Галактика в глазах, увы, может погаснуть

Феликсу с самого начала жизни казалось, что он был рождён под водой и, дойдя до конца, он обязательно должен был туда вернутся. Стать одним целым с камушками на дне водоёма, дать кувшинкам пробиться через тело и стать частью их совместного вечного танца, который заплетал косы из длинных корней. Уйти на дно, растворившись в пенных облаках, и там быть розовым лотосом, навеки зарывшись в коконе из стеблей, опустить голову и закрыть глаза, из которых вскоре выплывут разноцветные рыбки: красные, голубые, оранжевые, прямо как слезы, с которых начинался и заканчивался каждый день Ли. Глаза его почти не высыхали. Каждый день фарфоровые щеки раздирали слезы сапфиры. Они исчезали, а через несколько часов появлялись вновь, еще более синие и блестящие, чтобы с новой силой прожечь его кожу своими цветками. Удивительно прекрасными, но и до боли ужасными. А теперь из этих круглых глазниц вместо камней текли фонтаны, ливни и разбивающиеся о скалы прозрачные волны. Феликсу не хотелось больше просыпаться, он хотел навсегда остаться в мире снов и светить там. Он должен был стать яркой звездой, освещающий путь близким, но в итоге потерялся во тьме своей болезни, без возможности вернуться, без возможности снова засиять также ярко в этом мире. Раздражающая трель будильника разнеслась по всей комнате. Ёнбок открыл глаза, пару секунд смотря в стену и вдыхая аромат чего-то сладкого от мягкой игрушки, а после по коже побежали радужные дорожки слез, сотканные из розовых лепестков с острыми шипами, которые блестели на щеках, пока не оставили невидимые синяки. Ли перевел взгляд на чёрное роскошное фортепиано, пальцами проводя по белоснежным простыням, наигрывая бесшумную мелодию. В корпус инструмента был встроен большой аквариум, а в нем плавало много рыбок: маленькие и немного побольше. Пёстрые краснохвостые гуппи, пятнистые цихлазомы, светящиеся зелёным глофиши и черно-оранжевые лабео. Ён совсем забыл их покормить. Юноша нехотя поднялся с кровати и, пошатываясь, подошёл к питомцам и на глаз насыпал еды. Бок посмотрел на белые клавиши и аккуратно уложил на них пальцы, словно боясь сделать лишнее движение, а затем, словно касаясь мягких облаков, он пробежался по ним, наигрывая только что придуманную мелодию, что была похожа на плач цикад. Хотелось взвыть также. Залезть на стены, лишь бы никто не достал, спрятаться от социума, замуровать себя в квартире и больше никогда не выходить. Феликс стал бояться людей, будто они были червями паразитами в его собственной плоти и мыслях, растекались в венах и артериях, словно жаждили причинить ментальную и физическую боль, превратить в дешовый порошок с запахом крови или сладкой соли, разрушая всё больше и больше, безостановочно убивая. *** Феликс шел на учебу, еле пробиваясь через огромные заячьи сугробы. Ноги поднимать было тяжело, словно на них привязали огромные камни так, что идти было невозможно, и казалось, что еще чуть-чуть и Ли грохнулся бы в снег лицом, засыпая в объятьях холода под морозным одеялом. Голова была мягкой и ватной, как у плюшевого зайца, а перед глазами туманный смог, усугубляющийся белыми хлопьями на ресницах. Он ненавидел зиму. Хотелось стать медведем и проспать весь холодный сезон в тепле и спокойствии, а не морозить нос и щеки до рубинового налёта, не искусывать сухие губы и не расчесывать чувствительную кожу, будто желая отыскать в закромах плоти огненный опал. Ёнбок дошел до остановки и, голыми руками отряхнув лавочку, сел, он больше не мог идти. Кости и суставы болели, словно их живьём вырывали из тела, дробили на маленькие кусочки и безжалостно ломали тяжёлым железным прутом. Хотелось сложится, словно карточный домик, а акварельные рыбки кружились вокруг, создавая кувшинки и заворачивая в свой кокон, который не пропускал ломкой боли и старался подарить облегчение. Не помогало. В автобусе было много людей. Даже слишком. Все спешили на работу или учебу, на дороге час-пик. Транспорт двигался медленно, а дышать было сложно, будто кто-то кислород перекрыл, вцепился руками удушающей хваткой, не давая вздохнуть. Кувшинки проросли в горле, лотосы распустились в легких, перекрывая путь воздуху. Удивительно. Ликс потянул за шарф вниз, вплетая пальцы в медвежьи вязаные облака, чтобы дать себе хоть немного воздуха. Стало чуть легче, но при этом ни капли не лучше, ощущение, будто время тянулось словно мёд и растекалось шишковидным сиропом по измученным венам. Полупрозрачная дымка, напоминающая сладкую вату, рассеивалась вокруг, накладываясь на глаза, шерстяной варежкой растягивая туман вокруг и заставляя зеркала‌ души слезиться. Ли снял очки и запястьем потёр глазницы, растирая до кровавых молний и стирая следы проявившихся слез. В автобусе через старые динамики хрипло и неразборчиво, словно разбивая на фоне стекло, прозвучала нужная остановка, и Фел настойчиво направился к выходу, пробираясь через толпу и выскакивая из транспорта вопреки боли во всем теле. Он снова затянул кофейную виселицу на шее, чтобы ледяные хлопья не разъедали кожу до коли, и поплёлся к зданию. *** Ёнбок зашел в университет, снова стягивая с себя удушающий шарф. Он небрежно засунул его в шапку, из-за чего создавалось ощущение, словно какая-то лесная зверушка выглядывая из-за заснеженных кустов шиповника, оставляя на руках иней. Головной убор юноша всунул в рукав куртки и быстро направился в аудиторию. — Феликс, стой, — его окрикнули из толпы, но всё было тщетно из-за шума, — Феликс! — парень схватил Бока за запястье и немного сжал, там самым останавливая. — Ай! Ты нормальный вообще? Мне больно! — Фел отдёрнул руку, потирая свободной и со злостью смотря на него через запотевшие от смены температуры очки, — чего тебе? — Извини... — одногруппник неловко опустил глаза в пол и протянул сложенный в несколько раз листок с немного погнутыми краешками, покоричневевшей от времени бумагой и с белыми пятнами-кроликами, — тебе передали. — Кто? — Просили не говорить, — и буквально втиснул ему в руки записку, быстро уходя. Ёнбок пару секунд посмотрел на листок, думая выкинуть ли его сразу или всё же посмотреть что там, после всё же разворачивая. Перед глазами блеснул милый рисунок в уголке, это был его портрет, красивый, простой, но донельзя прекрасный. Затем он увидел стих. Буквы были аккуратно выведены, старательно и плавно, с косым пробелами и в каком-то особенном стиле. На щеках повис яшмовый румянец, а глаза загорелись лазуритовыми и янтарными искорками от восхищения. Ён совсем немного улыбнулся, всё перечитывая и перечитывая строки. "ты словно ангел воплоти прекрасная звезда восхода. к тебе подхода не найти поникший, будто ждёшь исхода. волшебноглазый незнакомец закрыт под ледяной корой, весь хрупкий, будто ты хрусталец, совсем мне не даёшь покой. неописуемо волненье, что скрылось глубоко внутри, и разрывает за мгновенье на клочья, нитки и куски. и пусть не знаю твое имя, и пусть впервые вижу лик, хочу помочь тебе, лишь только не слышать вновь безмолвный крик."