Дорога, ты, я… И твой брат

— Что, прямо здесь? — Данте указал двумя руками на сырую землю. — Не знал, какая ты неженка, Данте. — Твой слух ласкали мужские голоса, произношение Вёрджила с чётким ударением на «е», он произносил имя брата с надрывом, отчеканивая букву «т». Дан-Те, на французский манер, изящно, щелчком языка о передние зубы. — Не в этом дело, я не сторонник единения с природой. — А я люблю пикники на свежем воздухе. — Ты расстелила скатерть, разлинованную под красно-белую шахматку, достала из пикапа переносной холодильник с едой. Вереница упакованных в контейнеры блюд караваном проследовала наружу: твой любимый салат, пицца для Данте, изысканные угощения для Вёрджила и фрукты. Данте впился губами в сочный персик, хлюпающими движениями выпивая сок, липкие капли стекали по его подбородку, пачкали пальцы. Это был пляж. Вместо песка по берегу рассыпался пепел, волны были ядовиты и окрашены в красный. И всё же это было море, с бризом, шумом прибоя и бликами на воде. Ты распустила шнурки обуви и ногами прочертила полосу. Мягко, как мука, прах усопших приласкал натёртые ступни.  Данте положил голову тебе на колени, серебряные пряди рассыпались, ты провела по ним пальцами, ногтями зарываясь в нити лунного света. Он едва не мурлыкал от удовольствия, тактильный, ластящийся кот, Данте растворялся в прикосновениях, за его желанием быть ближе к тебе не скрывалось стыда, в его искренности была смелость. — Ты разве не боишься разбить своё сердце? Так легко ты отдаёшь его. — Предпочитаю не позволять страхам руководить моей жизнью. — Данте словил твою руку и прижал к груди. Под мышцами и рёбрами билось сердце, живое, страстное, мальчишески простое. Женщины не топтали его, мужчины не пренебрегали им. Только смерть матери оставила отметины на гладкой поверхности, уродливым шрамом проходя вдоль двух половинок. — Хотелось бы мне быть тобой, Данте. — Вёрджил смотрел вдаль, подобрав колени под себя. — Ну это устроить можно. Данте притянул его к себе, и Вёрджил уронил голову тебе на колени. Теперь они лежали друг за другом, по противоположным сторонам. Ты гладила их по волосам, пока морщинка на переносице Вёрджила не разгладилась, и он не задремал. Вы с Данте хихикнули, ты боялась пошевелиться, таким хрупким казался его сон. — Т/и… Оставайся с нами. — Это как же? — Вот так, как сейчас. — Что тебя тревожит, Данте? — Ничего от тебя не скрыть… Я боюсь на самом деле. Что если без тебя мы с Вёрджилом не сможем быть вместе? Ты стала чем-то вроде раствора, плотно скрепляющего наши сердца. Не станет тебя и наша связь исчезнет… Мы одинаково тобой дорожим, ты стала нашей маленькой принцессой. Через тебя мне удалось познать брата, и он, как мне кажется, разглядел во мне больше, чем соперника в борьбе за отцовское наследие. Впервые нам не приходится делить что-то между собой. Я не хочу снова потерять его. — Ты не потеряешь меня, Данте. Вёрджил говорил не открывая глаз. — Мы навечно заперты в аду, куда я денусь? Нет такой дыры, из которой бы ты меня не достал. — Я не отправился за тобой в ад. Я не спас тебя. — Я сам не хотел спасения. В том нет твоей вины. Это я не пришёл за тобой раньше. Не хочу жить прошлым. — Я вырву сердце этому уроду, пытавшему тебя и мучившему столько лет… — Ты уже отомстил за меня, Данте. За всех нас, когда убил Мундуса. Ласковый ветер окутал вас троих, унося признания выше в небо, растворяя печали в солоноватом воздухе, единственный свидетель откровений, он будет вечно помнить о произнесённом. — Может, мы найдём способ выбраться из ада. — В какой-то степени мы уже в том самом Лимбо-сити из человеческого мира. Только на другой его части, демонической. — Лимбо-сити мне нравится, не уверена, смогу ли выжить в обычном людском мире. — Я запутался. — Данте приподнялся на локтях. — Так ты хочешь наружу или нет? — Я хочу очищения. И в то же время хочу открыто ненавидеть, и поступать дурно, терзать и мучить. Хочу злиться, проклинать и мстить. Но тогда я навсегда останусь в аду, и никогда не познаю покоя. Меня учили, будто из ада может выбраться любой грешник, стоит только искупит грехи. Цикл ад-земля-рай нужен — это фильтр, и конечная цель существования всякого существа — достижение чистоты и просветления. — Разве можно верить в ложное учение? — Вёрджил скептически выгнул бровь. — Я достаточно умна и наблюдательна, чтобы быть в состоянии решить, что ложно, а что достойно внимания. — Блять, как вы заебали. А можно без религиозных споров? Т/и, хочешь пришить суррогатного демонического батю — ну и ладно, ещё будет целая вечность, чтобы отрефлексировать, раскаяться и искупить грех. Вёрджил, не все обязаны разделять твои взгляды на такие мелочи как моральные принципы. — Не знал, что ты такие слова знаешь. — Я и не так удивлять могу. В конце концов, жизнь налаживается. Мундус, убивший наших родителей и поработивший тебя, Вёрджил, мёртв. Вот-вот за ним отправится твой папаша, т/и, запытавший и промывший Вёрджилу мозги. На рассвете вы двинулись в путь. Финишная прямая. Мурашки в животе от напряжения, нервы на пределе, натянулись тонкой струной на электрогитаре — стоит сыграть ноту, и она порвётся, отрубая пальцы. Оторванные конечности навевали воспоминания о доме. Они торчали из каждого угла, особенно ими полнился дом после званых вечеров, отец их терпеть не мог, и только ты была его утешением на бесконечных приёмах. Он держал твою руку в своей тёплой ладони, пышущей жаром, он был жерлом вулкана. Ты прочла в библиотеке о Помпеях, городе, уничтоженном лавой во время извержения. Они казались тебе глупыми, жители Помпей. Зачем было селиться в столь опасном месте? Ответ оказался прост: вулкан давал плодородную почву и позволял процветать их торговле, а закрома даже самых бедных жителей никогда не пустовали. В лучах его внимания было тепло, это ты помнила. Только будь послушной и всегда радуй: он был щедр, учил тебя контролировать эмоции, он сделал тебя той, кто ты есть сейчас — изувеченной, замученной душой, безупречным орудием убийства, его дочкой. Это отец научил тебя водить машину. Призывать девил-триггер, он был другим, воспоминания Асмодея о нём меркли, вытеснялись новыми, твоими. Вы любили слушать старые пластинки, танцевать вальс и высмеивать недостатки других, особенно часто вы смеялись на светских мероприятиях, критикуя вычурные и зачастую безвкусные наряды окружающих. Тиран, злобный эксплуататор, мучитель… Отец. Скрипнула половица на входе, ты по привычке вытерла обувь о ковёр. Огромный викторианского стиля особняк выделялся на фоне современного мегаполиса, и нередко кузен Аластор заходился длинными тирадами, сокрушаясь об эклектике. Любимый кузен, прирезать которого ты планировала сегодня. Как только разделаешься с отцом. — Ну и хоромы у твоей семейки. Ты из знатных будешь, выходит? Кстати, а мамы у тебя нет? А то мы без цветов. — Данте присвистнул, чуть шею себе не сворачивая, рассматривая пышное убранство холла. — А отцу цветы не полагаются? — Ты приготовила оружие к бою, сняв пистолет-пулемёт с предохранителя. — Не знаю… Я в этом деле новичок. Надо у Вёрджила спросить. — Знаю только какие цветы подбирать директрисе сиротского приюта. — Это у тебя от отца. Вы всегда становились артистичными во время нервного напряжения, остроты так и лились, сами спрыгивая с языка. В соседнем коридоре послышались шаги, вы синхронно повернули головы и увидели кузена Аластора, перебитого, хромого, истекающего кровью. Он хватался за перерезанное горло, умоляя помочь ему немой молитвой: только губы едва шевелились, язык был вырван, правая ступня вывернута в другую сторону. — Т/и… Помоги… И упал замертво у твоих ног.