно подался вперед. Таким простым действиям он неосознанно хотел дать понять: «не бойся, можно ближе». В ответ ему не дергались, не подрывались с дивана, а только разжимали руки, обнимающие колени. «Хрупкость», «хрупкость», «хрупкость» — всего одно слово разлеталось вокруг молодого человека. Почти как в комиксе. — В этом и проблема, — он горько вздохнул. — Ничего не случилось. Может, я и кажусь снобом, но я так-то хороший сосед. Просто я у них что-то вроде повода для обсуждения, а мне не хочется в этом участвовать. — С чего ты у них повод для обсуждения? Горько. Брови Арсения сейчас и без грима напоминали брови Пьеро: печальные, удрученные, вздернутые вверх. Антон не знал, что творилось внутри этого человека, но почему-то был уверен: ему было по-настоящему горько. — Не надо это трогать, ладно? — прошептал парень, уводя взгляд в сторону. Сердце пробило третий стук. — Ладно, — Антон подсел ближе. — Разрешишь обнять? В этот вечер он второй раз в жизни увидел в чужих глазах панику. Прозвучало базовое предложение поддержки, но реакция на него была совсем не базовой. Тогда, за городом, когда одногруппники заговорили о произошедшем с Симой, Арсений реагировал так же — с ужасом. — Обнять? — тревога наполняла его тело. Он словно слышал вместо «обнять?» такое жуткое «ударить?». — Тебе некомфортно? — теперь и у Антона подрагивал голос. Ему так не хотелось случайно ранить. — Да нет, просто… — Арсений сглотнул комок в горле, — страшно. — Страшно? — но парень аккуратно расставил руки. — Очень. Они снова перешли на шепот. Антон прокручивал в мыслях один и тот же вопрос: «боже, что с тобой произошло?». Но не озвучивал, потому что знал: «Китайская стена» удивительным образом может отстроиться за пару минут. — Хорошо, я не настаиваю, — он чувствовал, как от нервов кусает обветренные губы. — Кое-что скажу и все-таки пойду сделаю нам чай, — ему кивнули. — Я вчера в «Подписные» после работы заглядывал. Там на прилавке лежала книжка «Иди туда, где страшно. Именно там ты обретешь силу». Ко мне подошла девушка, которая тоже на нее смотрела, посоветовала литературу на эту тему, — парень сделал вдох, пытаясь собраться с мыслями. — Я, если честно, не фанат подобной популярной психологии, но меня зацепило название. Подумал, что хочу тебе об этом рассказать. Арсений приблизился и вжался в чужую грудь. Вот так, без слов. Чужие руки крепко обвили его спину. Повисло теплое молчание, такое, когда слышно только размеренное дыхание друг друга и биение сердец. Обнимать этого хрупкого человека было страшно, потому что казалось, что еще секунда, и он исчезнет, снова выстроится между ними эта стена, и уже не будет возможности вот так робко проводить пальцами по контуру хлопковой рубашки. — Антон, только прошу… — тот внимательно на него взглянул. Арсений пользовался тем, что между ними сейчас не было зрительного контакта. Только так он мог говорить правду. — Да? — Не трогай левое плечо. Ничего не хотелось спрашивать. Хотелось просто остаться в этом мгновении еще на пару минут. — Хорошо, — прозвучало куда-то в ухо. Это было их первое объятие за эти полгода.

***

Ближе к ночи, когда Антон уже ушел к себе и безуспешно пытался уснуть, в душе включилась вода. Ему было не по себе от вечернего диалога. Мысли крутились в голове, как хомяк в колесе, а на руках осталась теплота прикосновения. Арсений не спал. Только в разгар ночи, когда даже люди на Литейном разошлись по домам, он вышел умыться. В квартире стояла гробовая тишина, был слышен только скрип половиц и раздражающее тиканье старых часов. Антон слушал, как льется вода в ванной — размеренный звук спокойствия. Нужно было ложиться спать, но спать не получалось: он переворачивался с одного бока на другой, все пытаясь найти удобное положение, чтобы уснуть. Всё было без толку. Потому что его одногруппник все еще не ушел к себе, и с ним все еще хотелось договорить тот разговор, который повис в воздухе. Чай так и не попили, разошлись сумбурно, оставив тревогу на ужин. Хотелось что-то ещё спросить, но, что спрашивать, в голову не приходило. Антон вышел из комнаты, включил торшер и пошел в кухню налить себе воды. Его мучила бессонница, которая обеспечивала завтрашний «разбитый» день. В кофейне за его уставшее лицо «спасибо» не скажут. Минут через двадцать шум воды в ванной утих, а вместе с этим и все звуки. Парень пошел в гостиную, услышав шаги. Он искренне надеялся, что сейчас поймает Арсения, по ходу дела сообразит, что сказать, но для начала просто поинтересуется, как тот себя чувствует после их сумбурного диалога. Проблема заключалась в том, что все сразу пошло не по плану. Антон так и остановился у арки, ведущей из кухни. Как только его одногруппник заметил темный силуэт в дверном проеме, он попятился назад и тут же резко дернулся, понимая, что стоит прямо на световой дорожке от торшера. Арсений ошалело оглядел себя и мгновенно накинул на плечи свитер, который ему выдали, «если ночь будет холодной, а одеяло не спасет». Он стоял в одних пижамных штанах, с голым торсом и теперь нервно пытался прикрыть себя руками. И это была максимально нетипичная реакция для молодого человека, у которого из оголенных участков тела был виден только торс. Антон сделал глубокий вдох, поставил стакан воды на журнальный столик и сделал шаг вперёд. Парень в другом конце комнаты сначала инстинктивно застыл, а потом стал отходить к стене. В гостиной атмосфера за секунду накалилась до такого уровня, что здесь можно было бы устроить баню, не подливая воды на камни. Дыхание сперло, кажется, у обоих. В свете от торшера сложно было что-то разглядеть, кроме силуэта, но кое-что сильно бросалось в глаза Антону: несколько крупных полос расходились по чужой груди, а левое плечо очерчивал широкий белый шрам. На предплечье у силуэта была какая-то татуировка, которая перекрывала зашитый длинный порез. Арсений молчал. По его груди продолжали стекать капли от воды. Так они и стояли, глядя друг на друга. Антон в эту секунду думал о том, что вел себя, как идиот: пялился на человека, который, видимо, специально подобрал время, чтобы сходить в душ, когда все будут спать, чтобы не попасть в такую ситуацию. В эту секунду пазлы складывались в одну картинку. Вряд ли дело было в неумении плавать, нелюбви к спорту или специфическом стиле одежды. Дело было в шрамах, расползшихся по всей груди. Парень поднял глаза, понимая, что так только сильнее смущает и без того смущенного молодого человека. Он не знал, что было бы правильно сейчас сказать. «Извини, я не знал»? — глупо. «Прости, ситуация ужасная»? — отвратительно. «Почему ты молчал»? — совсем гадко. Его мысли перебил чужой дрожащий голос. — Они зовут меня «полосатым». — Арс, — Антон сделал к нему шаг. Тот прикрыл глаза и выставил руку, как бы защищаясь. Он выглядел сейчас, как еж, у которого забрали все иголки, — загнанный и запуганный. Арсения хотелось прижать к себе, обнять, проговорить простое «тут безопасно, тут я, больше никого», но это было невозможно. Чужой ужас сковывал обоих. — Не надо, прошу, — он отвернулся, прикрываясь свитером. — Не надо подходить. Нужно было что-то сделать, что-то сказать. Нельзя было просто остолбенело стоять в дверном проеме. — Боишься? — от нервов голос как-то странно скакал. — Боюсь, что увидишь слишком близко. И было непонятно, о чем говорил Арсений: о своих шрамах или о самом себе. «Тик-так, тик-так», — часы будто бы остановили время на несколько минут, дав возможность этим двоим выдохнуть. — Хорошо, — Антон не дышал, боясь сделать что-то лишнее. — Тебе будет проще, если я выключу торшер? «Тик». — Наверное. «Так». — Проверим, — он дернул цепочку торшера, и свет погас. — Легче? Часы возобновили свой ход. — Легче, — Арсений сделал шаг вперёд. — Только теперь здесь полная темнота. — Пусть будет темнота, если так тебе проще. Они нашли друг друга, ориентируясь на скрип паркета. Оба наобум подошли к дивану, останавливаясь прямо посередине гостиной. — Прости, получилось ужасно, — все, что смог сказать Антон. Его переполняло чувство вины. Не так должно было это все произойти, не так он должен был увидеть то, что увидел. По-хорошему, его одногруппник должен был сам решиться рассказать, а не вынужденно открывать то, что, может, открывать и не собирался. — Ничего. Они говорили в полной темноте, и в этом было что-то удивительное. В темноте не видно стен, будь они даже «Китайские». — Нет, не «ничего». Хреновая ситуация, — говорить было легче, когда было не разглядеть эмоции на лицах друг друга. — Наверное, мне лучше сейчас пойти к себе. Если захочешь, поговорим утром. Не захочешь — сделаем вид, что ничего не произошло. Извини еще раз. И, когда Антон повернулся, чтобы уйти в свою комнату, его спины коснулись пальцами, на ощупь проведя незамысловатую линию вдоль лопаток. Нужно было просто сделать вдох и повернуться. Почему-то это далось с трудом. — Подожди, — Арсений сделал еще один шаг вперед, и теперь даже в темноте ощущалось, что расстояния между ними почти нет. — Задержись на минутку. Мягкий голос говорил шепотом, рассеивая общий фон напряжения. — Да? Парень собирался с мыслями, судя по тому, как он нервно переступал с ноги на ногу. — Если я попрошу сказать мне правду, ты скажешь? — тон выдавал: вопрос был серьезный, без доли иронии. — Мы в кромешной темноте. У меня не получится сейчас соврать, потому что, когда я включу торшер, мне все равно придется посмотреть тебе в глаза, — Антон не знал, насколько близко они стояли, но ощущал чужое прерывистое дыхание совсем рядом. — Я в любом случае расколюсь. Так что да, скажу. Арсений на ощупь нашел чужую руку. — Сначала я кое-что сделаю, потом спрошу, ладно? — а говорил так, словно от волнения сердце сейчас выпрыгнет из груди. Его одногруппник стоял в оцепенении. Он только и смог проговорить шепотом «ладно» и довериться. Руку Антона аккуратно взяли за запястье и потянули на себя, укладывая его пальцы на свое левое плечо. Ощущения были странные, непонятные, а еще было страшно, потому что здесь только один человек знал, что происходило. — Дотронься, — Арсений подошел еще чуть ближе, позволяя чужой кисти улечься на плечо. — Не бойся. А парень и не боялся, парень был в ужасе. В ужасе от этой чертовской открытости и откровенности, которая доломала «Китайскую стену». Он на пробу провел пальцем вдоль сгиба в плече, коснулся подмышечной впадины и, наконец, нащупал тот самый порез под татуировкой, который бросился ему в глаза. Шероховатый, огрубелый, такой не похожий на мягкую кожу рядом. — Тебе не больно? — первое, что захотелось спросить. — Нет, — вдох. — Они давно зажили, — выдох. Полоса была длинной и уходила вплоть до начала локтя. Татуировка покрывала далеко не всю зону раны, и это ощущалось по текстуре кожи, которая отличалась зона от зоны. Происходящее удивляло и пугало одновременно. Как же непривычно было вот так изучать тело другого человека. Израненное тело, к которому разрешали прикоснуться. Неожиданно для себя Антон решился провести пальцами и дальше, дотрагиваясь до ключиц и области груди. Под подушечками пальцев ощущались огрубевшие участки кожи, которым будто бы не было конца и края. — Можно? — прошептал парень, когда нащупал шрам прямо около сердца. И это было уже не плечо, эта область всегда казалась ему гораздо интимнее. По чужой груди продолжала скатываться вода, а с волос стекали капельки после душа. Арсений пах шоколадным гелем для душа хозяина этой квартиры. Он стоял в его пижамных штанах, с его свитером в руках и пах его гелем для душа, позволяя ему водить рукой по своей израненной груди. Какое-то сумасшествие происходило этой ночью в доме на Литейном. — Можно. И мир в эту секунду схлопнулся. Антон не знал, что с ним происходило, не отдавал себе отчет, но до чего красивым ему сейчас казался человек напротив. Не было никакой разницы в том, был включен свет или нет: красота заключалась в этой непоколебимой откровенности. Пальцы повторяли контур каждого шрама, как бы изучая их длину, форму, пытаясь определить, насколько были глубоки раны. Рядом слышалось только размеренное дыхание. «Вверх-вниз», — вертикальный шрам растекся по правой стороне груди. «Влево-вправо», — шрам прямо под сердцем имел неровную форму и отличался сильной шероховатостью. «Зигзаг», — горизонтальный шрам шел по левому боку и уходил к спине. Сложно было понять, что произошло в этот момент, но Антон провел пальцами по тому самому «зигзагу», так и оставив руку на влажной спине. Арсений молчал, только нервно дышал, делая большие вдохи. Когда и вторая рука оказалась на чужой спине — оставалось загадкой. Парень притянул молодого человека к себе ближе. Тот не сопротивлялся, позволяя себя обнять. Было в этом что-то неземное: вот так обнимать оголенного человека, открывшего свой самый страшный секрет, и надеяться лишь на одно: лишь бы сейчас ему было не больно. — Что ты хотел спросить? — вдруг вспомнил Антон, когда между ними повисла пауза. — Не знаю, хочу ли я уже это спрашивать. — Почему? — они расцепили объятия, делая друг от друга крохотный шаг назад, чтобы говорить было удобнее. — Боюсь услышать ответ. — Все равно попробуй. Арсений коснулся указательным пальцем чужого, как бы пытаясь удостовериться, что ничего не поменялось, никто никуда не уходит. Такая тактильность была обоим в новинку. Он снова положил руку Антона на свое плечо, прямо на места пореза, и накрыл ее своей. Лишь для одного — чтобы удержать. — Скажи, — говорить было непросто, к горлу подступал комок от напряжения, — честно скажи. Противно? — и голос сорвался. Боль теперь резонировала во всей квартире. — Нет, — а руки так и остались прижатыми к мокрому плечу. — Нет? — Арсений переспрашивал так, словно не ожидал услышать подобный ответ. — И даже не мерзко? — Не мерзко, — шаг вперед. — Ты их стесняешься? — Ненавижу каждый, — и снова послышался шепот. — Они уродливы. Антон не знал, что им двигало, но он медленно убрал руку одногруппника со своей и трогательно коснулся того самого шрама на предплечье, принимаясь водить по нему из стороны в сторону. — Знаешь, раз уж мы говорим об этом, я влезу, куда не просят, но скажу, — и снова сердце пропустило удар. — Не думаю, что шрамы — это уродливо. Мне жаль, что люди заставляют других так думать. Когда я вижу у людей рубцы, зашитые раны, я думаю о том, что они очень сильные и пережили что-то такое, что, наверное, не каждый бы пережил, — парень в эту секунду продолжал монотонно водить пальцем по белой полоске на чужом плече. — У меня есть шрамик на коленке — это я в детстве упал с велосипеда. Он напоминает мне о том, что, пусть через тернии, но я научился кататься на велосипеде. А в твоем случае, Арс, я бы гордился этими шрамами. — Тут нечем гордиться. Это не последствия попыток научиться кататься на велосипеде, а результат нескольких дней, проведенных на столе у хирургов, пока меня собирали, — он сделал шаг назад, заставляя одногруппника убрать руку. — Спасибо им, конечно, что я жив, но жизнь в облике Франкенштейна — не то, чем мне бы хотелось хвастаться. Больно и страшно. Вот такие оттенки обретали эмоции Антона, потому что слишком тяжело было слышать, как тот, кто стал для него важен, называл себя «Франкенштейном». — Но тебя «собрали», и ты жив. Не кажется, что это уже большое достижение? — а дыхание сбилось. — У тех, кто умирает, шрамов не бывает. Твои значат что-то вроде «я жив», и это круто, Арсений. Тот включил торшер, робко улыбнулся молодому человеку, бросив что-то наподобие «спасибо», и ушел в свою комнату. И снова повисла недоговоренность. Оба не спали до утра. И оба вышли ближе к рассвету покурить. Арсений молчал, не говоря ничего. За него говорили его действия: он вышел на балкон в футболке, которую ему выдали в «пижамном комплекте». — Не спишь? — спросил Антон, когда открыл дверь на балкон. — Не сплю. Так и простояли минут двадцать, раскуривая по две сигареты подряд. Они молчали, но что-то в этом молчании изменилось: не было той тревоги, которая обычно проникала в паузы, которые парни выдерживали в разговоре. А ведь странно: несколько часов назад один крепко прижимал к себе другого, чтобы теперь снова держать дистанцию. — Твои соседи видели тебя без свитера? — вопрос, наверное, прозвучал дерьмово, но Арсений отреагировал нормально, просто кивнув и продолжив дымить. — И поэтому ты у них повод для обсуждения? — Да, год назад я переодевался в комнате, когда эти двое завалились после какой-то ночной тусовки, — он рассказывал это флегматично, но по лицу было видно: все еще не отболело. — Их «ебааать, че с тобой» до сих пор время от времени всплывает у меня в голове. Я не могу сказать, что мы друг друга ненавидим, но мне тяжело жить под настырным взглядом людей, которые, вообще не стесняясь, могут обсуждать, как я «с этим» живу. У Антона проскочила странная мысль, которую озвучить казалось самой бредовой идеей в мире. Но он был настолько сонным, разбитым и уставшим, что в его голове уже не было никаких границ. Поэтому он просто повернулся к своему одногруппнику и тихо спросил: — А если бы я предложил тебе жить в этой квартире, в той комнате… — он показал пальцем на пустую комнату, где Арсений должен был сегодня ночевать, — просто помогая мне тянуть обалдевшую «коммуналку» и изредка покупая продукты, ты бы согласился? — на него ошарашенно взглянули. — Не говори ничего сейчас. Просто подумай. — Антон, ты с ума сошел? — молодой человек так и остался в состоянии «обалдевания» от такого предложения. — У вас общага находится аж на Коменде, а здесь квартира в центре города. Необязательно выселяться из общаги, можно оставить там прописку, но смотри сам, я предлагаю вполне удобный вариант, — он взглянул на часы в гостиной, понимая, что сегодня будет задание со звездочкой: выдержать смену в кофейне, нормально перед этим не поспав. — Дедушка будет не против, я ему позвоню. — Нет, ты точно сошел с ума. — Но думаю, что главный аргумент не в Литейном проспекте, — Антон хмыкнул, глядя на парня в футболке. — Здесь безопасно, Арс. И у меня ебейшая коллекция дурацких разноцветных маек. Та ночь закончилась повисшим в воздухе вопросом. А в конце августа Арсений уже перевозил вещи. Следующий год жизни в Петербурге начинался с того, что одногруппники снова готовили шарлотку, а Арсений не дергался, когда во время нарезания яблок рукав его рубашки немного спадал. Антон пару раз бережно его поправлял. Они больше никогда не возвращались к этой теме, но оба знали: в квартире на Литейном безопасно.