Переживания и раны

Лунное сияние мягко озаряло тёмные небеса. Ацуши прикрыл глаза и вдохнул ночной морозный воздух. Пусто. В голове вили пылинки - редкие проскальзывающие мысли, сердце глухо билось в груди, эхом отзываясь в ушах. По рукам и ногам вились бинты, скрывая кровавые раны. Ацуши забылся, пытаясь заполнить себя физической болью, и запястья отчаянно ноют о пролитой крови. К горлу подкатила непонятная горечь, хотелось скрючится и выдрать этот комок, что колет глотку изнутри. Парень поднялся с деревянных половиц и окинул взглядом улицу: на фоне тёмных зданий мигали тусклые фонари, по дороге быстро проезжали машины неспящих горожан. Мимо глаз пролетела короткая вспышка и в следующее мгновение парень, не веря, обернулся. Перед ним стоял Чуя. – Ну надо же, какие люди. Привет, мелкий, – мафиози мягко ухмыльнулся, снимая шляпу перед своим юным другом. – Накахара-сан?.. – прошелестел в лёгком удивлении Ацуши, еле ворочая пересохшим языком. Брови взметнулись вверх, а на губах расцвела болезненная улыбка - парень искусал их до крови, почти до мяса. – А кто же ещё, пацан? – мужчина присел на перила балкона, расслабляясь. – Я-я… рад вас видеть, – Накаджима остался на полу, поджав под себя ноги и головой упираясь в холодные железки перил. – Взаимно. Всё хотел спросить тебя, да времени всё не было. Ну, понимаешь? – мужчина неловко пожал плечами, вертя в руках шляпу. – Всё хорошо, – Ацуши кивнул и обнял себя за плечи. – Как у вас дела? – Нормально. Работаю, устаю, работаю, сплю… На этом они умолкли. Холодные половицы скрипели от порывов ветра, так и скрипели мысли в сознаниях обоих. Чуя прикрыл глаза, наслаждаясь мягкой тишиной. Ночное небо сияло мелкими яркими точками, полумесяц живо улыбался. Тишина овеяла молодых людей, умостилась между ними. Она сбежала вместе с вопросом: – Это бинты? – заметил Чуя, вмиг слезая со своего места и склоняясь к парню.  – Д-да, я обжёгся, простите… – Ацуши поник, опуская хрупкие плечи. Мужчина недовольно цыкнул на очередные бессмысленные извинения Накаджимы. – Обжёгся? Ладно… что-то ты выглядишь потрёпанным, – от общего вида Ацуши защемило в груди - парень напоминал комочек потухшего света с едва видимой улыбкой. В последнюю их встречу детектив сиял, несмотря на многочисленные раны, а сейчас?.. – Д-да я просто устал, работы много, отчёты там, все дела… – Накаджима постарался снова улыбнуться, но не вышло. Больно. – Отчёты? Надеюсь, ты не делаешь их за этого идиота Дазая? – Накахара постарался разрядить атмосферу шуткой, но в ответ Ацуши только пожал плечами. – Да нет. И хватит моего наставника называть идиотом, Накахара-сан. Пожалуйста, – детектив отвернулся, разглядывая ночной пейзаж и вдыхая морозный воздух как можно глубже - голова вдруг разболелась. – Хорошо-хорошо, – Чуя приподнял руки в примирительном жесте, улыбка сползла с лица. – Ты в порядке? Ацуши вздрогнул и сжал губы. Вопрос резкий, бесящий, искренний и так хочется ответить правдиво. Может быть всё таки?.. Последовал тяжёлый вздох: – Я в порядке, всё хорошо, не стоит переживать за меня, – и, не дав мафиози отреагировать, парень продолжил. – Почему вы так поздно? Вы, наверное, устали. Идите домой, – в голосе сквозила усталая хрипота, но Чуе удалось расслышать нотки заботы, которая смягчала тон. – Ты прав, устал, – мужчина поднялся со своего места, натягивая обратно шляпу. – Прости за беспокойство. Доброй ночи, – Накахара спрыгнул и исчез во тьме, не дав парню вымолвить ни слова о том, что он только рад видеть мужчину. Он не хотел обижать мафиози своими словами. Чуя же просто искренне побеспокоился за него. Внутри что-то сжалось, оборвалось. Почему так больно? Почему Ацуши не может просто признать перед всеми, что он не в силах справиться самостоятельно со своими проблемами? В голове проносились отголоски прошлого: слова о том, какой же на самом деле Ацуши беспомощный, приносящий лишь одни проблемы другим. Он не хотел верить им, не хотел принимать, но слова эти так въелись в его сознание. Ведь он действительно приносит проблемы агентству, постоянно получает раны и рушит тем самым все планы. А Дазай? Разве может Ацуши беспокоить своего наставника незначительными ранениями? Разве может он взять и признать перед Осаму, что ему необходима помощь, когда мужчина и так выходит за грань своих рабочих обязанностей? Груз вины когтями скреб по груди, не давал вдохнуть. Ацуши свернулся в комочек и всхлипнул. В темноте жалостно прозвучало: – Мне очень плохо…

***

Морозный воздух освещали тонкие лучи солнца. Город был тих, угрюм и мрачен. Из открытого окна дул холодный ветер и Осаму жмурится, плотнее укутываясь в одеяло. Сегодня выходной, вставать с уютной постели не нужно, поэтому мужчина расслабленно откинулся на софу и упёрся задумчивым взглядом в потолок. Мысли зажигались, потухали и вовсе исчезали, а сердце глухо отстукивало между ними паузы. Ближе к обеду Осаму всё же соизволил подняться и поставить чайник на плиту. Он грузно уселся за стол, пряча ноги в одеяле, и так застыл, ожидая кипятка. Дазай глубоко дышал и рассматривал столешницу. Отчасти скучно, отчасти… скучно. Этой ночью спать было вновь сложно: мысли витали, словно назойливые комары, звенели выстрелы из прошлого. Осаму поднял голову и вгляделся в календарь. Через несколько дней будет годовщина смерти Одасаку. Сердце наполнилось знакомой тоской от воспоминаний о нём, всё же Ода был единственным плюсом той жизни. Со стороны соседней квартиры послышался звон чего-то разбившегося. Ацуши. Их квартиры отделяла тонкая стена, так что всё было легко расслышать. Осаму улыбнулся. Имя ученика вызывало необъяснимый трепет чего-то прекрасного. Ацуши точно не золото - так можно назвать Кенджи. Накаджима серебро, или белое золото. Аккуратный блеск очей, оттенок стали в фигуре. Дазай считал, что вещи всегда имеют взаимосвязь между собой. Судьбы не существует, лишь череда событий. И странности в ученике не были исключением. Надоедливый трезвон телефона отвлёк мужчину и он, недовольно вздохнув, поднялся с тёплого места. Куникида… Осаму оглянулся на часы и снова на календарь: сегодня была важная конференция по обсуждению недавнего тяжёлого расследования. – Ну и? Где ты? Дазай помолчал, понимая безвыходность своей ситуации, и смиренно ответил: – Я забыл. В ответ ему последовал мощный поток слов и жёсткое требование явиться в агентство в течение тридцати минут, если же он не успеет… Осаму предпочёл бы не слышать снова эти угрозы. Мужчина быстро собрался, тяжело вздохнув перед самым выходом, бросая печальный взгляд на чайник.

***

Осаму поёжился, вспоминая тяжёлый взгляд Куникиды, когда он вбежал в здание суда. Дело прошло быстро и без проблем, в конце концов, их агентство хорошо к нему подготовилось. Перед выходом Доппо практически приказал ему пойти в офис и написать отчёт. Дазай, движимый нежеланием погибать мучительной смертью, повиновался. Ближе к вечеру Дазай устало откинулся на стуле и потянулся, разминая спину. Он щёлкнул пальцами, наслаждаясь хрустом костей. Документы нужно было отнести в конференц-зал и путь до него проходил через длинный, тёмной коридор. Осаму шёл, блуждая в своих мыслях, шаги отскакивали эхом от стен. Взгляд случайно упал на одну из дверей, и Дазай вздрогнул. На него сразу нахлынули воспоминания о том, как он сидел в этом тесном кабинете, отчаянно пытаясь понять, куда похитили Ацуши. Горькая ухмылка омрачила бледное лицо. Осаму постоял некоторое время возле двери, окунаясь мыслями в тот день, и вынырнул, отмахиваясь от воспоминаний. Пребывая в раздумьях, Дазай не заметил, как столкнулся с кем-то в коридоре. – Вспомнишь лучик, вот и солнце… – А? Вы что-то сказали, Дазай-сан? – голос Ацуши был беспокойный, уставший. Накаджима натянуто улыбнулся, убирая руки за спину. – Нет, всё хорошо, – отмахнулся Осаму, придерживая бумаги. – Что ты делаешь здесь? У тебя же выходной, нет? – Ацуши как-то неловко хихикнул на заданный вопрос, отворачивая голову. – Мне скучно было… – юноше не нашлось, что ещё добавить. Он склонил голову, понимая абсурдность своего оправдания, но быстро поднял взгляд на своего наставника. Если и врать, то до конца. – А Кёка пока с Танидзаки и Наоми, веселится, – Ацуши окончил речь хихиканьем. Дазай скептично поднял бровь. В тёмных глазах плескалось недоверие, пулями разоблачавшее маску лжи. Осаму прикрыл веки, вздыхая. Сердце болезненно накололось на воспоминание; как он сам когда-то стоял вот так, пытаясь соврать о себе и своём самочувствии. Но это же Ацуши? Ацуши яркий, он любит жизнь, цепляется за неё. У него ведь всё в порядке? Мужчина заставил себя вспомнить, что у Накаджимы прошлое тоже нелёгкое, и сейчас он мучается, переживая эмоции прошедшего. Хотелось греть свою холодную душу мыслью, что у парня всё не так плохо и что у Дазая получится огородить его от всех последствий. Ацуши смотрел в глаза наставнику, доверчиво-невинно улыбаясь и распрямляя плечи. Ацуши прятал за спиной руки, на которых под одеждой скрывались страшные шрамы.

***

Иногда Ацуши думал, что все его действия напрасны. Его старания, цели и мучения не имели значения. Накаджима жил с тяжёлым осознанием, что он — лишь пешка в руках умелых игроков: коллег, врагов, ещё каких-то мутных личностей. Это понимание не ранило, просто сковывало движения, сгибало пополам, бетонировало дыхание. Просто после подобных мыслей хотелось исчезнуть. Ацуши вообще считал, что мыслить вредно. И, вероятно, забавно, что именно его многие посчитали бы летающим в облаках собственных дум. Отчасти, это являлось правдой, отчасти он сам не понимал, где истина, а где ложь. Каждый раз хотелось довериться, поверить словам уверенной личности, что говорит с таким непринуждённым лицом. Ацуши не хотел больше обжигаться об это спокойное враньё, когда товарищи смотрят на него с таким видом, будто думали: «Как можно было поверить в такое?». Он не знал. Не знал, ясно вам? И так хотелось бы кричать это им в лицо, спросить, что бы они делали в его ситуации. Но груз вины сгибал, топил все попытки пояснить себя и свои поступки. Оправдания нет. Для него нет. Это тоже не больно. Может слегка. Ацуши вообще не умел понимать моральную боль. Видеть её в других, осознавать, помогать, подбирать слова, говорить их искренне - это легко, нормально, он приучен. А помогать себе не умел. Выживать - да, помогать - нет. В приюте можно было только искать способ прожить этот день и не умереть от голода и холода. Сейчас это не нужно было делать, можно спокойно кушать, засыпать в тёплой постели, говорить, что вздумается и не бояться предательского удара в спину. У Ацуши не было времени и сил принять это. Он всё ещё считал себя всем обязанным, готов был сердце вырвать, душу искалечить, лишь бы помочь, защитить, порадовать. Не осознавал, что зависим от этого, что живёт этим. Поэтому, когда ему приходили мысли о том, что его поступки бессмысленны, Ацуши не считал, что это больно. Разве может быть больно, если уже как-то мёртво? Тяжёлые разочарования в себе, в жизни, в личностях - выплакать, посмеяться. Ацуши чувствовал себя слишком старым и невероятно молодым. Старым потому, что очень много пережил. Молодым от того, что не знал, как избавиться от разочарования. Старикам уже нет смысла убивать себя, дети не знают о такой свободе от жизни, как самоубийство. Вероятно, поэтому он никогда не стал бы суицидником, не пошёл за верёвкой, не поранил себя до смертельных конвульсий. Скорее всего, однажды просто прикроет глаза и подорвётся на бомбе, спасая чужие жизни. Это и красиво, и, должно быть, не будет больно. Ацуши вздрогнул от последней мысли. Дазай рядом повернул голову и взглядом бросил классическое «что?». Накаджима отрицательно покачнулся, мол, всё хорошо, и снова замкнулся в себе. Почему он задумался о таком? Почему наставник забеспокоился только когда в голову Ацуши пришла идея в его собственном репертуаре? Совпадение? Тогда оно достаточно неприятное. Накаджима едва сдерживал желание вжать голову в плечи, жалея, что потревожил Дазая. Это неправильно так безропотно доверять человеку и одновременно стесняться перед ним всего. Ацуши боялся, до дрожи боялся, что мешает наставнику, обуза для него, проблема, мешанина. Парень знал, что был его пешкой. И с горечью пытался не заставить жалеть старшего, что именно его сделали главным действующем лицом в планах. Было стыдно, неловко, раздражающе. Ацуши чувствовал себя жалким в глазах других. Возможно его ошибка была в том, что другие думают как раз о себе, а не о нём. Однако, в праве ли кто-то осуждать за подобное? Сгущающиеся сумерки омрачали бескрайнее небо, морозный воздух освежал задумчивые лица. Дазай и Ацуши шли к общежитию. Они были похожи на двух путников в горах, между которыми тянулась узкая пропасть. Казалось, что, сделали они шаг навстречу, то оказались бы на одной плоскости, рядом друг с другом. Но этот шаг мог быть ценою жизни. И никто пока не осмеливался его совершить. А решится ли кто-то когда-нибудь? Ацуши мысленно взвыл, когда Осаму пригласил его на чай. В желудке уже несколько дней не было ничего из еды, поэтому в животе скручивался холодный страх от употребления съестного. Его ведь точно стошнит. Поэтому, приняв приглашение, Ацуши искренне просил только чай. – Почему? – заинтересовался Дазай, ставя греться чайник, который остался немного тёплым с его ухода. – Не голоден, честно. Да и подташнивает немного, – ответил Накаджима, ероша волосы и садясь за стол. Огляделся, разглядывая знакомую квартиру. В общежитии все помещения были под копирку, так что от его жилья комната Дазая отличалась несколькими предметами интерьера. Было достаточно чисто, на удивление, тепло, даже уютно из-за множества книг на полках, не заправленной кровати и разбросанной где-то одежды. Такое вот домашнее неряшество. – Спал бы подольше — не тошнило бы, – подметил Дазай, указывая на мешки под глазами у подопечного. Тонкие пальцы отстукивали ритм, который для Ацуши становился отсчётом. Отсчётом разговора. В какую ловушку он угодил… – Кёка говорит, что у меня просто кожа бледная, вот и всё. Я нормально сплю, – врал юноша, рассматривая столешницу и избегая взгляда наставника. – Не верю, – почти пропел старший, ставя кружки с ароматным напитком на стол. У Ацуши крутило живот от запаха, но он с покорностью сделал глоток. Чёрный, без сахара. – Ты снова лжёшь. Внутри Накаджима вскипел, желая выплюнуть в лицо слова о том, что мужчина тоже часто врёт, о своём состоянии и здоровье — обо всём. Но вслух он тяжело вздохнул, стискивая в кулак ладонь под столом. Ногти больно врезались в кожу, немного умеряя пыл юноши. Они молчали: Ацуши не знал, что говорить, а Дазай ждал. Из кружек прекратил идти пар от кипятка, когда Осаму, наконец, начал: – Ты же понимаешь, что я не отстану, – мужчина положил подбородок на сложенные руки, пристально разглядывая младшего и пытаясь заглянуть в его глаза. – Дазай-сан... пожалуйста, — умоляюще произнёс Ацуши Осаму тяжело вздохнул, отпил остывший чай и снова посмотрел на юношу. Сбежать от разговора не удастся. – Зачем вам это? – тихо спросил Накаджима, пряча лицо за волосами. Он хотел исчезнуть, испариться - как же ему было стыдно за себя. – Ты мой подопечный. Мне необходимо знать о твоём здоровье. Я говорю и о моральном тоже, – Осаму видел эмоции ученика насквозь, молчал, ждал. Внутри Ацуши рос монолог о том, что Дазай интересовался этим лишь из-за рабочих обязанностей, что ему на самом деле было плевать на Накаджиму. Он вроде и понимал, что наставник пытался заботиться, но как узнать причину этих действий? Хотелось сказать, что незнание разъедало, а парень уже ничего не знал, путался, забывался, что кошмары не давали дышать, от еды тошнило, во снах он умирал. Он устал и просто хотел покончить со всем, но так долго выживал, цеплялся, что было бы слишком отвратительно перед самим собой вот так сдохнуть от своих же рук. Ацуши зажмурил глаза, чувствуя подступающие слёзы. Внутри него - буря, а снаружи - тишина. А перед Осаму - ломавшийся от груза своих мыслей ребёнок. – Мы не решим проблему, если ты будешь молчать. Накаджима вскинул голову. В его глазах полыхала горечь, такая едкая, что мужчина вздрогнул. – Проблемы нет, Дазай-сан, – можно сказать большее и просто уйти, но голос дрожал даже на паре слов. Сердце будто отсчитывало до момента, когда его оболочка лжи лопнет и вывалятся через край эмоции и мысли. Только когда один из ударов сердца станет итоговым, он не знал. – Хорошо, проблемы нет. Есть трудности, Ацуши-кун, и большие. Я, кажется, просил тебя забыть прошлое и перестать жалеть себя, – мужчина не успел прикусить язык на последних словах. Он увидел, как юноша перед ним вздрогнул, как что-то в нём будто надломилось горечь искрами перешла в злость. – Прежде чем говорить что-то про меня, посмотрите в зеркало, Дазай-сан, – парень едва сдерживал себя от более едких слов и пренебрежительного тона. Мужчина нахмурился, удивившись внезапным словам. — Что ты сейчас сказал? Не слишком ли много берёшь на себя, юноша? Сердце пропускает удар. Ацуши понял - отсчёт окончен. – Вы меня ещё спрашиваете об этом? – голос вскипел, фигура парня выпрямилась. – Меня?! Дазай-сан, вы, человек, который твердит мне забыть прошлое, а сами? Вечно у могилы своего погибшего друга, ваши бинты уже выказывают вашу тяжесть от воспоминаний. Вы не можете отделаться от памяти и просите это сделать меня? – он почти вскрикнул, но усилием воли сдержался. Дазай помрачнел. – Во-первых, мы сейчас не обо мне говорим, а во-вторых, не смей сравнивать моё прошлое и своё. Терпение Ацуши порвалось по швам, когда он поднялся из-за стола и крикнул в лицо Осаму: – Какая, нафиг, разница?! Почему я и все остальные должны считаться с вашим прошлым, напоминать себе, мол, ну он же в мафии был и прочее. Почему тогда про меня все забыли нахер? – и Дазай бы усмехнулся, впервые слыша от своего ученика нецензурные выражения, однако ситуация, которая заставляла его это делать, напрягала уже самого наставника. – Вы все, и грёбанный Куникида со своими идеалами, и директор, и, да ладно с агентством, даже вы! Вы, гений людских чувств, вертите ими, манипулируете, забываете о том, что я пережил! Осаму вспылил, раздражение разбило здравый смысл и он зло прорычал: – И что же ты пережил?! Ноешь о том, что тебя били, и током пару раз шпарили! В агентстве тебе нехорошо? Акутагава бьёт, конечности тебе вечно отрывают? Ну прости, блять, ты сам выбрал такой путь! – мужчина замер, осознав свои слова. Ацуши побледнел, во взгляде затрещал сиреневый цвет - подсознание тигра брало над ним контроль. – Я? Выбрал? Били? Просто, блять, били?! Меня избивали до потери сознания за любой проступок, мне втыкали гвозди в ступни, держали на цепи, как животное. И о каком выборе вы мне говорите, если я не желал вступать к вам в агентство?! Если именно вы, Дазай-сан, разглядев во мне потенциал для своих эгоистичных планов и хорошей роли напарника Акутагавы, просто решили всё за меня! Да, спасибо вам огромное, вы спасли мне жизнь и дали шанс стать нормальным человеком, этого я не забуду, – руки сжались в кулаки, ногти впились в столешницу, лишь бы не сболтнуть ещё лишнего. – Ты думаешь мне легко?! Ты, блять, уверен, что мне так легко забыть и отпустить своё прошлое, свои гибели? Я убил стольких, скольких ты и представить не сможешь! Думаешь я забыл об этом?! – Осаму кипел, негативные чувства и слова Ацуши распаривали швы его извечной маски. В словах сквозила тонкая искренность, и Накаджима порадовался бы ей, только сейчас он думал о себе, как и сам Дазай. – Так какого чёрта вы меня учите другому, если сами оказались слабы и не сумели забыть?!  Почему я должен быть другим? Почему именно я, блять, должен быть светлым парнем для вас всех? Да вы все, блять, забыли, что я буквально полжизни был в холодном подвале! Что за мной охотился я сам! Я, блять, боялся самого себя! И до сих пор боюсь! – Ацуши нервно жестикулировал, будто пытался придать силы своим словам. – Я не хочу тебе такой жизни, как у меня, как ты не понимаешь? Пытаешься сравнивать тяжесть своей жизни с моей? – Да какого чёрта, я не говорил такого! Вы все повесили на меня ярлык «О да, он-то справится». Но, блять, откуда вы все так думаете?! Почему именно вы учите меня быть сильным, когда сами не являетесь таковым? – Ты меня сейчас слабым назвал?! – Нет! Просто вы говорите, что если я буду жалеть себя, не принимать прошлого и жить им, то стану слабым, – брови свелись к переносице, когда Ацуши вспомнил тот случай на вокзале. Щёки покраснели, будто от сильной пощёчины, прямо как тогда. – Разве вы этого не делаете?! Да что взять с этого Одасаку на кладбище? – Не смей упоминать его… – Тогда как я забуду о своём? Как?! Ответьте мне, Дазай-сан, как? Вы действительно настолько немощны? – Заткнись! Ты совсем сбрендил?! Хватит со мной так разговаривать, – ножки стула противно заскрипели, когда Дазай встал из-за стола. – А как ещё, если вы такой тупой? – Да я просто, блять, беспокоюсь о тебе! Я стараюсь принять себя, я стараюсь жить. И я не хочу таких мучений тебе! – Ваша забота вызывает ощущение, что вы делаете это не по собственному желанию. Я боюсь за вас, что вы умрёте в любой день! Я не могу принять ваши слова, пока вижу на вас столько бинтов! – Ацуши! Прекрати! Мы вообще о другом говорили. – Да мне глубоко насрать. Не хотите слушать меня? Хорошо, значит вы, ваше ебучее мнение и слова идут к чёрту! – парень выбежал из квартиры, хлопнув дверью. Осаму слышал, как с этим хлопком трескался мост между ним и Ацуши, как выскользала земля из-под ног, опадала в образовавшуюся бездну между ними. В воздухе зависла рука. Звенела тишина. Мужчина тяжело упал на стул, хватаясь за голову. На столе стояли две чашки с холодным чаем, дождь бил в окно. Он прижался разгоряченным лбом к столу, несколько раз сильно приложился о него. Тупая боль заставила схватиться за голову и сжать волосы. Ну, и что теперь?