Пагубная гордость

      Его смена заканчивается, весь рабочий персонал разбредается по домам, покидая свои кабинеты.       Спустя несколько десятков минут раздаётся последний щелчок, провернувшийся, чтобы закрыть чью-то соседнюю дверь до начала завтрашней смены.       Тишина, и без того неотъемлемо принятая в медицинских учреждениях, вдруг настаёт резко, словно отчётливо отображает две стороны: привычную больничную рутину, содержащую в себе носящийся медперсонал в специализированной форме, ведь время являлось крайне опасной частью в сохранении чужих жизней, и ночную умиротворённость, когда кроме него здесь не было никого. Не считая бесшумной охраны и спящих пациентов, разумеется.       Закрывая дверцу шкафа, предварительно сложив в неё в идеальном порядке целительские зелья, которые изготавливает и принимает сам для поддерживания организма, Теодор отходит к своему рабочему столу. Перебирая документы ещё около получаса, ставя, где необходимо, пером подпись, мужчина особо ни о чём не переживает.       Ему не о чём.       Профессиональная карьера высококлассного хирурга, дипломированное образование за спиной, которое всегда подчёркивали в диалогах с Ноттом, ведь каждому нужно за что-то зацепиться, чтобы привлечь его внимание… Мужчине всегда хотелось по инерции рассмеяться от подобной абсурдности, потому что подкуп, навязчивые комплименты и слащавые эмоции — совершенно не то, что его привлекало.       Но он не смеялся.       Смех остался фоном на задворках воспоминаний, где-то слишком далеко, чтобы помнить, каково это.       Он остался одной из немногих вещей, которые ещё могли оставлять в его полностью погружённом в работу разуме хоть толику понятия о счастье.       Теодор порой пытался ухватиться, но правда в том, что, вспоминая хорошие моменты прошлого, он быстро понимал, что это — прошлое.       И хорошее мгновенно превращалось в плохое.       Теодор предпочитал не вспоминать.       Иногда ему казалось, он живёт исключительно ради работы. Сохранения чужих судеб, контроля над их жизнями в намерении спасти.       Кто бы спас его.       Люди очень любили красивые обложки, в особенности, когда их выкладывал чёртов пророк, который жив по сей день.             Тот самый случай, когда никакая война не препятствовала развитию всеобщих слухов, в которые всем очень нужно было верить. Хоть во что-то после окончания кровопролития, заседшего в разуме погибшими близкими и собственными сердцами навсегда.       И Теодор подходил идеально.       Взрослый красивый мужчина с прекрасным образованием хирурга-мага, успешно продвигающего собственноручно выработанные способы магического лечения. Во всех смыслах магического. Так ещё и... одинокий. Конечно, все окружающие женщины, да и девушки-студенты, заглядывались, приходя под предлогом в обставленные изобилием роскоши бары и рестораны в свободное время.       Нотт не подчёркивал выбором дорогих заведений свой статус или имеющуюся зарплату, он приходил, потому что его звали, а отказывать было некрасиво. У Теодора никогда не было принципиальной гордости отказывать. Это не его тенденция. Вот только пронзительные взгляды незнакомых женщин и шепчущихся за столами девушек было совсем не то, ради чего он приходил.       Совсем не то.       И вся эта обложка была настолько не им, что Теодор быстро утомлялся.       Когда терялся один необходимый смысл, находился другой. Если раньше смыслом был один единственный человек, он... мог замениться другим. Нет незаменимых, есть только неповторимые, но Теодору не нужны были повторки. Это не было бы чем-то настоящим. Теодору не нужны были замены. Аналогично — всё это ощутимая фальшь, дробящая нутро, отчётливо знающее, что ему нужно не это.       Теодор годами сидел в своей работе и бесконечных фолиантах. Разрабатывая бесчисленные зелья, удавшиеся и нет. Больше, всё же, было удавшихся. Приходя в свой дом лишь за тем, чтобы провалиться в сон. Хотя нередко это случалось прямо за рабочим столом, ведь он всегда уходил самым последним.       И приходил, между прочим, одним из первых.       Ссылаясь на работу, всё же Нотт знал, что дело в том, что дома слишком звенящая тишина и витающее привидением одиночество, холодящее организм каждый раз. Он давно продал родовое нежилое поместье, одним напоминанием режущем рёбра, но новый дом в Лондоне, скрытый от глаз маглов, оставался таким же нежилым, хоть и выглядел просторно и... уютно. Чертовски не то. Чертовски пусто.       Ещё больше холод вонзался в него болезненными осколками раскрошенного льда, который, даже сломавшись, не причиняет меньше боли, когда магический монитор сердечного ритма резко терял свечение и превращался в единую полосу прямо посреди его сосредоточенной работы. Тогда Теодор замирал и молча закрывал глаза, игнорируя своих медицинских помощников, застывающих вместе с ним. Он научил их этому, строго приказывая: отдавать хоть единую дань во главе с уважением к погибшим, которых ни они, ни, тем более, он не смогли спасти. Нотт делал это всегда, как ненавистная, но обязательная традиция.       Он знал, каково это — чувствовать смерть.       Возможно, этим он отдавал нечто самому себе.       Но вины от этого меньше не было.       Понимание, что её быть не должно, ведь Нотт действительно не был виноват в том, что не мог предотвратить, делая и без того всё возможное, не останавливало от права на её существование. Вина приходила и внедрялась в лёгкие удушающим дымом, не спрашивая.       И Теодор заглушал её дымом другим.       Затянувшись глубоко, мужчина откладывает папки, смотрит на время, ушедшее за одиннадцать, и выдыхает, чувствуя запах табачного ментола. Этот запах опутывает всё, что касается его жизни.       Стук в отполированную тёмную дверь раздаётся неожиданно. По всей видимости, настолько погрузившись в свои мысли за разглядыванием идеального порядка в кабинете, Теодор не уловил шагов с той стороны. Либо это просто была Дора, медсестра и в совокупности его личная помощница, самая тихая и спокойная женщина из всех, кого он знал.       — Мистер Нотт. — Дора подаёт голос, и без того тихий, так ещё и заглушаемый прочной дверью.       Теодору не нужно повторять несколько раз. Он встаёт сразу, попутно тушит почти целую сигарету о чёрного стекла пепельницу. Отворяя закрытую заклинанием дверь вытащенной палочкой, которая всегда при нём, мужчина чуть устало облокачивается о дверной проём, смотря на низкую женщину в медицинском халате со значком Мунго.       — Арон Лэви погиб десять минут назад.       Теодор выдаёт моментально:       — Почему не сообщила сразу?       — Заведующий отдела приказал заполнять бумаги. — Дора касается волос, бегая глазами, почти шепчет, словно провинившаяся. Теодор порой не знает, что с ней делать. Порой он видит в ней себя — он столь же часто себя винит. Только по иным причинам: что слишком много делает, что недостаточно делает, что без достойного повода не говорит «нет». А достойным поводом собственная жизнь, кажется, не была никогда.       — Тебе? — Теодор не меняет позы, уставшей, но ощутимо отдающей контролем.       Вот что у него было — контроль везде, кроме личной жизни.       — Я не стала отказываться. Он не в настроении. Вы же понимаете, мистер Нотт, погибший — его друг.       — Значит, сердце всё же отказало.       Они погружаются в тишину.       Теодор не смотрит на русоволосую женщину в халате, продолжающую чего-то от него ожидать, мужчина глядит чётко вперёд, поверх её головы, впиваясь синими глазами в одну ему известную точку. Около минуты он усердно размышляет, где допустил ошибку. Даже шея и лоб напрягаются. Усталость как рукой сняло. Остаётся раздражение, подпитываемое привычной виной.       Он не справился.       Дважды за этот месяц.       «Высококлассный хирург» звенит издевательским ироничным смехом в разуме. Конечно, он достаточно профессионален, и все допускают ошибки, но Нотт слишком серьезно относится к каждой из допущенных собой. Теодор хочет курить, но пока сдерживается, не захлопывая двери прямо перед её носом.       — Что-то ещё? — Нотт произносит сухо, чуть перебирая впалыми скулами.       — Вам было адресовано личное письмо.       Нотт действительно удивляется, вскидывая ровные брови. Переводя на работницу взгляд.       Обычно личные письма приходят в специализированное место в его собственном доме. На работу — соответственно по работе. Никак не личные.       — Кто отправитель? — Теодор спрашивает, потому что отлично знает, что помощница не удержалась от того, чтобы узнать отправителя. Тихая, она никогда не была ангельской. Как и каждый человек. Дора всегда была любопытной. Идеальная помощница. Пусть иногда это любопытство и играло против самого Теодора, это была мелкая жертва в сравнении с тем, какую информацию она приносила ему. Нотт никогда не просил прямо. Дора понимала сама. Или не понимала, но всё равно рассказывала. А мужчина не вмешивался, слушая — не затыкать же её.       Теодор вдруг чувствует зажим в сердце.       Он проникает и в само сознание, навевая ненужные, противоречивые мысли.       Зажим похож на одновременную надежду в купе с разочарованием, которое обязательно наступит сразу после.       Надежда так устроена.       Он терпеть не мог письма.       Конечно же, отправителем не мог быть он.       Дора произносит тише обычного, а Теодор гадает, дело в позднем времени или...       — Астория Малфой, мистер Нотт.       Теодор искренне хмурится, забирая письмо из маленьких рук. Вежливо благодарит и прощается, закрывая перед работницей дверь. Заходит в свой кабинет, освещаемый свечением вдоль потолка и стола, созданным магией, и, не прекращая сводить в недоумении брови, присаживается в кресло.       Смотрит на письмо, не открывая, ещё несколько минут.       Не понимая, это надежда или всё же разочарование.

***

Более двенадцати лет назад

      Прогноз Ежедневного Пророка на ближайшие дни обещал обильные ливни. Осень и без того выдалась крайне дождливой, так ещё и последние намёки на солнечный свет окончательно искоренялись сгущаемыми чернильными тучами, заполняющими всё небо. Вместе с наступлением воистину осенней погоды уходило и хорошее настроение. Мало кто в Хогвартсе любил именно это время года.       Теодор ловко перепрыгнул через ограждение Астрономической башни, пробежал по мокрой поверхности, несколько раз скользя вдоль, и остановился, оперевшись о поручень. Ветер озлобленно дул в лицо, но он принимал его эмоции.       Да, закурить украденной у Филча пачкой старых сигарет не вышло бы.       Нотт цеплялся за скользкий барьер, отдающий металлом, и глядел вниз. Адреналин ощущался никотином внутри — удушающе, но необходимо. Разгоняя кровь. Но имея слишком большие риски.       Вниз тянулось огромное расстояние — от смерти после прыжка не спасло бы ничего. Только если Дамблдор, как не так давно он спас Поттера. Но шанс на подобное спасение слишком мал, чтобы надеяться на директора.       — Будешь продолжать сбегать?       Теодор замер, но не повернулся. Узнавая обладателя лениво-темборного голоса моментально. Он узнал бы даже будучи мёртвым.       А в целом наиболее точным было бы сказать из-бе-гать.       — Я же не бегаю конкретно от тебя.       Нет, именно это ты и делаешь.       Теодор твёрдо намеревался заткнуть собственные мысли, пока они не свели его с ума, с которого шли, словно по протоптанной дорожке. Он силился засыпать эту дорожку шквальными бурями своих нервов.       Когда он нервничал, не мог нормально думать.       Как сейчас.       Как сейчас, когда он рядом, стоял позади в нескольких метрах, но этого достаточно, чтобы задыхаться, даже стоя на открытом пространстве Астрономической башни, обдуваемого пронзительным холодом осеннего ветра. Полностью намокший с прилипшими ко лбу волосами и облегающей рубашкой со значком Хогвартса.       Одного его присутствия всегда было достаточно.       Чтобы чувствовать напряжение.       Чтобы задыхаться от нехватки воздуха.       Чтобы распадаться на осколки. Потому что чувствовать то, что чувствовал Теодор — ненормально.       — Ты бегаешь от себя.       — Что ты об этом знаешь? — Теодор резко развернулся, но не сделал ничего непоправимого. Он остался стоять на месте. Сумеречные глаза горели безграничными попытками заглушить неправильные чувства и желанием врезать Малфою за его грёбанную способность видеть больше, чем остальные.       Словно от этого он начнёт понимать меньше.       Но Теодор не умел бить достаточно сильно.       Нотт никогда не ударил бы Малфоя.       Вот в чём вся, такая сволочь, правда.       — Знаю не меньше тебя, грёбанный ботаник. — Малфой-младший почти выплюнул эти слова, словно ему претило одно лишь осознание, что существовал тот, кто учился лучше. Что существовал тот, кто чувствовал потребность сбежать от всего мира, словно испытывал когда-то болезненные удары прошлого так же, как сам Драко.       Малфою была ненавистна мысль о том, что существовали люди, которые смели жаловаться на жизнь, имея в ней всё самое ценное. По-настоящему ценное. Не деньги, прославленный род, высокую репутацию, которую необходимо поддерживать несмотря ни на что. А таких же людей, которые их любят. У Малфоя были родители, которые любили его слишком иначе. Слишком издалека, слишком неосязаемо, словно не любили вовсе. Осязаемо в одном случае — отцом, когда Драко не справлялся с поставленной задачей.       Но Нотт не жаловался.       Тогда почему Малфой так к нему относился?       Почему так хотел ненавидеть?       — Знания, получаемые нами в школе, мало связаны с психологическими в полной мере. — Теодор произнёс безразлично, как констатировали факты министры образования, доказывающие, что, например, Травология — неотъемлемая дисциплина для сдачи экзаменов для каждого ученика, даже если он поступал в игроки квиддича. Разобьётся о землю — пусть хоть знает, из чего она состоит.       — Главное, что могут быть связаны. — Драко привычно препирался. — Например, на лекциях Трелони я научился слышать твоих мозговых нарглов.       Этим предложением Малфой высококлассно задел и преподавателя, и тот факт, что подобная дисциплина вообще существует, и, конечно, самого Нотта.       — Я тебе искренне соболезную.       — Я себе тоже. То, что я от них слышу — мерзко.       Драко, разумеется, пользовался каждым удобным случаем, чтобы задеть. Состоящий из сплошного змеиного яда, который в него впивали годами. Истинный слизеринец. Браво.       Только дай ему наводку, повод — он бы сломил, не побоявшись. Конечно, ведь ломать было легче, чем чинить. Ведь Малфой отлично умел крушить чужие жизни, а выстраивать свою собственную лишь за этот счёт.       И Теодор давал ему ломать, позволяя самоутверждаться. Порой он делал это совершенно не понимая сделанного. До того момента, пока не сделал бы. Пока не стало бы поздно.       А потом обдумывал, анализировал и всегда приходил к выводу, что будь у него возможность что-то изменить, он бы ничего не поменял.       Жалкий мальчишка, существующий ради другого.       Усердно пытающийся себя убедить, что это не так.       — Ты пришёл поиздеваться?       И у него никогда не получалось заставить себя в это искренне поверить.       — Я пришёл узнать, какого хрена ты постоянно сбегаешь. Причём именно на моё место.       Малфой стоял, почти не двигаясь, но умудрялся содержать в себе вальяжность вместе с уверенностью. Это слишком подкупало, но было обманчиво. Фальшиво. Но Теодор вёлся.       Блондина обдувал стихийный ветер, подхватывая волосы, ткань такой же белой просвечиваемой дождём рубашки со значком. Стоя в вечернем полумраке, не освещаемый ничем, кроме не до конца потемневшего неба, он выглядел юным повелителем творящейся погоды — сумерков, промозглого дождя и сквозного ветра, пробирающего грудь Теодора.       Сумерки — как цвет его собственных глаз.       Невыносимая ирония.       — Ни разу не видел тебя здесь.       — Потому что ты постоянно здесь, нет? — Драко спрашивал с лёгкой насмешливостью, но она не предназначалась никому, кроме него самого. Теодор мог думать как угодно, но в Малфое всегда было что-то, что вынуждало его одновременно издеваться и над самим собой. Как способ самобичевания. Над тем, что у него и в нём никогда не было.       Кто бы мог подумать, что лишь спустя несколько лет он продолжит ходить на это место, проникаясь болью того, что сделал. И чего сделать не смог.       — Не постоянно.       — По понедельникам, четвергам, пятницам, субботам и воскресеньям. В остальные дни слишком загружен уроками, — губ Малфоя коснулась слизеринская усмешка. — Умница-Нотт.       — Какой же ты порой отвратительный.       Теодору хотелось кричать от того, что Малфой всё это запомнил. Это определяло слишком многое. И Нотт терялся на фоне непонимания самого себя — он хотел этого или нет.       — Порой? Разве не всегда?       Теодору хотелось отвернуться. Но он не предоставил бы Малфою возможность победить его в этой смертоносной схватке — взглядами.       — Зачем ты потакаешь мнению остальных?       — Я лишь представляю из себя того, кого они во мне видят. Хотят видеть.       — Но ты не такой.       В синих глазах что-то блеснуло.       — А какой? Ты знаешь, Нотт?       В серых — сверкнул разряд молнии.       — Главное, что знаешь ты.       Малфой продолжил говорить, привычно растягивая предложение, ведя себя с некой ленцой и непринуждённостью, но ненормально прекрасный, чтобы быть им. Чёртовым Малфоем…       — То, что мы учимся вместе, находимся в одной гостиной, вынуждены разделять одну комнату... — Драко прекратил говорить, сделал несколько неспешных шагов по платформе башни, приближаясь, по-прежнему смотря в глаза Нотту. Уверено, прямо, ударяя молниями своего грозового неба. В его интонации всегда была неприкрытая угроза, Нотт привык достаточно давно. — Не значит, что ты можешь меня знать. Ты не можешь даже думать о том, что меня знаешь.       Из-за сокращённого расстояния Теодор стал слышать его лучше. Барабанящий дождь, казалось, разбивался о него.       — Что ты ко мне прицепился? — Теодор говорил скорее устало, нежели безразлично. И правильно — безразлично ему не было никогда. По-настоящему — не было.       — По двум причинам. Ты слишком часто на меня смотришь, по всей видимости, полагая, что я этого не замечаю. Разумеется, у меня возникает достаточно вопросов. И если я правильно предполагаю ответ на хотя бы один из них, ты невыносимо мне противен. — Нотт ощутил, как замерло сердце. Оно останавливалось у него слишком часто. — Вторая причина — ты находишься на моём месте.       В серых глазах напротив прикрытая ненавистью зависть, желание разбить что угодно, чтобы не ощущать самого себя так, как он ощущал. Чтобы не чувствовать по отношению к сумеркам в чужом взгляде это блядство, которого не должно было быть.       Блядство.       Слово, заменяющее то, что нормальные люди произносили с придыханием.       В серых глазах напротив всё то, из чего состоял Теодор.       В серых глазах напротив заключён всего Теодора мир.       И если Малфой хотел, чтобы Нотт больше не смотрел и его здесь не было — он выполнит.       Выполнит сквозь гордость, любые принципы и поджимающееся, истоптанное грубыми шагами сердце.       Он выполнит всё, если мальчишка со светлыми волосами и ледяным угрожающем взглядом только попросит.       Жалок.       Он был до невозможности жалок, но не мог ничего с собой поделать, когда дело касалось его. Драко Малфоя.       Драко Малфоя, которого никогда не волновал сосед по комнате, пока тот не стал слишком часто на него засматриваться.       Драко Малфоя, который не должен так на него реагировать, но он реагировал, притворяясь, что это ненависть, хотя не мог ничего с собой поделать в равной степени, как сам Нотт.       Но они никогда не признались бы в этом.       Они жили и росли не в том мире, где подобные признания — нечто правильное.       А их всегда учили быть правильными.       Физическими увечьями магии отцов, запертыми замками и нескончаемыми угрозами.       Разумеется, им оставалось лишь задевать больные места, притворяясь, что они действительно друг друга ненавидят.       И эта «правильность» между ними продолжалась ещё несколько лет, пока напряжение, никак не исчерпывающееся в присутствии друг друга, не вылилось за край, после которого всё безвозвратно перевернулось.