Переживания и раны

Вагон дрожал, мерно стучали колёса, пассажиры, прислонившись к дрожащим стенам и поручням, дёргались в такт трепетаниям поезда. Ацуши съёжился на потрескавшемся от времени сидении, потерялся в покое глухого гудения электрички. Голова его прислонилась к окну, он чувствовал щекочущую дрожь от холодного стекла. Руки потеряно теребили выскочившую нитку от пальто, тянули, наматывали на палец и отпускали только тогда, когда он синел. Накаджима наблюдал за своими кистями нахмурившись, не осознавая ни этот момент, ни себя самого. На станции не было шумно — сюда мало кто ездил в холодный сезон. Детектив ещё раз сверился с картой, запомнил, как ему добраться до места, и вышел на забитую трассой лесную полосу. Вдохнул, чтобы наполнить лёгкие свежим лесным воздухом, выдохнул, чтобы отпустить мысли, и сосредоточился на дороге в сумраке. Ездили здесь нечасто. Может, уже и не ездили совсем. Грунтовая дорога словно забыла о машинных колёсах, отдавшись медленной дикости леса. Граница между землёй, на которой, как шрам, едва виднелась неглубокая автомобильная колея, и тёмно-зелёной зоной, в которой деревья возвышались над низкой травой, а их ветви тянулись вниз под тяжестью плотной листвы, уже почти исчезла. Всё сливалось в единый фон, который совершенно не менялся. Шаг — вокруг тёмные стены деревьев, чьи кроны как потолок. Лес — это своеобразное помещение: клетка для потерявшихся и дом для обитателей. Ацуши дышал тяжелее, шаг его стал неровен, он шёл по скользкой грязи, голова кружилась от обилия влажной свежести растений и терпкого запаха сырости земли под ногами. Перед глазами мелькала единая картина из листьев и стволов деревьев, и вид этот, тёмный и мрачный, тянул дальше, вглубь. Тьма всё сгущалась над серебряной макушкой, однако видел ли это Ацуши за плотной крышей из кроны верхушек деревьев? Всё манило его делать шаги, что вторили глухо бьющемуся в ушах сердцу. Эха не было, не было и милого ветерка меж стен лесного лабиринта. И всё как-то замерло, словно страшилось спугнуть тихого гостя. Дорога всё влекла, сворачивала и терялась в чёрных стенах деревьев, пыталась завлечь к своей цели — ну же, гость, посмотри. Сумерки отливали едва видной полоской на небе, оно, как через малые окошки, пятнами виднелось среди темной зелени листвы. Рукава вязаного кардигана было особенно приятно натягивать на тонкие пальцы, чтобы прижать их ко рту и выдохнуть горячий пар на белую кожу. Холодно. Мерзкий озноб скрёб по плоти, забираясь под кости, будто пытался согреться в чужом теле. Дорога сменилась грязным мессивом, появилась глубокая колея. Обвалившиеся и гниющее дерево лежало, как ограждение, на этой чёрной жиже. Дальше не иди, гость. И вправду, вдали совершенно ничего не было видно, так плотно росли деревья. Ацуши и не надо было больше идти, он пришёл. Безлюдная глушь — пустой дом, бетонная коробка из потрескавшихся стен, осыпавшейся штукатурки и провалившейся крыши. Стены прижились к зарослям леса, сливаясь в одну сплошную массу мрачного изумруда. Деревянные половицы протяжно стенали под тяжелыми  шагами живого человека. Ацуши прикрыл нос вязаным рукавом, прищурился — стоял слабый сладковатый запах, смешанный с чем-то кислым, напоминающий уксус. Через окно светил слабый луч закатного солнца, тоненьким пальчиком указывал на порог другой комнаты. В ней выцветшие обои уныло слезали со стен, деревянная рама окна сгнила и обвалилась. Одинокий потрескавшийся шкаф с выпадающими дверцами, а напротив него стояла серая, узкая кровать. На ней, под тонким тряпьём своеобразного одеяла, лежала черноволосая девушка. Лицо её было бледно, алые губы выделялись на тусклой белизне, тонкие впадающие скулы и прикрытые глаза. Она была мертва. Всё здесь было застывшим и мёртвым, как на чёрно-белой фотографии Разочарованный стон вырвался сквозь стиснутые зубы Ацуши, ладони сжались в кулаки, оставляя красные следы на коже. Он знал, прекрасно понимал, что мало надежды встретить здесь живую Миуюки. Но сердце непроизвольно сжалось - Ацуши правда в глубине души надеялся найти её с открытыми глазами и скромной улыбкой, представлял, как она встретится со своим младшим братом, в котором души не чаяла. Прикусив щеку, детектив напомнил себе о работе. Он оглянулся, изучая подоконник, и оцепенел. Осознание ударило в голову, дрожь прошлась по всему телу. Уксусом пахло от порошка возле окошка, сереньким, едва видном на белой краске. В оцепенении детектив выбрался обратно в лес, где свежий воздух закружил голову. Ацуши сел на корточки. Руки ослабли, ноги ослабли, тело ослабло, мысли ослабли — всё заволокло туманом, который кружил голову, кидал в омут без гравитации, где не было дум, идей, чувств. И в душе настало пробуждение, она вылезла из клетки разума и тела, улыбаясь лунному свету, танцуя меж больших деревьев, играясь с капельками влаги на тонких листьях кустарников. Стало так хорошо-хорошо, так свободно и легко, так мягко и тепло, и не было озноба под костями, мрачных стен леса; будто всё стало таким родным, простым, без сложностей. Забавно было прыгать в грязь и пачкаться в ней, воздух проникал в лёгкие с небывалой лёгкостью, и не было ничего совершенно — лишь эта спокойная тишь. Мерзкий мороз продрал кожу и вернул к реальности. Ацуши лежал на пороге дома, раскинув руки в стороны, вокруг него давила тишина, вводила в опасное заблуждение мнимого спокойствия. Он приподнялся, огляделся, прислушиваясь к своим ощущениям, и пытался понять, что сейчас произошло. С нарастающим ужасом он осознал, что был под наркотическим опьянением.

***

Ритмичная и тихая музыка старого бара «Люпин» была для Дазая до боли знакомой. Он сидел возле стойки, покачиваясь в такт музыке, в его руках был стакан воды. Хотелось выпить алкоголя, но детективу удалось сдержать этот порыв. Мысли, словно муравьи, плутали в лабиринтах сознания, вроде бы раздражая, а вроде и делая некую музыку в голове из непонятных потоков, которые перекликались друг с другом, быстро терялись и снова начинались заново. Единственное, что их связывало — парень с серебристыми волосами и неровной чёлкой с чёрной прядью. Дазаевское раздражение от их с Ацуши конфликта уже переходило в отчаянное бессилие. Ему двадцать три года, Накаджиме девятнадцать, а ведут они себя, как подростки. Хотя, если уж говорить честно, у приютского мальчика Ацуши не было ни детства, ни юношества, поэтому Дазай честно мог оправдать этим поступки младшего. Но сам Осаму, который период гормонов провёл бурно и с кровью, своей и чужой? Ему трудно просто подойти и поговорить? Отчасти это так, ведь боязнь сделать хуже мешала сосредоточиться. Однако другая деталь не давала мужчине покоя: он стал слишком искренним перед учеником. Это странно, непривычно. Странно не заботится о бедном парне, странно злиться оттого, что Ацуши сам о себе забывает заботиться. Непривычно так откровенно говорить во время ссоры. А была ли у Дазая когда-нибудь настоящая ссора раньше? Он не мог вспомнить, да и не хотел, раз уж такой конфликт вызывал лишь раздражающую горечь, как сейчас. Запить водой этот комок поперёк горла не получалось, но Осаму держал себя в руках. Буквально: ладонями держал плечи и смотрел в пол. Бармен тихо кашлянул, и Дазай недовольно поднял тёмный взгляд, чтобы увидеть, как служащий указывает детективу на пиликающий телефон. Он встряхнул головой, посмотрел на устройство мутным взглядом и спохватился. Звонил Ацуши. Некоторое время на той линии слышалась тишина и Дазай невольно задержал дыхание, хрипло говоря: – Ацуши-кун? Тишина. Шорох. Кашель. Хрип: – Эм, Дазай-сан, тут такое дело… – начал юный голос, и было слышно, что произошло что-то. – В общем-то, мне сейчас куда звонить: Куникиде или в полицию? – Смотря что произошло, – отозвался Осаму и быстрым шагом покинул ночное заведение, усердно думая о том, как быстрее поймать такси. – Труп произошёл, – неловко смеясь, ответил Накаджима. Голос его и тон были какими-то не такими. Повышенными, и даже позитивными — чересчур несвойственно для чуткого к таким ситуациям Ацуши. – Воу, чей труп? Надеюсь, не Акутагавы? – со смешком выдал Дазай, останавливаясь посреди переулка. В груди сжалось сердце от интонации младшего. Может, он пережил истерику или это вызвано чем-то другим? – Я был бы рад подтвердить ваше предположение, но нет… – тихо ответил Накаджима, и в трубке было слышно, что вокруг парня гробовая тишина. Осаму сглотнул, отогнав мысль, что это похоже на разговор с мёртвым. – Это Миуюки, та пропавшая девушка, – Тишина, стон скрипучих половиц. – Дазай… – добавил он скромно. – М? – тут же отреагировал Осаму, строча сообщение Куникиде. – Вы… Ты можешь приехать ко мне сейчас? Пожалуйста? – Дазай представил, как парень сжал в руках пальто, как прикрыл в надежде глаза, и как, вероятно, втянул свои плечи – привычка из детства, которая очаровывает Осаму и пугает одновременно. Страшно представить, как часто надо было бить парня, чтобы он вжимал плечи при любом громком звуке. Зашуганный тигрёнок. – Говори, где ты.

***

Лесная полоса возле дороги была, как стена. Граница между природой и городом. Возле дорожного знака, на небольшом камушке, сидел сгорбившийся Ацуши с поникшей головой и опущенными плечами. Лицо его было спокойно, глаза прикрыты, казалось, что он спал. На него иногда падали слепящие фары машин, озаряя его потрепанный лесом вид. Дазай от такси до парня шёл быстро, едва ли не бежал. Накаджима тихонько разомкнул тяжёлые веки и слегка улыбнулся, когда Осаму сел перед ним на корточки. В тонких пальцах Ацуши держал маленький пакетик с серым порошком, и до Дазая с оцепенением дошло, что это героин. Принюхавшись, ему удалось учуять слабый уксусный аромат, исходящий от младшего, а красивый аметриновый цвет глаз почти исчез под расширенными чёрными зрачками. Голову прошиб озноб, а колени ослабли под тяжестью тела. – Что ты натворил? – шепчет Осаму, когда взгляд упал на капли крови на одежде парня. – Сними пальто, – прошептал он, не желая верить. Ацуши слабо запротестовал, что-то мыча и пытаясь оттолкнуть мужчину. – Сними это чёртово пальто! – зарычал он, и сам стянул со слабого парня предмет одежды, в немом шоке замечая полоску бинтов на тонком запястье. Осаму поднял взгляд на Ацуши, который едва осознавал себя, и зашипел сквозь стиснутые зубы. Из руки Накаджимы, находившегося в ненормальной неге, он вырвал пакет с наркотой и сунул себе в карман, чтобы позже выяснить весь состав. Словно в тумане, мужчина повёл к такси младшего, хрипло бросил водителю адрес. Плевать было на всё: на Куникиду, который, должно быть, уже подъезжал, на полицию, на труп девушки. Всё внимание сжалось на дрожащем Ацуши, который тихонько прижался к нему и положил голову на плечо. За окном быстро пролетали огни города, жизнь многочисленных людей, а мужчина аккуратно перебирал серебристые пряди волос. Когда они подъехали к общежитию, Дазай быстро оплатил поездку и так же за руку потащил Ацуши в свою квартиру. К Накаджиме не вариант - там Кёка, а Осаму чувствовал острую необходимость остаться с младшим наедине без чужих взглядов и беспокойств. На ходу ему пришлось отзвониться Рампо, который понял его по двум вздохам и трём словам, после чего тихим голосом посоветовал холодный душ. Скинув всю полицию и труп на бедного Куникиду, Осаму сосредоточил своё внимание на дрожащем Накаджиме, который, казалось, начал приходить в себя. Взгляд юноши был менее мутный, хотя зрачки всё ещё оставались расширенными, а движения заторможенными. У Дазая сжалось сердце где-то поперек горла, когда он начал срывать одежду с едва не плачущего парня. Дальше — больнее. Холодная плитка в ванне морозила бледную кожу, а, когда включился мощный поток ледяной воды, Ацуши сжался в комочек и захныкал, чувствуя себя жалким куском разбитого стекла. Холод пробирался под кожу, под кости, под органы, сжирал, подавлял все мысли. Парень обнял себя за плечи, мелко дрожа и сжав мокрые глаза. Дазай с тяжестью в груди быстро покинул ванную, судорожно поставил чайник и расстелил кровать, на секунду задумавшись над тем, где лежит шерстяное одеяло. Секунда перешла в пол часа, когда Осаму громко выругался и в панике зашёл обратно к Ацуши. Парень лежал бесформенной кучей, кожа его стала гусиной, покрывшись тысячами мурашек, тело неудержимо тряслось, а из губ вырывались судорожные всхлипы, зубы бились друг о друга. Болезненные рыдания сотрясали тело Ацуши, и каждое из них свидетельствовало о глубине его эмоционального потрясения. Он схватился за грудь, пытаясь найти утешение в холодных объятиях собственной кожи. Со стороны Осаму выглядел, как злодей: силой затащил дрожащего молодого человека в ванную и заставил заледенеть в холодной воде. В небольшой волне вины он быстро укутал младшего в хлопковое полотенце и аккуратно перенёс в кровать, где накидал поверх ледяного тела несколько одеял. Ацуши медленными движениями плотнее закутался в согревающие ткани, чувствуя, как тепло аккуратно пробирается к его изможденному сознанию. Тяжело прикрыв веки, он позволил себе вдохнуть запах квартиры наставника и проследить взглядом за Дазаем, который наливал чай в термос. – Держи, – прошептал Осаму, протягивая младшему горячий напиток. Ацуши осторожно приподнялся, завернулся в домик из нескольких одеял так, что была видна одна насупившиеся моська, и взял термос из едва дрожащей руки Дазая. – Пей медленно, там кипяток, – предупредил он и цыкнул, когда послышался писк со стороны Накаджимы, который обжёг язык. – Я же сказал. Ацуши поник, сдувая горячий пар, и опустил голову, медленно вдыхая и выдыхая. Горько. На душе, внутри, снаружи — просто горько, противно, неприятно, странно, мерзко, холодно. И в то же время приятно от вида беспокойства в карих глазах наставника. Приятно, что старший заботился и хотел помочь, приятно получать такое внимание. И гадко, что вынудил, помешал, стал обузой. Накаджима тяжело глотнул воздуха и отпил чай, снова обжегшись. Разум разрывался между противоречивыми эмоциями и мыслями, а пристальный взгляд Дазая только больше путал. Осаму опустился рядом на постель, снял подаренные когда-то Ацуши тапочки, и приблизился. Спокойно, словно куклу, положил голову парня к себе на плечо и обнял бесформенную кучу из одеял, под которыми мелко тряслось хрупкое тельце. Накаджима спрятал лицо в изгибе между плечом и шеей наставника, скромно улыбнувшись. – Теперь рассказывай. Откуда раны на руке? Откуда наркотики? – хрипло, в проступающем отчаянном бессилии задался вопросами Дазай, будто спрашивал не мелкого, а себя самого. Как ты это допустил? Как проглядел? Повисло долгое молчание, прежде чем Ацуши повалил Осаму, заставив упереться спиной в стену, и лёг на него, тихо мурча. Мужчина непроизвольно поднял уголки губ и перебрал в пальцах мокрые пряди волос, не торопя юношу. Наконец, надышавшись и успокоившись, парень заговорил. – Я… мне всегда было тяжело принимать вашу заботу, Дазай-сан… – начал он издалека, но именно об этом и следовало сказать. Ацуши говорил тихим сломанным голосом, слетающим с разбитых губ. Долго и искренне, болезненно, не замечая, как катились слёзы, как стекала по запястью кровь оттого, что в нервозности парень расчесал раны; как тяжело смотрел наставник. Он раскрывал душу легко, ведь столь долго сдерживаемым словам наконец дали волю. Они лились потоком, распарывая шрамы, ломая замки. «Просто услышь, пожалуйста» – умоляюще шептали они Дазаю. И Осаму внимал словам мальчика, вслушиваясь в каждый судорожный вздох, каждый нервный хруст пальцев, всматриваясь в жалостливые глаза ученика. Они увлажнялись грустными слезами обиды на жизнь, на людей, на ситуации. Мужчина не осознавал себя, когда взял в ладони тонкие пальчики младшего, когда осторожно, боясь причинить боль столь хрупкой и бледной коже, стирал чёртовы солёные слёзы. Вид этот — уязвимый, печальный, жалкий, прекрасный в этот трепетный момент — отпечатался в глухо бьющемся сердце Дазая. Когда рассказ Ацуши был окончен, весь горячий пар из термоса успел выветриться, серебряные волосы высохли и упали мягкой пушинкой на заплаканное личико с раскрасневшимися впалыми щёчками. Осаму не удержался и аккуратно щёлкнул парня по шмыгающему носу. Накаджима, фыркнув, дёрнулся и ленивая улыбка расползлась на потрескавшихся тонких губах. Он скинул с верхней части тела одеяло, с блаженством ощутив тепло согревшихся конечностей, привстал. Голова закружилась и Ацуши упал на мягкую софу, глупо и устало хихикая над своим состоянием. Дазаю не было смешно. Нахмурившись, он намочил полотенце и протянул ученику, который с благодарностью принял заботу наставника. Вытерев солёные щёки, он вдохнул полной грудью, дрожаще выдохнул после рыданий, и нагло прижался к мужчине. Осаму настороженно посмотрел вниз — до этого, потерявшись в моменте, он не обращал внимания на обилие прикосновений, но сейчас это вызвало дрожь. – Как ты? – хрипло поинтересовался мужчина, гладя плечи младшего. Ацуши молчал и Дазай отстранил его от себя, тяжело сглатывая. Как бы сознание ни грелось от присутствия ученика, тело судорожно противилось прикосновений. Поэтому держаться так, на небольшом расстоянии, но имея возможность разглядеть ресницы парня, ему было в разы приятнее (и легче). – Л-лучше, – искренне ответил парень и так понимающе посмотрел на Дазая, совершенно не расстроившись прекратившемуся тактильному моменту. Во всё ещё влажных глазах его сияли искорки тихого счастья — Осаму не оттолкнул, выслушал, и не дал ни единого намёка на неприятие тяжёлой психологической ситуации ученика. Мужчина позволил себе ещё мгновение смотреть в столь родной взгляд ученика, мазнул глазами по мягким волосам и задержался на руках, скрытых под одеялом. Ацуши проводил его взгляд и также уставился на свои руки, прикрыл веки и оголил запястья, где виднелись тонкие и глубокие раны. Медицинский скальпель, сразу понял Дазай. Только он может оставлять такие красивые порезы. Осаму аккуратно провёл пальцем вдоль травмированной кожи, сжал губы и спросил: – Почему до сих пор не зажило? Ацуши склонил голову, пряча лицо за неровной чёлкой. Молчал. То ли стеснялся, то ли смущался, то ли боялся, но Дазай надеялся, что не последнее. – Мои раны заживают только если… – он запнулся, стремясь сжать ладони в кулак, но пальцы мужчины не дали сделать это. – Только если я захочу. Осаму стиснул челюсть и мрачно хмыкнул. Можно было и догадаться, думал он с горечью. Можно было и увидеть всё с самого начала, и предотвратить саморазрушение ученика, и поговорить раньше, до такой критической точки, можно было… можно было, но уже поздно. В груди заскребли когти — даже после исповеди Ацуши его раны не зажили, что означало лишь одно. – Идиот, – только и прошипел Осаму, отвешивая подзатыльник младшему. Тяжело встав, он двинулся к ящику с аптечкой. Оперся руками на столешницу и опустил голову на руки, сжал волосы и бессильно застонал. Повисла тишина, прерываемая тяжёлым дыханием и шмыгающим носом Накаджимы, который расстроено потирал голову. Собрав по крупицам здравомыслие, Дазай аккуратно положил бинты и хлоргексидин рядом с Ацуши, сел рядом. Помещение вновь окунулось в тишину, которую прерывали шуршания парня, пока он медленно обрабатывал свои руки. – Сколько ты… – Осаму остановился, чтобы прочистить горло и продолжил. – Сколько ты успел принять? – Сначала это произошло случайно, – тут же отозвался парень, желая отгородить себя от дурного мнения. Он ведь действительно не совсем был виноват. – Там, где был… – договорить слово «труп» не получилось, и Ацуши выдавил: – где была разыскиваемая девушка, находились, я так понимаю, пары. Я их слишком много вдохнул, даже не поняв. – И затем эйфория? – с мрачной усмешкой догадался Дазай. – Угу… так хорошо было, и я все тяжести будто отпустил. И когда в сознание пришёл, сразу вам позвонил, но… – Но тебе захотелось ещё, мол ничего страшного, лишь один раз? Ацуши зарделся и спрятал лицо в коленях, рвано кивая. Глупо и по-детски. Осаму не смел его винить. – Просто обещай, что ты больше не будешь молчать, – глухо сказал Дазай возле стены, уставшим взглядом следя, как ловкие пальцы сделали последний узел бинтов на запястье.  – Я постараюсь. Осаму зашипел и в один шаг приблизился к младшему, заглянул со злобой и отчаянием на дне зрачков ему в лицо. – Ты не будешь стараться, милый кохай. Ты сделаешь это, потому что это твоё новое задание. Ацуши мягко кивнул, сдерживая порыв слёз, и улыбнулся дрожащими уголками губ, но смолчал. Не смел лгать, а в горле встал колючий комок, не дающий проронить хоть слово. – Хорошо, – выдохнул Дазай и, пересилив себя, сел напротив парня. – Смотри на меня, – Накаджима повиновался, поднимая голову, и мокрыми глазами уставился на мужчину. – Слушай, Ацуши-ку… Ацу, – исправил он себя, наконец произнося имя ученика именно так, как всегда желал. – Я понял, что ты, как всегда, заполнил свою юную головушку такими мыслями, что мне сейчас будет сложно тебя переубедить… ты доверяешь мне? – Да, – тут же ответил Ацуши, будто только этого вопроса и ждал. – А веришь всему, что я говорю? – Да. – Я дорожу тобой, ценю и желаю сберечь от ужаса жизни, – на выдохе, разрушая все маскировки и всю ложь, были произнесены слова. Слова, которые вдруг заставили Ацуши раскрыть рот в немом удивлении и замереть. – Мне… мне искренне жаль, что всё обернулось таким образом, – добавил тихо Осаму, не сводя внимания с трепещущих век младшего. – Помнишь, я рассказывал про своего погибшего друга? Ацуши глупо кивнул, и, казалось, выпал из реальности, посветив всего себя словам наставника. – Он был мне гораздо дороже, чем ты можешь себе представить, – несмело говорил Дазай, раздумывая, в те ли дебри он решил залезть. Но увидев, как сильно Накаджима внимал словам Осаму, впитывая весь их смысл в свой измученный разум, ему пришлось заткнуть сомнения и продолжить. – Я совершил ошибку, привязавшись к нему слишком сильно. Но никому ещё мне не приходилось признавать, что Ода был одним из лучших событий в моей жизни. Ацу… - позвал он его, увидев стеклянный взгляд от непролитых слёз парня. – А?.. – негромко ответил Ацуши, смахивая влагу с нижнего века. – Я не жалею и никогда не посмею жалеть о том, что привязался к тебе слишком сильно, - наконец, правда слетела с губ Дазая. – Мне больно и мрачно, и я чувствую себя виноватым от того, что с тобой происходит. И я хочу, чтобы это закончилось. Я желаю твоего счастья, кохай. Лёгкий смешок вырвался из уст Накаджимы от мысли, что это было похоже на признание. Признание в чём — неважно, теперь оно просто было и Ацуши не совладал с накатившимся облегчением, бросившись на шею к наставнику, шепча лишь: «Спасибо». Правда, спустя пару мгновений он отстранился, неловко извиняясь за излишнюю тактильность. Дазай на это улыбнулся краешками губ и потрепал серебряные волосы ученика. Под недовольное фырканье младшего, который пытался поправить свою причёску, Осаму заварил чай и довольно отхлебнул целительный для нервов напиток, наблюдая за вымотанным, но таким, наконец, светящимся и родным Ацуши.