Переживания и раны

Под закрытыми веками чёрное полотно, на распахнутые глаза давит темнота. Где он? Парень вертит головой, желая, надеясь увидеть хоть что-то. Что-нибудь. Шея крутится, глаза бегают из стороны в сторону. Он не может понять, где эти стороны. Царившую вокруг тьму можно сравнить с чёрным туманом, плотным, давящим. Который, словно клетка, заковывает в своё пространство, не давая шанса увидеть нечто иное. Только темноту, только пустоту. Он обхватывает плечи руками, в надежде цепляясь за себя в этом неизвестном месте. Неизведанность пугает, ведь ты не знаешь, что в ней. Что в этой темноте. Это как ребёнком прятаться под одеяло ночью, когда в комнате нету света. Почему ребёнок боится? Ему ведь известна своя комната, каждый её угол, игрушки. Тогда почему? Потому что ночью не видно любимых игрушек, не пестрят обои, потому что в это время он не видит привычную картину. Перед глазами предстаёт новое пространство и кто знает, что в нём обитает. Человек во тьме только может ощущать, как мрак вокруг сгущается, превращаясь в материю - она касается его. Неопределённое вещество трогало, пачкало, волной накрывая тело. Он с ужасом осознаёт, что тягучей субстанцией расплывается во мраке. Не было возможности увидеть своё тело, только чувствовать странное состояние липкого страха. Это похоже на секунды перед смертью, когда жизнь уходит и лишь последние светлые мгновения озаряют сознание. Звук тишины? Это звук тишины? Когда нет в ушах шумящих потоков крови, непонятного длительного звона? Совершенно ничего. У тишины нет звука - и он не мог принять это. Мрак поглощал живое: звуки, мысли, видения, крики - человека. Он онемевшими губами кричит, только не слышит своего голоса. Ему страшно, и страх этот морозит всё изнутри, противно оседая инеем. Он пытается вдохнуть, но вбирает в себя чёрный туман. Задыхается, смешиваясь со мраком. Холодные внутренности сгущаются в непонятное месиво, он чувствует их леденение. Первородный ужас едва держит его в расплывчатом сознании. И забавно, что именно страх в какой-то степени не давал забыться. Его душит тяжесть тьмы, морозное состояние сознания, душит исчезновение собственной души. Во мраке ничего нет - и своим безмолвием оно поедает даже пустоту. Песней погребения являются отзвуки прошлого: крики отчаяния, плач невинной души, стенания боли, завывания того, кто понимает свою близкую кончину. Слова людей. Слова, что пламенем обжигают налившиеся чернотой глаза. Пучина безысходности поглощает, отбирает всё светлое и живое. И тишина - она приводит к короткой мысли в утопающем сознании: здесь только он, мрак, буря и тишина. Всё остальное – трепыхания исчезающей души, попытки вскарабкаться по отвесной скале тьмы - у неё нет вершины. И мрак поедает надежду последней, как излюбленное светлое лакомство. Не остаётся уже ничего. И теперь яркая жизнь растворяется в чёрном тумане, оставляя вновь пустоту. В ней падают тёмные слёзы, исчезая вникуда. Случилась гибель светлого, обречённого в последние моменты жизни.

***

Ацуши медленно разомкнул веки. Перед взглядом предстала деревянная полка шкафа, по сторонам маленькие стенки. Он лежал на мягком футоне, сбитое одеяло валялось у ног. Мокрая подушка, холодный пот по всему телу, на ладонях следы полумесяцев от ногтей. Парень очень аккуратно поднялся с постели, прислоняясь потной спиной к холодной стене. Вокруг темно, но он мог видеть и чувствовать свою постель, свои руки, ноги, пятки, ногти, бледные волоски на теле. Подняв ладонь, Ацуши стёр мокрые дорожки от слёз на щеках. Это был сон, всего лишь сон. Но мысль эта не успокаивала: почему, почему именно так его сознание решило потешиться над его страхом? Парня трясло. В груди клокотало сердце, отстукивая свой ритм в ушах. Он слышал её, он слышал тишину, что имеет звук. Грудь быстро вздымалась и опускалась, пока тело пыталось насытиться кислородом. Колени прижались к груди и были обняты руками, а лицо отчаянно упало в них. Ацуши не отпускал страх, он продолжал холодом обжигать лёгкие, оседая внутри инеем в органах. Он ещё долго сидел, спрятавшись в своём теле. Нужно вспомнить нечто светлое, позитивное. Давай, ну же. Как назло, сознание вновь потешалось, подкидывая воспоминания мерзкой улыбки сошедшего с ума учёного. Парень вздрогнул от короткой вспышки полученной в прошлом боли. Шрамы вновь фантомно зажглись под одеждой. Ацуши кусает своё предплечье, оставляя кровоподтёки. Раз голова измывается над ним, тогда и он отыграется на теле. Месть самому себе: за слабость, раз не можешь оставить прошлое; за воспоминания боли, за обиду и тоску по прошедшему детству, которого не было; за беспомощность, если с тобой делали такие вещи. Только ни в чём этом он не был виноват. Как печально вторжение мрака в светлую душу. Ацуши, подрагивая, вылез из шкафа и направился к кухне, на носочках обходя спящую соседку. За закрытой дверью, он включил чайник и взял с подоконника плед. В кружке образовался напиток из кипятка и заварочной травы, нисколько не разбавленный холодной водой. Должно быть как можно горячее, чтобы обожгло морозный страх. За окном горел уличный фонарь, проезжали машины и свет от их фар бликами падал на стекло. Ветер шелестел листьями деревьев, а под пижамой, на предплечье, ныла кровавая рана от укуса.

***

Кёка удивлённо взирала на Ацуши, сидящего на кухне. В руках его была дымящаяся от кипятка чашка, а плечи укутаны розовым пледом - Йосано подарила на их новоселье. Девочка не знала, что кипяток наливался уже десять раз. В полном молчании она налила себе чай и села напротив своего друга, прожигая того холодным взглядом. Ацуши только немного приподнял уголки губ, не скрывая грустной обречённости на лице. – Я не собираюсь больше ложиться, так что иди спать. Тебе надо выспаться, – прервал он немую атмосферу в приглушённом свете кухни. – Тебе тоже, – Кёка не изменяла своим привычкам - открыто и коротко, в лицо выражала свои мысли, что всегда оказывались фактами. Ацуши тяжело набрал в грудь воздух, выдыхая в чашку с чаем, и медленно отпил горячего напитка. – Давай не сейчас, – Накаджима при ней больше не пытался казаться вечно добрым и милым. Она часто видела его угрюмым, сердитым, серьёзным, однако радостным – только на работе. И ещё Кёка знала, что лучше не спорить. – Хорошо, но будь осторожен, – Ацуши на это только слабо улыбнулся, откидываясь на стуле и устремляя взгляд в окно. Девочка допила свою чашку, поставила в раковину посуду и тихо удалилась из комнаты.

***

В следующий раз её разбудил хлопок двери. На часах мерцали призрачно зелёным цветом цифры, показывая два ночи. В квартире было совершенно неестественно тихо. Кёка прислушалась, пытаясь уловить дыхание в шкафу, однако не получилось. Осмотрев квартиру, она поняла, что хлопнула дверь из-за ухода Ацуши. С момента пробуждения прошло достаточно времени, чтобы Накаджима успел покинуть общежитие. Если бы произошла чрезвычайная ситуация, то её бы осведомили о подобном. Соответственно, Ацуши ушёл по собственному желанию и догонять его смысла нет. Кёка заварила чай, медленно выпила чашку, надеясь поймать его приход. Но спустя полчаса посуда была вновь оставлена в раковине, а свет потушен.

***

– Давно тут сидишь? – Ацуши вздрогнул от мужского голоса. Парень находился на балконе общежития. Ступни морозили холодные половицы, ветер пробирался под тонкую ткань пижамы, а сигаретный дым вплетался в седые волосы. – Сидеть на холодном полу, ай яй яй, Ацуши-кун, – Дазай укоризненно помахал указательным пальцем перед его носом. – Задницу отморозишь, – тем не менее, он подсел к ученику, прижавшись к нему плечом. – Ты когда успел курить начать? – Осаму заинтересованно глядел на едкий дым. – В приюте ещё, лет шесть уже как, – Ацуши протянул сигарету наставнику. – Там и не такому научишься. «Как и в мафии,» - мысленно замечает Дазай и принимает предложенное, задумчиво глядя на парня. В молчании продолжилось тление сигаретного дыма. Ночь окутывала их мраком, соблюдая тишину, что присуща городу: звучание проезжающих машин, зазывной ветер и шелестящие листья на деревьях. С моря доносились отзвуки пришвартовавшегося грузового корабля. Луна окутывала серебряным сиянием, и холод одеялом обнимал курящих. – Странное время для посиделок на улице, – заметил Осаму, смотря на ученика. Младший наблюдал усталым взглядом за холстом неба, выискивая на нём звёзды. Но ночные небеса были скрыты под плотной пеленой городского смрада. – Сны пренеприятные, Дазай, – в тонких пальцах Ацуши догорал бычок, намереваясь обжечь бледную кожу. Осаму наблюдал за подходом обжигающей материи к телу, ожидая неизвестно чего. Он чуть вздрогнул, когда Накаджима потушил сигарету о свою ключицу. На заторможенное удивление Ацуши ответил скорбным вздохом и вымученной улыбкой, давая понять одним взглядом: не сейчас. Для Осаму такой Накаджима был непривычен, ведь парень всегда старался светиться, не сдаваться, сиять своей улыбкой и настроем. Дазай знает занавесу Ацуши, возможно даже лучше самого парня, но такое поведение… тормошило устоявшуюся стабильность? Возможно, мужчина и сам не заметил, как купился на эту позитивную маску ученика, поэтому он отвёл взгляд и помрачнел. Однако Ацуши вдруг вполне серьёзно выдал: – Можно вам косичку заплести? – в голосе звучала детская надежда, а глазки так и засветились. – Ну, – Дазая вновь выдернули из мыслей. Сначала вгоняют в замешательство, теперь разбавляют внезапными запросами. Он не знал, что ответить, в голове остановился поток размышлений от неожиданности. – Ну хорошо, – всё же сдался он под напором умилительной мордашки. Ацуши действительно кот. Парень бодро поднялся со своего места и сел на коленки позади Осаму, бережно расчёсывая волосы пальцами. Аккуратно, боясь причинить даже малейшую боль, принялся собирать волосы в тонкие пряди и складывать их вместе, образуя узор. У мужчины мурашки пробегали по коже от копошения в волосах - раньше он никому не позволял так делать. Ацуши действовал нежно, и это ощущение теплотой согревало появившуюся усмешку. – Вот и всё, – закончил Накаджима, завязывая последний узелок резинкой: из-за Кёки появилась привычка вечно таскать их с собой. – Вроде хорошо получилось, – неловко пробормотал он, садясь вновь рядом. Взгляд был направлен на лицо наставника: открытое, более не скрываемое тёмными прядями. На бледном лице проявлялись скулы, виски впадали ямкой, а на лбу, у линии волос, выходили короткие пряди, образуя некую чёлку. – Думаю, да, – Осаму заботливо погладил младшего по голове. Реакция последовала незамедлительно: Накаджима прильнул к руке, подставляясь под неё, едва не мурлыча. – Аацуушии… – М? – Ну помурлыкай. – Ну Дазай-сан, – парень засмущался, отведя взгляд, но головы не убрал. – Пожалуйста, – в голосе была мольба. Сдавшись, Ацуши тяжело вздохнул и полностью расслабился. В этот же момент со стороны Накаджимы начали издаваться глухие, мурчащие звуки. Осаму умилённо запищал, принимаясь с бóльшим рвением гладить и чесать младшего, желая насытиться порцией прекрасной милости. Ацуши откинулся на наставника, укладывая голову на его груди и остался в этом положении, продолжая издавать мурлыкание. Дазай хотел было возразить насчёт такой тактильности, но парень так доверчиво улёгся, спокойно лежа и разнеженным лицом показывая, как ему хорошо сейчас, что он стушевался. Поэтому, пригладив седые пряди в крайний раз, Осаму опустил руку. Ученик продолжал лежать и, кажется, впал в дрёму.   – Мы точно отморозим задницы, – тихо прокомментировал Дазай, придерживая Ацуши за плечо, чтобы тот не свалился. – Угу, – донеслось глухое согласие. Накаджима мирно улыбнулся, расплываясь в неге. Под ухом отбивало ритм сердце близкого человека. Он не один, ему тепло. Страх внутри кольнул сердце и скрылся. Но не ушёл насовсем.  

***

– Куда ты уходил ночью?  – Ацуши чуть не подавился от внезапного вопроса. Было утро. За окном жужжание машин, говор людей и гул уличной жизни смешивались в один сплошной шум, называемым на звуком города. Холодный деревянный пол морозил ноги и не спасали от этого шерстяные носки. – Ходил дышать свежим воздухом. Подойдёт ответ? – парень коротко ухмыльнулся и продолжил чаепитие – Не подойдёт, Ацуши, – Кёка замолчала после того, как наткнулась на его взгляд. Понятно, эту тему продолжать бесполезно. – Сегодня сама дойдёшь до агентства, хорошо? Можешь с Танидзаки-куном и Наоми-чан пойти, если хочешь, – парень не смотрел на неё, а что-то читал в своём телефоне. – А ты? – Приду позже. Если Куникида-сан спросит, то скажи, что я сам потом объясню, – Ацуши всё также не смотрел на неё, увлекшись своим занятием. Девочке оставалось молча согласиться, оставить посуду в раковине - пускай Накаджима помоёт, раз собирается опоздать, - и спустя минут десять покинуть их маленькую квартиру. На выходе из общежития её встретила чета Танидзаки, вместе с ними она дошла до агентства. Уже в офисе Куникида, как и предсказал Ацуши, спросил по поводу отсутствия парня. Ответив так, как ей велели, она в молчании уселась за своё рабочее место и наблюдала за удивлением Доппо. Уж действительно странно – чтобы Накаджима опоздал по собственному желанию. От взгляда бывшей мафиозницы ускользнул задумчивый вид Дазая.

***

Ацуши вошёл в офис непринуждённой походкой, поздоровался со всеми и прошёл к своему месту. Игнорируя сидящего рядом Дазая, парень смущённо лепетал оправдание Куникиде:   – У меня новое дело и нужно было кое-что выяснить для него. Сейчас мирное время и я подумал, что, возможно, будет не так плохо, если я опоздаю, – говорил он, опустив глаза в пол. Помолчав немного, Ацуши добавил: – Простите, пожалуйста… От расчётливого ума Осаму не ускользнули слова, отдающие ложью. «Мирное время»? Тебя похитили и пытали меньше недели назад. Врёт и уже не краснеет. На лице Дазая проступила ухмылка: его ученик врёт и уже не краснеет! Однако вскоре Осаму нахмурился: чему он учит вообще? И уже после этих коротких смен эмоций взгляд приобрёл серьёзность: что же ученик тогда скрывает?.. На обеде Осаму подошёл к Накаджиме с идеей взбодриться на улице. Ацуши его идея не понравилась, он предчувствовал нечто серьёзное и неприятное для него в словах наставника. Но противиться мужчине он был не в силах, и в скором времени они уже выходили на тесную улочку. Дазай, надо признать, умеет находить уютные места: за длинным коридором обшарпанных кирпичных стен находился небольшой круглый карман. Посередине стоял фонарь, не работающий, судя по оборванным проводам. Вокруг столба – деревянные скамейки, а неподалёку – миленький сад с зимними жасминами. Ацуши сел на скамейку, устремляя свой взгляд на цветы. Маленькие, жёлтенькие бутоны: углублённая сердцевина с выпадающим из неё на тонкой нитке шариком – парень мысленно прозвал его глазиком. От сердцевины шли тонкие, лёгкие лепестки. Вид у них был хрупкий, беспомощный, они распадались от середины в разные стороны, покачиваясь на сквозняке. Однако, держались стойко, несмотря на лёгкость, плотно прилегали к центру. И главное, что подметил парень – умудрялись цвести даже в холодную стужу, когда благородные растения прятались или погибали. В этом одиноком, но прекрасном месте жители дома заботились об уюте: по стенам висели гирлянды, тёплым светом озаряя маленькую улочку. Смеркалось, Ацуши плотнее укутался в своё пальто, согревая руки горячим дыханием. Осаму наблюдал за Накаджимой. Вид улицы его не заботил, уж больно часто он здесь бывал. Ученик рассматривал цветы вокруг фонаря, и мужчина не мог не залюбоваться парнем в этот момент небольшого открытия его души. Глаза прикрыты, выражают задумчивость, светлые брови и ресницы, лицо спокойно. Тонкие губы поджаты, отливают красным – видно, их покусали и обветрили. Руки спрятались в тёплой ткани пальто. Милый носик покраснел от холода и Осаму едва сдержал порыв щёлкнуть по нему пальцем. Белый лоб разгладился, не кривясь от извилин эмоций, называемых морщинами. Дазай в который раз отметил, что пальто идеально подходит его ученику. Оно было тёмно-синее, почти чёрное, с белым воротником и такими же концами рукавов. Свободно скроено ближе к низу, но немного заужено в тонкой талии. Белые пуговицы отливали блеском, придавая пальто окончательный вид звёздного неба. При ходьбе оно раскачивалось, мантией развеваясь сзади, большие карманы спасали от холодной температуры ладони, высокий воротник прикрывал шею. Издалека образ Ацуши напоминал песочные часы – Осаму с улыбкой вновь подметил: фасон уж больно напоминал его бежевый плащ, только пояса не хватало. У Накаджимы выправленная спина, походка твёрдая и ровная. В сочетании с описанным выше Ацуши принимал вид благородный. С поднятой головой, мирной улыбкой на прекрасном и юном лице, красивой фигурой и прямой спиной – парень, ты не вылез из сказки какой? Осаму недовольно выдохнул, осознавая, что ученик в упор не замечает своей прекрасности. – Здесь хорошо, – выдавил младший, зачем-то чувствуя необходимость прервать их глубокое молчание. Но ответом послужили совершенно неожиданные слова: – Ты плохой, – прозвучало наигранно обиженное, надутое и несерьёзное. – Ч-чего? – Ацуши удивлённо взирал на наставника, не понимая смысл внезапных слов. – Ты не можешь осознать свою красоту и силу в полной мере. Ты не бережёшь себя, когда это, чёрт возьми, надо. Ты вроде живёшь взрослой жизнью, но иногда твой юношеский максимализм убивает меня, – тирада окончилась актёрским грустным вздохом и надутыми губами. Обиделся. И кто из них младший? Но, несмотря на игры, сердце в груди клокотало. Возможно, Осаму не стоило раскрывать свои мысли насчёт Накаджимы так открыто и ясно. Почему? Он знал, к какой ответной реакции это может сейчас привести: – Будто вы не такой, – Ацуши замолчал, подбирая слова. – У вас очень красивая душа, но превратный ум. Он вам мешает. Сильно, – парень разглядывал тонкие зелёные стебельки. – Вроде вы рассказывали такую фразу: яблоко недалеко падает от яблони. Так что… так что да… – он запнулся, не зная, как продолжить. Смотреть на старшего не хотелось, но звук от едкой усмешки заставил поднять голову. – Ты не так хорошо знаешь моё прошлое. – Вы моего тоже. Они одарили друг друга холодными взглядами, внезапно залюбовавшись глубиной глаз напротив. У Осаму они были тёмно-карие, на свету отливали цветом красного дерева. Словно гладкий камнень, тёмными крапинками отдавали прожитыми эмоциями. Глаза Ацуши были удивительны и не хватит слов их описать. Перелив от тёмного сиреневого цвета до нежного жёлтого. «Сказочный аметрин,» – сказали бы на чёрном рынке. «Тёплый закат,» – отвечает им Дазай. Внешность Ацуши в целом была удивительной. Чего только стоят бледные, тонкие пальцы с запястьями, имеющими в себе силу ломать кости и стены домов. А поблёскивающие седые волосы придавали вид альбиноса. Он готов признаться, что при их первой встрече так и подумал. Осаму первый отвёл взгляд, озарившись мыслью о прозвище ученику: лунный принц. Банально и очень романтично. Браво, Осаму. – Как думаешь, если бы ты работал в мафии, то какое прозвище бы получил? – перевёл тему Дазай, почему-то действительно сильно задумываясь над этим вопросом. – Вы удивитесь, но я недавно думал об этом… – Ацуши принял спокойный вид, только щёки покраснели не то от холода, не то от смущения из-за внезапных откровений ранее. – И к какому выводу ты пришёл? – Осаму с любопытством заглянул в его лицо. – Белый жнец, – Дазай охнул от ответа. – Спутник смерти? Не трогающий невинных, забирающий плохих… Хм, – мужчина приложил пальцы к подбородку. – Да, тебе подходит. – Спасибо, что ли, – парень смущённо улыбнулся, больше вынуждено, чем охотно. – Да, точно, белый жнец… – Осаму замолчал в задумчивости. В тишине Ацуши встал со своего места и поманил за собой наставника. Нужно было уже идти обратно работать. По дороге они молчали, нежась в теплоте после коротких откровений души. На пороге агентства Дазай потрепал младшего по волосам, пропуская меж пальцев мягкие пряди. Лицо оставалось расслабленным, не видя смысла надевать маску сейчас: не перед этим человеком, не после таких минут. В глазах плескалась необъяснимая грусть и маленькая нежность. Ацуши кивнул ему, быстро приобнял и вбежал по лестнице. Осаму в тихом замешательстве смотрел ему вслед. Странная ночь, странный день, и всё – с Ацуши.