Ab imo pectore

Арсений не соврал — он оказался классным соседом. Тем самым, который устраивает беспорядок только у себя в комнате, систематически моет посуду и (о боги) вытирает капельки на раковине после. За год жизни с ним изменилось очень многое: в квартире стало стабильно пахнуть цитрусом, потому что парень притаскивал ароматические палочки, вещи стирались по графику, а каждое воскресенье приходилось вдвоем пидорить полы. Возможно, кому-то это могло казаться снобизмом, излишней чистоплотностью, но Антону нравилось, что он жил с человеком, который на бытовом уровне с ним совпадал. Так случилось, что с самого детства дедушка приучал внука следить за чистотой, а мама с папой каждый раз напоминали «Тошке», как важно, чтобы у каждого в семье были свои обязанности по дому. Поэтому для «Тошки» стало открытием, что они с одногруппником избежали «притирки» из-за быта, миновав все конфликты. С Арсением жить было классно и, если честно, удобно. Тот всегда вставал вовремя и обязательно с утра стучал в комнату соседа, напоминая, что на пару к Зинаиде Борисовне опаздывать нельзя, варил кофе на двоих, если просыпался раньше, и время от времени заваливался в гостиную с кучей конспектов и провозглашал «день подготовки к вонючему зачету». Они совпали, как совпадают правильные пазлы. Аркадий Иваныч все не мог нарадоваться, что у внука наконец-то появился хороший друг, с которым ему не скучно. А Антону с этим другом скучно не было совсем, потому что они оба по характеру были домоседами, и большая часть курьезных историй происходила дома: то приходилось заталкивать «невпихуемый» мешок в мусоропровод, то ловить носки с веревки, которая оторвалась на балконе, то выбегать в парадную и убеждать жильцов, что пожара нет — это просто горит курица. Вместе жить было здорово: готовиться к парам, пытаясь выучить конспект по Гегелю, ходить в магазин и пытаться не убить друг друга, собирая продуктовую корзину, выкраивать общие выходные в своем расписании, чтобы, как в старые добрые, посмотреть очередной фильм с Хоакином Фениксом. И если первое время совместная жизнь была неловкой, потому что одногруппники словно не знали, как правильно взаимодействовать, то после зимней сессии третьего курса смущение спало. Было это связано с тем, что они друг к другу привыкли. Антон особо не подавал виду, но втайне улыбался, когда замечал, что Арсений перестал накидывать халат на майку, когда утром шел в душ. А в разгар зимы, когда батареи ужасно топили, он и вовсе решился не париться в свитерах, оставаясь в одних футболках и словно забывая про левое плечо, которое он всегда старался скрыть. Сначала ему было сложно, и это чувствовалось: парень нервничал, когда его одногруппник забывал постучать в его комнату и просто заглядывал, а тот сидел только в майке. Такого было много. Но по прошествии времени Арсений будто действительно принял, что в этой квартире на Литейном ему ничего не угрожает. Возможно, первый раз молодой человек это ясно ощутил, когда они вдвоем смотрели «Санта Лапуса» перед новогодней неделей, и от усталости из-за подготовки к сессии он задремал. Арсений, прокручивая эту ситуацию через пару дней, был уверен, что ему показалось, но на деле — не показалось: Антон повернулся, чтобы что-то сказать соседу, заметил, что тот спит, и выключил звук на телевизоре. А следом — поправил ему сползшие рукава рубашки. Почему-то эта простая забота попала так глубоко в сердце, что заставила его пропустить болезненный удар. После того, как все студенты сдали первые зачеты, а соседи в квартире на Литейном отметили «Новый год» с одногруппниками, встал вопрос о том, что делать на январских каникулах. И здесь сердце пропустило второй болезненный удар: Антон предлагал съездить вместе в Выборг. Наверное, с этого момента что-то изменилось и в их отношениях, и в поведении Арсения. Потому что он неожиданно для себя (и для своего соседа) согласился. Одногруппники тогда собрались за пару дней, купили билеты на ближайшее время, Антон позвонил родителям, и ребята уже мчались в Выборг на «ласточке», смотря на то, как за окнами электрички снег падал хлопьями. В то утро молодой человек заснул на чужом плече в чужом свитере под размеренный стук колес. Было в этом что-то от рождественского чуда. По приезде в город первое, что сделал забавный парень в смешной шапке, по-дурацки натянутой на кудряшки, — пошел кормить одного туриста кренделями. В родительскую квартиру они заходили с двумя пакетами различной выпечки и handmade печенья. С порога в доме запахло насыщенным чаем каркаде и гибискусом: глава семьи заваривал огромный сбор трав. Арсений так и провел весь вечер в оцепенении: ему было странно попасть в семью, где царила атмосфера полного принятия. Майя Олеговна тут же запретила называть себя по имени-отчеству, мгновенно став просто «тетей Майей». Она всучила парню кусок домашнего торта и мягко расспросила о том, как тот оказался другом и по совместительству соседом ее сына. В этой квартире было по-человечески хорошо: родители Антона собрали мальчиков играть в лото в гостиной, откопали старые фотоальбомы и половину вечера поддерживали легкую, незатейливую беседу, чувствуя, что гостю надо дать время, чтобы тот освоился. В какой-то момент парень встал из-за журнального столика, попросил маму подождать пару минут и направился в кухню за печеньем. Он аккуратно коснулся плеча Арсения, давая понять, что хочет ему что-то сказать. Мама только улыбнулась, внимательным взглядом провожая этих двоих. Одногруппники вышли в коридор, чуть прикрывая дверь в гостиную. — Ты как, нормально? — Антон наклонился совсем близко, переходя на шепот, чтобы его услышал только тот, кто должен был услышать. — Выглядишь загруженным последний час. — Нормально, просто мне это все… — послышался тяжелый вздох, — непривычно. — Непривычно? — он вопросительно взглянул в голубые глаза. — У меня с родителями совсем другие отношения, и мой мозг будто отказывается понимать, что бывает вот так. В гостиной послышались шаги. — Если тебя что-то напрягает, дай мне знать. Мама иногда может слишком суетиться, пытаясь угодить, — парень подошел чуть ближе, приглашая Арсения в объятия. — На самом деле она пытается понравиться тебе больше, чем ты ей. Я раньше редко кого-то приводил в гости, поэтому ты для нее в любом случае повод для радости. С папой проще: он уверен в том, что всему меня научил, и выбирать друзей — в первую очередь, поэтому он особо и не докапывается. — У тебя чудесная семья. Сейчас они оба осознавали, что с недавних пор объятия перестали быть для них чем-то пугающим. Вот так коротко обниматься в знак поддержки уже стало привычкой. Тактильность, которой раньше так остерегался Арсений, стала в его жизни нормой. Он сам себе ужасался, когда думал, в чем была причина, но приходилось признать: он хотел доверять этому человеку, который сейчас ласково ему улыбался. — Я знаю, что это прозвучит странно, но… — они взглянули друг другу в глаза, — не молчи, если что-то идет не так, ладно? Не только квартира на Литейном — безопасное пространство. Здесь тоже ни у кого не возникнет вопросов, если вдруг… — его перебили. — Намекаешь, что твои родители не будут шарахаться и задавать тонну вопросов, если я пройду утром мимо них вот в таком виде? — он горько усмехнулся, оттягивая ворот свитера и как бы напоминая о том, как выглядит его тело. — Намекаю, что, если ты согласишься, я могу мягко описать родителям ситуацию и попросить их не акцентировать внимание, — Антон пожал плечами. — Хотя знаешь, я не думаю, что они бы и без этого подошли бы к тебе что-то выяснить. Дедушка был ранен несколько раз, у него на спине до сих пор огромный шрам, который мне в детстве напоминал дерево, и в нашей семье установлено негласное правило: мы не говорим об этом. Арсений о чем-то задумался, укладывая голову на чужое плечо и прижимаясь ближе. Происходящее казалось ему утопичной иллюзией. — Мне здесь жить около недели. Наверное, будет странно, если из ванной я буду выходить в толстовке, — последнюю фразу он проговорил шепотом. — Даешь добро, чтобы я поговорил с мамой? В этот момент открылась дверь из гостиной, и молодой человек успел обронить только тихое «да». — Ой, мальчики, извините, — Антон медленно ослабил объятия, делая шаг назад, чтобы не смущать Арсения, который тут же захотел отдалиться, будто бы опасаясь, как отреагирует тетя Майя. — Андрей там виниловые пластинки достал, сейчас попробуем с проигрывателя пыль сдуть и что-то поставить. Идете? — С чего вдруг вы решили этот раритет откопать? Мама вопросительно оглядела сына. — Ты ж мне написал, что Арсений любит винил, вот мы и пошли искать. Там и Азнавур, и Джон Леннон, и куча нашей эстрады. Или я тебя не так поняла? — она перевела взгляд на смущающегося парня. — Итак, молодой человек, как вы относитесь к кряхтящим пластинкам? У нас там только такие. — Положительно. Даже очень, — ответил тот практически шепотом после того, как его пнули локтем в бок, чтобы он ответил. Тетя Майя ушла в гостиную помогать мужу настроить проигрыватель, пока в Антоне взглядом прожигали дырку. — Я тебя убью. — Обязательно, — он улыбнулся парню и потянул его за собой помогать родителям. — Но сначала кряхтящий Шарль Азнавур.

***

Ближе к ночи, когда Арсений уснул в комнате одногруппника, а папа задремал перед ночной сменой в порту, Антон с мамой вышли на застекленный балкон с чашками кофе, чтобы обговорить то, что у них накопилось за полгода. Но Майя с самого начала хотела поговорить о чем-то другом, и это чувствовалось по ее задумчивой позе и пронзительному взгляду. — Дорогой, почему ты нам ничего не рассказывал? — первое, что она спросила, когда они оба уселись в кресла и взглянули на открывающийся им Финский залив. Сын вопросительно на нее посмотрел, пожимая плечами. — Ты о чем? — он действительно не понимал, о чем шла речь. — Если ты про то, что я не один живу последние полгода, то я звонил дедушке, думал, он вам передаст, как приедет. У нас же все новости быстро расходятся. — Ну, я практически про это и хотела спросить… — она мягко накрыла своей рукой руку «Тошки», внимательно всматриваясь в его глаза. — Но не совсем. Дедушка говорил, что у тебя сосед появился, мы это знаем еще с лета. — Тогда либо я слишком устал и мне все-таки нужно пойти поспать, либо я реально не могу вспомнить, о чем я вам не говорил, — пришлось сделать глоток кофе, чтобы отогнать сонливость. — Мы ж созваниваемся чуть ли не каждый день. Ты, по-моему, даже лучше меня знаешь, что у меня в жизни происходит. Женщина сделала глубокий вдох, словно смущаясь задавать тот вопрос, который хотела задать. Может, потому так нервно и поглаживала кисть своего ребенка. — Антош, не увиливай, — он смотрел на нее теперь уже не просто вопросительно, а скорее тревожно. — Ты же знаешь, что мы всегда тебя поддержим. И этот вопрос мы с тобой обсуждали еще в школе. Так что я не понимаю, почему ты сейчас так избегаешь этой темы. — О Господи, — осознанием ударило тут же. Теперь парень покрывался пунцовой краской. — Как давно вы ну… — Майя не знала, как правильно выразиться, и поэтому теперь еще больше переживала, — ты меня понял. — Мы соседи, мам, одногруппники, вроде друзья, — Антон отставил чашку и закрыл лицо руками, думая о том, насколько же неловко теперь выглядел этот диалог, — и все. Мы не встречаемся. — Подожди, но… — и повисла ужасно смущающая пауза. Хотелось провалиться сквозь пол и приземлиться на козырек дома. — Без «но». С чего ты вообще решила, что я приехал знакомить вас со своим молодым человеком, а не просто чтобы увидеть вас, потому что соскучился и мы не виделись почти полгода? Женщина тоже поставила чашку на журнальный столик и придвинула свое кресло ближе, облокачиваясь о плечо сына. — Не знаю, правда, — она тяжело вздохнула. — Просто вы выглядите не как друзья, поэтому и у меня, и у папы не было сомнений, что вечер закончится тем, что ты расскажешь нам, что к чему, а потом мы решим, какая у нас культурная программа на эту неделю. — «Не как друзья»? — Антон удивленно развел руками. — Что это еще значит? — То и значит. — Все равно не понимаю, мам. С чего это мы выглядим «не как друзья»? — он весь загрузился, прокручивая в мыслях то, что только что услышал. — Ведем себя вроде как обычно, ничего такого. — В этом и дело, Антош, что для тебя все «как обычно», а со стороны видно, как вы общаетесь. — И как? А ему правда хотелось узнать. И очень пугало, что мама собиралась на это ответить. — С трепетом, — и сразу в сердце. — Ваше «как обычно», по моим личным ощущениям, действительно только «ваше», а ты говоришь «ничего такого», — она улыбнулась, и этой улыбкой можно было бы осветить весь балкон. — Трогательно наблюдать за тем, как ты наливаешь Арсению чай, добавляя конкретное количество кубиков сахара, и разбавляешь холодной водой, а потом пробуешь, не горячо ли, прежде чем передать ему кружку. И как одним жестом напоминаешь поправить свитер, который задирается. Только тебе это кажется незначительным, понимаешь? — Я бы хотел тебе сказать «да», но не могу, — внутри разгорался отчаянный внутренний конфликт. — Для меня это все объяснимо. Мы живем вместе, я знаю его привычки, он — мои, только и всего. А по поводу свитера я и хотел с тобой поговорить. Есть кое-что, что мне нужно тебе объяснить. Мама внимательно выслушала историю, проанализировала ситуацию и приняла то, о чем просил ее сын. Она пообещала обсудить это с отцом, когда тот приедет с работы, и обеспечить Арсению максимально комфортное пребывание у них дома. Все-таки ей очень хотелось, чтобы парень чувствовал себя здесь хорошо и понимал, что никто в этом доме не будет его оценивать и заводить лишние разговоры про шрамы. В тот момент, когда разговор, кажется, исчерпал себя, а кофе закончился, Майя наклонилась к своему ребенку и крепко его обняла. — Приходи ко мне поговорить, когда поймешь, что чувствуешь, — у Антона от эмоций пульс начинал зашкаливать. — Возможно, я далеко не все знаю, но многое вижу. Я не настаиваю, но подумай: дело в том, что ты просто по-дружески заботишься о человеке рядом, или в том, что ты боишься его ранить, поэтому стараешься оберегать его, как можешь? — мама поцеловала сына в макушку. — Причем так, что даже говоришь со мной о его проблеме, боясь, что мы ненароком сделаем ему больно. — Так и делают друзья, разве нет? — он взглянул маме в глаза, пытаясь переварить свои тяжелые сомнения. — Делают, но чаще так поступают из большой любви, — Майя забрала чашки и поспешила в коридор. — В этом суть любви, дорогой, мы хотим забрать боль того, кого любим, облегчить ее, как можем. Друзья не всегда на это способны. После того разговора Антон проходил пришибленным пару недель, в какой-то момент для себя осознав, что стал смотреть на Арсения другими глазами. И теперь он думал о том, что этот парень внезапно стал ему дорог. Антон той зимой многое понял и открыл кое-что, в чем просто боялся себе признаться: он хотел, чтобы Арсений взглянул на себя теми глазами, которыми на него смотрел его сосед. В феврале пришлось звонить маме и срываться на выходные домой, чтобы сесть за стол с родителями и озвучить тяжелую истину: «Я вляпался. Точно вляпался в этого человека. И мне страшно». Папа тогда достал из верхнего ящика на кухне бутылку домашнего вина, попросил жену ненадолго их оставить и завязал разговор, который заставил задышать свободнее. — Сынок, чувства — это очень страшно в любом возрасте. Вопрос в том, что, если благодаря этим чувствам вы меняетесь и растете, значит, они настоящие, — Антон внимательно слушал отца, зная, что тот понимал, о чем говорил, — и стоят того, чтобы держаться и бороться за них, даже если боязно что-то предпринимать. Через несколько минут разговора он задал всего один вопрос, и тот поставил точку в сомнениях парня. — Есть какие-то продвижения с его этими комплексами по поводу шрамов? — Есть. Дома Арсений об этом вообще не думает, если ездим куда-то только вдвоем, то он больше не надевает на себя тонну вещей, — папа, несмотря на свою суровость, улыбнулся уголком губ. — Последнее время стал соглашаться фотографироваться не только в толстовках и свитерах. Ну и недавно я помогал ему выбирать парочку новых рубашек с коротким рукавом. Часы пробили двенадцать, на телефон пришло уведомление. — Думаю, ему страшно не меньше твоего, но он — молодец, продолжает работать над собой, — папа крепко сжал руку сына. — Будь рядом. Кажется, вам обоим это надо. Идите через страх, все будет хорошо. Почему-то у меня такое ощущение. И Антон был абсолютно согласен. Тем более уведомление было сообщением от Арсения, который писал, что волнуется, интересуясь, все ли нормально дома.

***

Весна прошла быстро, за ней и начало лета с сессией. С каждым месяцем Антон все сильнее убеждался: «вляпался», — но со временем его переставали пугать собственные чувства. Он изменился: стал менее нервным, перестал пытаться все контролировать, бесконечно опекать соседа и просто позволил происходящему происходить. Арсений с ним менялся тоже. Он, чувствуя огромную заботу и опору, с каждым днем сильнее раскрывался. Ему все так же было неуютно смотреть в зеркало и все так же тяжело было выбирать одежду, но теперь с ним всегда был рядом человек, который мог вне контекста вбросить: «Извините, а вы не на Каннский ли фестиваль собираетесь? Нет? А куда тогда идет такой красавчик?», — и жить становилось как-то проще. Уровень их взаимоотношений медленно, но верно перерастал из дружбы в близость, родство — они становились друг для друга теми самыми руками, которые всегда готовы поймать. Иногда уровень их доверия друг другу удивлял, учитывая, что еще год назад ситуация обстояла совсем по-другому. Теперь Арсений мог попросить принести в ванную полотенце, зная, что Антону придется увидеть его в одних трусах, он не стеснялся ходить в растянутой майке по дому и больше не дергался, когда его сосед касался его плеча. В этом было что-то трогательное. «Китайская стена» в их взаимоотношениях окончательно пала к началу лета, когда парни стали много разговаривать и иногда заходить на сложные темы. Удивительно, но ни один больше не пытался с них соскочить. Так, когда июньской ночью они в очередной раз пересматривали «Шерлока», Антон вбросил что-то вроде «они такие ужасные женатики!», на что Арсений ему ответил: «да, джонлоки в сердце». Тогда каким-то образом они зацепили вопрос отношений, и парень, поджав губы, озвучил то, что боялся озвучить долгое время: — Со мной и дружить-то не все могут из-за, ну… — фразу продолжать его никто не просил, и без того было все понятно. — Что уже говорить об отношениях. — Арс, ты же несерьезно… — тогда «Шерлока» пришлось поставить на паузу. — Да вполне серьезно, — он сделал глубокий вдох и увел взгляд, чувствуя, как Антон повернулся в его сторону. — Может, я и могу кому-то нравиться, характером там, интересами, но духовное — это одно, физическое — другое. И я не думаю, что такое тело может кого-то привлекать. В эту секунду Антону хотелось разбить стеклянный стол. А еще хотелось прямо сейчас поцеловать этого идиота, популярно объяснив, что может привлекать более чем. Тогда он впервые задумался о том, что хочет поцеловать одногруппника. — Считаешь, что тебя невозможно полюбить в целом? — повисла гадкая тишина. — Неужели ты думаешь, что того, кто любит тебя искренне, будут смущать твои шрамы? Арсений не обратил внимания, а Антон весь сжался. «Любит тебя искренне», без приставки «по». — Ужасный вопрос, — смеялся, а глаза выдавали совсем другую эмоцию. — Это горькая правда, но да, я думаю, что любить меня такого в целом — невозможно. Парень закончил этот разговор, снимая «Шерлока» с паузы, а его сосед встал налить им еще чая. Он считал, что это уже никто не услышит, но тихое «еще как возможно» отпечаталось у Арсения в мыслях. К этой теме они не возвращались, но этот разговор запустил необратимую цепочку событий. Со стороны Антона с виду ничего не поменялось: он продолжал быть собой, — но его сосед стал наблюдательнее. Что-то друг другу они точно недоговаривали, потому что никакой логикой нельзя было объяснить, что происходило между этими двумя весь первый месяц отпуска, когда оба решили, что стоит на время оставить работу, чтобы лето получилось полноценным летом. Рамкам дружбы плохо соответствовали ужины в Севкабеле под красивые фортепианные мелодии, кино на берегу залива, прогулки на корабликах и постоянные зависания на балконе за бокалом вина во время белых ночей. А еще друзья, наверное, не должны засыпать в обнимку на диване под голос Бенедикта Камбербэтча и не должны переплетать пальцы на страшных аттракционах в «Диво-Острове». В июле Арсений улетел к родителям на пару недель, оставив тем самым Антону время на раздумья. Тот уехал к Аркадию Иванычу на дачу, через несколько дней сообщив соседу итоги своих размышлений: — Если у тебя нет дел в городе, приезжай после Омска в Выборг, поедем к моему дедушке. Он давно хочет познакомиться с тем, кого я пустил в его квартиру. Здесь куры, коровы, сеновалы и классное нелюдимое озеро. Если все-таки захочешь покупаться, будет такая возможность. Антон, если честно, не думал, что его одногруппник приедет. Дорога была не близкая, от Выборга нужно было ехать еще час на автобусе, да и это предложение с озером прозвучало слишком в лоб, но Арсений согласился. И прямо из аэропорта, только заехав положить вещи на Литейный, он поехал на Финляндский вокзал, чтобы сесть на ближайшую электричку. Так они оказались вдвоем у Аркадия Иваныча в деревне, который денно и ночно поил мальчиков своей наливкой, рассказывал о молодости и таскал их в лес собирать грибы и ягоды. Майя пару раз звонила сыну узнать, как у него дела. Одним утром трубку взял Арсений, который собирался сказать что-то в духе: «ваш сын дерется с курицей, пытаясь забрать у нее яйца, потому что хочет пожарить яичницу, пожалуйста, наберите чуть позже», — но вместо этого он только нервно закусил губу, понимая, что услышал то, что услышать не должен был. Тетя Майя звонила, чтобы спросить одну вещь: — Антош, ты чего на смс-ки не отвечаешь? Я нашла на авито пластинку с записями Синатры для Арсюшки, как ты просил. Только умоляю, не вручай ее ему на пастбище, а то знаю я твои сомнительные представления о романтике. Женщина смеялась в трубку, а «Арсюшка» оседал на стуле. В тот вечер ему хотелось только одного: снова взять Антона за руку, как тогда, на аттракционах. Но было слишком страшно сделать даже малюсенький шаг, потому что каждый день в голове крутилась одна и та же мысль: «Франкенштейнов любить не могут».

***

Антон показал своему одногруппнику пляж, который обещал, под конец июля, когда соседи наконец-то уехали в город, и теперь на берегу точно никого не бывало. И по началу Арсений не особо доверял этой инициативе, убеждая и себя, и своего соседа в том, что ему «и так хорошо», а «покупаться можно потом». Но слишком долго эти двое общались, чтобы научиться чувствовать ложь в словах друг друга. Поэтому каждый раз, когда они приходили к озеру, они сразу искали местечко за камышом, где было невозможно кого-то разглядеть, даже если сильно постараться. Ситуация с переодеванием была еще более комичная: один всегда держал полотенце, пока другой снимал рубашку. И ни разу Антон не засмеялся с бесполезности этой затеи, наоборот, он всегда после этого переодевания укладывал парню на плечи полотенце и уточнял: «порядок?». Не «пропасть» в этом человеке было невозможно. К августу Арсений снимал рубашку без полотенца. Они все так же заходили в воду чуть ли не с разбега, боясь, что сейчас кто-то выглянет из-за деревьев. Но никого не было: ни в тот день, когда они впервые пришли на пляж, ни во все последующие. Молодой человек осмелел ближе к середине августа, когда ему вручили на этом же пляже ту самую пластинку с записями песен Синатры и потащили в озеро, брызгаясь и заставляя уворачиваться от капель воды, которые летели в глаза. Наверное, тогда он впервые понял, что не чувствует страха, стоя по пояс в воде, и совсем не тревожится, когда разваливается на покрывале, наслаждаясь солнечными лучами. Одногруппники ныряли с головой, бесились в озере все утро и валялись на солнцепеке, разморенные летней негой. Недалеко от берега плавали утки, а по всей округе доносился шелест камышей и листьев деревьев — стоял зной. У кого-то на участке лаяли собаки, а в нескольких километрах от их маленького рая ходили поезда, стук от которых разносился по всей деревне. Парни таскали с собой старый радиоприемник. В тот день играло «Дорожное радио», на котором в очередной раз крутили Пугачеву с ее «Звездным летом». Антон лежал на боку, смотря на чужие пышные ресницы и на светлые веки, которые трепетали, когда одногруппник медленно уходил в сон. Такая близость даже несколько смущала: они лежали на одном покрывале, прямо у камышей, и соприкасались ступнями ног. Наверное, в ту секунду, когда Арсений чуть улыбнулся, чувствуя чужой настырный взгляд, парень и решился на то, что хотел давно сделать. Он пододвинулся ближе и опустил руку на его мокрую грудь. Несмотря на то, что за последний год их доверие друг к друг выросло в разы, Антону все равно было странно, что молодой человек не дернулся от внезапного касания. Наоборот, он только приоткрыл глаза и перевел свой спокойный взгляд на лежащего рядом соседа. Тот осмелел и стал водить пальцем по белым полосам. Последний раз он проделывал то же самое в ту ночь, когда впервые почувствовал эти линии. Сейчас было все иначе: Антон, наконец, мог их разглядеть. Шрамы не казались ему устрашающими, а татуировка в виде красивого цветка с надписью «ab imo pectore» казалась произведением искусства. Еще он заметил, что помимо этих полосок на груди у парня была россыпь родинок, которые хотелось соединять, словно созвездия. Арсений любопытно наблюдал за тем, как по его телу нежно курсировали теплые пальцы. Он не знал, что делал, но сейчас ему казалось, что предложить кое-что абсурдное будет вполне в тему. — Тебе удобно? — и снова они говорили шепотом, ровно так, как и той зимой. Только тон разговора был совсем другой. В нем плескалась нежность. — Ну, нормально, просто вижу тебя как-то верх-ногами, — оно было действительно так, учитывая, что с положения «лежа на боку», где-то под рукой у соседа, даже зрительный контакт сложно было установить. — А не хочешь… — парень смущался, и это более, чем умиляло, — чуть подтянуться? Он намекал на то, что Антон мог лечь прямо ему на грудь и устроиться поудобнее. Наверное, ничего интимнее этого предложения уже не могло прозвучать. — Уверен? Не будет дискомфортно? — глаза в глаза, и без слов все было понятно. — Если вдруг будет, я тебе скажу, — Арсений хмыкнул, нежно проводя кистью по чужому плечу. — Иди сюда? Как же неловко прозвучала эта фраза, но как же хорошо от нее стало Антону. Сначала он не мог найти себе места, боясь слишком сильно надавить или как-то не так улечься, а потом ему запустили пальцы в его мокрые кудряшки, и это стало тотальным аргументом к тому, чтобы просто прижаться головой к теплой груди: кожа к коже, сердце к сердцу. И вот она — искренность. Это было так правильно: просто водить рукой по впалому животу, груди и ключицам, прижимаясь ближе и чувствуя чужое размеренное дыхание. И так правильно было чувствовать ответные касания, когда страх уходит на второй план, а на первый выходит невыраженная нежность. Вот и остается перебирать прядки волос, изучать изгибы шеи, проводить тыльной стороной кисти по контуру подбородка и осознавать — «можно». — Мне было десять, когда мы с родителями поехали на море, — Антон поднял глаза на соседа, понимая, что тот собирался рассказать главное. — Папа решил, что на своей машине будет добираться быстрее. Мама была против этой авантюры, потому что нам предстояло ехать по серпантину, и никто не знал, сколько времени это займет. У отца тогда только-только начался отпуск. Он был толком не отдохнувший и замотавшийся на работе. Парень непроизвольно протянул Арсению руку и сделал то, о чем тот на деле мечтал: переплел пальцы. Это означало одно: «Слышишь? Я тут. Слышишь? Я рядом». — Нас предупреждали на подъеме, что дорога по серпантину от Гурзуфа до Судака считается одной из самых опасных автомобильных дорог Крыма и что лучше пересесть на автобус с опытным водителем, если не уверены, — он закрыл глаза — ему снова было страшно, как двенадцать лет назад. — Родители по этому поводу успели даже поругаться, но папа был непреклонен. Дорога была сложная, постоянно уходила то вверх, то вниз, на некоторых развилках нужно было постараться, чтобы разминуться с другими машинами. Бонусом ко всему шло, что меня невозможно укачивало. Антон слушал, как яростно стучало чужое сердце. Тому было снова невыносимо больно. — В какой-то момент мы сделали остановку, я подышал воздухом, стало легче, но меня постоянно клонило в сон, и мама решила, что она сядет вперед, а меня лучше уложить на задние сидения, чтобы я выспался в пути. — Это и была главная ошибка, да? — все, что прошептал парень, чувствуя, как крепко сжали его руку в своей. — Да, — ему ответили сдавленным голосом. — Дальше все в традициях плохого кино про автомобильные аварии. Что-то пошло не так на повороте, машину сильно занесло, и при торможении нас как бы наклонило. Родители удержались, вцепившись в сидения, да и ремни безопасности помогли, а меня «выбросило», — Антон поднял свой взгляд на Арсения, и ему тут же стало не по себе: он еще никогда не видел, чтобы тот позволял себе слезы, но сейчас края его век блестели, а скопившиеся слезинки как бы говорили: «это не мы, это прошлое». — Это горы, ничем не огражденные трассы, сам понимаешь, что ничем хорошим оно закончиться не могло. И если сейчас из-за учащения несчастных случаев повышена безопасность, то в те годы при неаккуратном вождении машина спокойно могла улететь вниз. Антон сделал странную вещь: чуть поднялся, дотянулся до полотенца и протер чужие намокшие глаза. Ему на это только улыбнулись. — Мне повезло: нас занесло не на крутом повороте, а просто в гористой местности. Иногда я думаю о том, что могло быть все иначе. Там высота сумасшедшая была. — Но ты тут. — Я тут, и за это спасибо хирургам, которые зашивали и оперировали меня несколько дней, пытаясь понять, в какую больницу определять ребенка с такими травмами, — Арсений поджимал губы каждый раз, когда становилось слишком больно, — он делал вдох и выдох, давая себе паузу. — Левая рука у меня была почти вся в гипсе. И этот шрам — остаточное напоминание о том, что с ней было на самом деле, — он взял руку Антона и переложил ее на это плечо, позволяя тому дотронуться до самого болезненного места. — Он не болит уже много лет, но я дергаюсь каждый раз, когда его касаются: обжигает прошлое. Но все-таки мне повезло, что у меня не пострадал позвоночник и ноги, только верхняя часть. С этим можно жить. — А родители, что было с ними? — этот вопрос заставил парня взять еще одну паузу. Тому было совсем горько об этом говорить. — Родители отделались сильными ушибами, у отца было сотрясение, — он тяжело вздохнул, думая, как продолжить. — Но эта авария сильно поменяла нашу семью. Позже психолог мне говорил, что реакция на стресс у людей разная, и у нас случилось то, о чем говорят редко: общая проблема не сплотила моих родителей, а разобщила. Они развелись через пару лет после того, как мой организм восстановился. — Тебе это как-то объяснили? — Объяснили, но я знал, что это все оправдания, — Арсений подтянулся на руках, сел на покрывале и закрыл лицо руками, чувствуя, что эмоции зашкаливали. — На деле мама не могла простить отца за то, что тот решился сесть в эту чертову машину, а отец сгорал от вины и не мог видеть мои шрамы. По итогу только психотерапия в подростковом возрасте вытянула меня из мыслей о том, что я виноват в том, что все произошло так, как произошло. Антон подсел ближе, крепко обнимая парня. Он уже не думал — он целовал его в макушку, делая то, что всегда делала его мама: отдавал любовь, которая в нем плескалась. — Поэтому мне сложно, Антон. И я был в ужасе, когда ты той зимой увидел меня, считай, обнаженным. Мне казалось, что мои шрамы оттолкнут тебя, — Арсений отвернулся, ощущая чужой взгляд. — Просто, знаешь, так происходило раньше. В детстве меня за них дразнили, потом это утихло. Но многие интуитивно пугаются, когда видят такие раны, и я не могу их в этом винить. Эмоции заслоняли рассудок. И больше не было возможности медлить. В секунду Антон коснулся чужого подбородка, поворачивая Арсения к себе. — Я люблю твои шрамы, — фраза прозвучала так отчаянно, что после нее пути назад не было. — И тебя, Арс. В целом, — тот только глупо моргал, смотря на встревоженного парня напротив. — Не отвечай ничего сейчас. Ты вообще ничего не обязан на это говорить. Я просто хотел это озвучить, потому что хочу, чтобы ты знал, что тебя можно любить, всего и полностью, что твое тело может нравиться и что эти полосы, рубцы и линии могут не отталкивать, а притягивать, потому что они — одно большое напоминание о том, насколько ты сильный человек. Повисла странная тишина. Кажется, даже ветер умолк, а камыши перестали качаться. Арсений уселся ближе, опустил голову на плечо своего соседа и переплел пальцы, прося одного: «пожалуйста, дай мне минуту». — Я… — голос его сорвался, — догадывался. Но мне казалось, что я додумываю, — вдох. — Как давно? — выдох. — Наверное, еще до нашей зимней поездки к моим родителям. Но понял я все только тогда, — Антон, кажется, дрожал от нервов. — Когда ты пошел спать, мы говорили с мамой. Она решила, что я приехал знакомить ее и папу с моим молодым человеком. Я долго пытался понять, откуда такие выводы, на что она мне сказала, что «по нам видно», — Арсений только улыбнулся. — Она все поняла раньше меня. И еще подметила, что я к тебе отношусь «с трепетом». — Но ведь это правда так. — Это заметно? — и, наконец, они встретились взглядами. — Да, — голубые глаза, полные нежности, смотрели в зеленые встревоженные и не находили, что сказать. — Я до последнего думал, что так выглядит сочувствие моей ситуации. А потом мы стали засыпать вместе, и каждый раз во сне ты поправлял рукава моей пижамы. Тогда я подумал, что так недалеко до того, что я безответно влюблюсь. Антон притянул парня к себе ближе, крепко сжимая его в своих объятиях. — И как успехи? — На самом деле с этим все успешно еще с тех времен, когда ты вместо того, чтобы докапываться, выбрал попробовать понять, что со мной такое. Но степень проблемы я осознал, когда в Омске был, — в объятиях сейчас было хорошо. — Мы встретились с отцом, он спросил, есть ли у меня кто-нибудь, а я сказал: «надеюсь, там все сложится». Он спросил: «а как она смотрит на твои нюансы?», — парень хмыкнул, вспоминая этот разговор. — «Нюансы». Так папа называет мои шрамы. Я ехал обратно к маме и думал о том, что я сказал отцу: «надеюсь, там все сложится». — Сложится, — Антон наклонился чуть ближе. — Если ты этого тоже хочешь. — Хочу. Следующие несколько минут прошли, как в тумане, оставшись несколькими картинками в воспоминаниях, словно снимками на полароид: «щелк» — губы нежно соприкоснулись, «щелк» — Арсений услышал ласковый шепот: «ты бы знал, сколько я был готов отдать за то, чтобы ты так улыбался», «щелк» — Антон переместился вниз, снова устраиваясь на чужой груди, «щелк» — он задал сумасшедший вопрос и услышал на него такой же сумасшедший ответ. — Разрешишь коснуться? — он медленно дотронулся подушечками пальцев до нескольких полос на груди, а следом — оставил легкий поцелуй около области сердца. — Вот так? — Как в детстве? Поцелуешь место, где болит, и оно болеть перестанет? — парень снова запустил руку в пшеничные кудряшки, медленно их перебирая. — Все средства хороши. И повисла пауза, которая должна была поставить финальную точку. — Да. В эту секунду утихли даже звуки природы. Антон дотрагивался губами до огрубелой кожи, нежно промазывая языком контур этих белых полос и чувствуя привкус озера и крема от загара. А больше было ничего и не надо. Точка ставилась здесь, в моменте, где была достигнута максимальная открытость. Арсений пускал этого кудрявого парня в свое сердце, в свои раны, он давал ему доступ к своим шрамам, раскинув руки и приняв кое-что очень важное: «больше не нужно защищаться». Его шрамы сцеловывали теплые губы, и «уродство» прекращало казаться «уродством», когда к нему относились с такой нежностью. С озера домой он шел без рубашки.

***

Тетя Майя приехала в Петербург сюрпризом прямо перед рождеством. Они сидели с Арсением на кухне и о чем-то говорили, когда Антон вернулся домой с огромными пакетами из продуктового. Тот так и застыл в дверях, глядя на этих двоих в смешных новогодних футболках с оленями. — Я что подумала. У нас тут у Леночки, которая местная разводчица собак, родились щенки лабрадора. И я, собственно, приехала, чтобы, во-первых, спросить, не хотите ли вы завести собаку, а во-вторых, узнать, почему вы до сих пор не поменяли люстры, как просил дедушка? Вот так и выходи в продуктовый. Арсений радостно улыбался, и по его лицу уже было все понятно: он уже обо всем договорился. Антон ничего не сказал: он зашел в квартиру, крепко обнял маму, поцеловал своего молодого человека в щеку, уселся на диван, так и не переодевшись, и просто кивнул. — Вот и правильно. Тем более, какая семья без собаки? — добавила мама, уже что-то написывая Леночке. И, пока Майя вышла на кухню, чтобы созвониться с мужем и рассказать новость, «соседям» ничего не оставалось, кроме как трогательно переглянуться и прошептать такое теплое — «семья». А еще на этих каникулах Арсений согласился поехать в аквапарк.

***

Могут сначала казаться зловещими Те, кто полюбят все твои трещины Сможешь однажды оставить все вещи Там, где полюбят все твои трещины (Бюро — Тот, кто полюбит все твои трещины)