Галактика в глазах, увы, может погаснуть

Феликс медленно сдавался. С каждым днем становился всё слабее и слабее и не только в физически, но и ментально. Чем сильнее Ли сопротивлялся, тем глубже в его сознании затягивались чёрные воронки ада. Он уже не мог от них укрыться. Им удалось захватить его полностью, превратить его в своего раба, придавить к полу своей массой. Черные лучи уже успели пройти сквозь него и закрепиться там, пробивая грудь, легкие и сердце насквозь. Ему очень не хватало кого-то. Он хотел снова рухнуть в объятья друзей и расплакаться, дать полную волю эмоциям, но Ликс не мог. Он не мог сделать больно им, важным людям, и подпустить тоже никого не мог по той же причине, хотя этого странного Хёнджина с чудесными стихами и бархатным голосом не хотелось держать на расстоянии снежной королевы. Ёнбок сам запутался в мыслях из рыболовной сетки. Что-то серое и узкое сжало его сердце, как ледяная рука, пытаясь разбить изнутри, добраться до горячей и испуганной сердечной мышцы. Его будто окатило холодной водой, лицо исказилось и он начал медленно погружаться во тьму, сквозь которую только что пытался прорваться. На лбу выступили круглые капли пота, в белом теле ощущался кусок нагретого свинца, а во рту был привкус крови. Начало тошнить. Боку нужна помощь, но он не попросит. Юноша добежал до ванной комнаты, пытаясь сдержать приступ рвоты и сглатывая кислую густую субстанцию, немного кашляя. Ликс упал в подножие туалета и поставил руки на холодный кафель, глядя на свои голые ноги и понимая порезы даже там. Блестят не только запястья. Какой же слабый. Ли винил себя за то, что Хёнджин увидел его руки, он не должен был. Фел вообще не должен был с ним идти. Полный идиот. Ён хотел съесть себя на ужин, целиком и полностью, только бы больше не испытывать всего этого. Его стошнило от собственных мыслей о самом себе. Бок вытер рот костяным запястьем и закрыл глаза на мгновенье, не желая видеть мир хотя бы секунду. Суставы ныли, что хотелось их вырвать. Пульс всё так же дико отдавался в ушах. Феликс посмотрел в зеркало над раковиной, ужасаясь: несовершенные линии на кривом лице, впалые щеки, больные синяки под глазами с всё такими же кровавыми молниями на склере и с сухими синими губами. Ёнбок не понимал что такого этот Хван в нем нашел. Рука сама потянулась к лезвию в мыльнице, в которой плавали большие и маленькие, немного размякшие, как облака, куски мыла. Парень промыл острие под проточной водой, смотря на противно выступающие кости на руках. Ванна наполнилась уже на половину, а лезвие отправилось в акриловую ёмкость, как корабль, в кругосветное плаванье. Феликс стянул с себя одежду и залез в кипяток. Вода обжигала порезы и царапины, а новые, появившиеся только что, щипали до боли в кончиках пальцев. Раны не затянутся еще долго, и кровь будет безостановочно течь маленькими алыми ручейками, размытыми волнами проточной воды. Фел ненавидит себя за слабость, появившуюся недавно, он словно крошечный и запуганный маленькими детьми со двора котёнок, которого били палками, кидали и пинали, даже поливали какой-то противной вонючей жидкостью, топили мордой в грязной луже. Ужасная картина детства, от которой морально тяжело. Ёнбок хотел спасти того рыжего котёнка, забрать к себе, окружить заботой и лаской, но понимал, что если скажет тем ребятам хоть слово, так сам будет лежать рядом с холодным пушистым трупом в кустах частных секторов, ловя глазами свои последние в жизни солнечные лучи через высокую, прорастающую через тело траву. Жизнь сложилась иначе, он всё равно умирает. *** Хёнджин думал о Феликсе, об волшебном ангеле. Он был готов кричать от счастья, ведь, вроде бы, Ли стал понемногу таять. Ликс маленький и его хотелось защищать, и это сам Хван был готов делать постоянно. Был готов стать личным телохранителем, лишь бы тот всегда был в порядке. Ёнбок был маленькой звёздочкой с огромным внутренним миром и своими переживаниями, что тот постоянно держал в себе изо дня в день. С ядовитыми выстрелами от жизни, которыми убивали белый свет внутри него, с точными ударами, невидимый для остальных. От тела Феликса пахло яблоками, что даже чувствовалось через одежду. Это не было похоже на запах парфюма, было ощущение, что самый настоящий яблочные сок течет в его крови, распыляя пряный аромат вокруг себя. Феликса хотелось обнимать бесконечно долго, и как бы странно не звучало, но нюхать, прочувствовать рецепторами каждую нотку его гелей и шампуней, ощутить шлейф его мусса для тела, испробовать каждый этап раскрытия духов. Хёнджину нравилось в Феликсе всё, даже запах, который был как действительно у самой настоящей феи — фруктовый. Хотелось снова обнять младшего. Хёнджин лишь вспоминал, как перед прощанием Ликс позволил прижать его к себе, так на лице сразу расцветала улыбка. Его объятья были такими мягкими, словно Ли был пушистой листвой с кроны ивы, в которой было место для маленького сада. Там был запах деревьев черешни и персика, а на теплой земле была выложена дорожка из свежескошенной травы, которая озорливо щекотала пятки и прятала в себе подарки в виде шишек, каштанов, желудей и вертолётиков клёна. В этом теплом мире фей нос слегка улавливал еще и запах опилок, а глаза слезились от яркого солнца. Внутри Феликс был летом, но снаружи у него была зима. Холодная, болючая, убивающая всё живое и загребая под оковы мороза всё мертвое. Навсегда. Но Хван не мог позволить. Ему хотелось спасти Ликса, хотелось вернуть его лето наружу... *** Нервы были на пределе. От стресса на голове повылазили противные шелушащиеся болячки, в виде кровавых кратеров, которые болели даже если немного их задеть рукой или расческой. Короткие ногти раздирали кожу головы до красных болючих линий, отрывая засохшие корочки с ранок. Больно. Складывалось ощущение, что остальные ученики считали, что у Ликса какая-то живность в голове, но не останавливало это только Джина. — Привет, Ликс, — максимально аккуратно, чтобы не напугать и не сделать больно, он подошел к юноше и улыбнулся. — Привет. — Возьми, — Хёндж протянул еще один сложенный вдвое лист бумаги, заставив Ли улыбнуться. — Снова стих? — Именно, — Хван улыбнулся, желая слегка коснуться его плеча, но после всё же убирая руку в карман. — Спасибо. Ли развернул листок. Снова красивый почерк бросился в глаза. "А запястья ярко блестят, Рассыпаются искры по коже, Шрамы вновь уходить не хотят Ты относишься к себе всё строже. Ты наносишься увечья себе Из желанья убить своё горе, Вместе с этим убить и себя. Чтоб не чувствовать мучащей боли. Погасаешь ты на глазах, Я хочу зажечь тебя снова, Чтоб тебя не видеть в слезах Не даешь мне сказать ты и слова. Почему не пускаешь к себе? Я хочу быть рядом с тобою. Помогу пережить я весну Для тебя лишь объятья раскрою. Перестань отвергать меня вечно, Подниму тебя с гланд и колен, Отвержение делает больно В моих чувствах случился расстрел." Глаза Феликса заслезились сильнее и казалось еще немного и он точно расплачется. Ему очень тяжело одному, но еще труднее осознать, что он сделает кому-то больно, если снова станет важным человек в чьей-то жизни. Но сейчас мысли заблокировались. Ли вжался в грудь Хёнджина, сжимая его толстовку вместе со стихом и пропитывая кофту солеными слезами, что безостановочно текли прозрачными реками по щекам и находили своё устье в чёрном худи с начесом. Ёнбоку хотелось побыть в безопасности хотя бы пару минут. Хёнджин невероятно теплый, словно у него в душе был обогреватель, передающий тепло Ликсу; руки его были мягкие, будто головы одуванчиков, от них пахло апельсинами и кленовыми листочками, которые не обжигали, а постепенно грели нежностью объятий. — Тише-тише, Ликси, — буквально над ухом говорил Хван в успокаивающем тембре, — я рядом, всё хорошо. Сегодня Ён впервые за долгое время без шапки. Джин аккуратно поглаживал рукой ломкие, но мягкие волосы, слегка их перебирая. — Могу ли я позаботиться о тебе, Феликс? — а в ответ тишина, — пожалуйста, не молчи... — Извини, что дал волю эмоциям и испачкал твою кофту. Очень красивый стих, — он шмыгнул носом и вытер глаза за очками, быстро скрываясь. — Моя фея снова улетела...