Пагубная гордость

      Они никогда не были знакомы достаточно хорошо.       Они никогда не были друзьями.       Волей случая попавшие в одну группу учащихся волшебников, находящиеся студенты на одном курсе, случайно, не иначе, вынужденные соседи по комнате.       До того момента, когда ни о каком возрождении красноглазого змеиного манипулятора не было и речи — и не только потому, что все избегали разговоров о нём, — оба парня практически никак не взаимодействовали друг с другом. Ограничиваясь стандартными в обществе фразами, сухими приветствиями, изредкими времяпровождениями в общей гостиной, ни Нотт, ни Малфой не пытались как либо объяснить витающее между ними напряжение.       Взрослея, они перестали друг друга задевать, ненавидеть, будучи переросшими эту ненависть. На её место пришли попытки избегать общество друг друга, но всеми силами делать вид, что это не так. Что они могли бы быть друзьями.       Но, конечно же, не могли.       Их единственным общим другом был никто иной, как Блейз Забини: настоящий активист, энтузиаст и бесконечный ходящий юмор, который понимали не все, но смеялись обязательно, ведь итальянец-мулат был олицетворением хогвартского юмора. Забини всегда мельтешил перед глазами, так или иначе, и никогда не забывал сказать пару нужных, по исключительно его мнению, слов. На деле же это выглядело, как его необратимое стремление пристать ко всем. Никто не обижался на его подколы, слизеринцы так уж точно, и в целом Блейза нельзя было назвать навязчивым, но порой его необъяснимое желание «шарить» за всех и вся выводила его друзей и, как дополнение, соседей по комнате из себя.       Нотта больше или Малфоя — не скажешь точно.       Каждый раз, когда Забини было нужно подойти слишком близко, крадучись, как блядская итальянская кошка, и коварно улыбнуться во все белоснежных тридцать два, у обоих друзей наступал предвременный приступ. И не из-за того, что он это делал слишком незаметно. Скорее из-за того, что он в принципе, блядь, это делал. Ещё одна проблема была в том, что он часто попадал в верную цельную точку. Блейз знал, что он в этом хорош, что совершенно неудивительно.       Однажды на пятом курсе произошла болезненно напряжённая ситуация, после которой Нотт пытался так же незаметно убить Забини. И в этом не было ничего весёлого.       Пожалуй, Нотта он выводил из себя всё же больше, чем Малфоя.

***

      Это произошло на пятом курсе.       Был слишком обычный вечер в Хогвартсе. Это «слишком» было чрезвычайно подозрительным и, конечно же, для Теодора означало «что-то непременно произойдёт».       Рассиженные в слизеринской гостиной однокурсники, щебечущие на разные темы, больше предпочитающие всё же тему своих любовных похождений, и громко смеющийся Забини, ещё не подозревающий, что Нотт будет ему мстить. И Малфой, как следствие.       — Нотт, дуй сюда! — Блейз прокричал через всю гостиную, и все повернулись на вошедшего, словно ожидали только его.       Теодор закатил глаза и, ехидно улыбаясь краем губы, показал другу средний палец. Он не успел пройти по каменной лестнице в комнату, где планировал провести последний остаток ночи за прочтением мед-фолиантов, как одна из девушек схватила его за руку, утаскивая за собой.       — Давай! Один раз! — Дафна игриво дёрнула бровями, подзывая. Нотт по-кошачьему улыбнулся, хотя улыбаться было нечему. Но это вошло в привычку: улыбаться, когда в душе кошки до кровяных царапин скребутся. Девушка очаровательно состроила лицо, возвращая парню эмоцию.       Усевшись на кожаный чёрный диван, Теодор осматривал каждого присутствующего, пока Блейз не воскликнул, а весь народ не поддержал его вскинутыми вверх руками и одобрительными возгласами:       — Правда или Действие!       Стеклянная бутылка, и лучше не знать из под чего и откуда они были у слизеринцев, крутанулась, начиная запуск всеобще известной игры, слишком полюбившейся студентам. Проблема в слизеринцах была в том, что они крайне ответственно подходили к каждой игре, никогда не начиная её, если сомневались в себе. Их факультет не терпел сомневающихся. Были те, что могли бояться, но таких быстро покидала прославленная репутация. В излюбленной игре, как и в квиддиче, к примеру, оставались исключительные «селебрити».       Потому присутствующих в гостиной было много, а вот играющих — не более десяти. Исключительные ученики, рвущие рекорды. У них была пусть дружеская, но самая настоящая борьба за место победителя. Самоуверенность не гарантировала победы, но была неотъемлемой частью их змеиного коллектива.       Блуждающий в своих мыслях, Нотт не сразу почувствовал стальной взгляд слишком знакомых глаз, буравящих в нём дырку. Резко встретившись с ним глазами, Теодор вскинул бровь в немом вопросе. Малфой слишком ожидаемо закатил глаза, лениво отворачиваясь. Демонстративно кладя ладонь на колено близко сидящей девушки.       Словно ему нравилось.       Истинный лжец.       Игра проходила максимально тактильными действиями и хитрыми вопросами, отвечая на которые игроки чуть выпивали зелье Правды. Снова спизженное, конечно. Откуда ещё у них было бы зелье, которое не изготавливалось на пятом курсе. Во время того, как один их однокурсник занимался этим похищением, между прочим не единого бутылька, у Снегга, он подставил Поттера. Эту историю вспоминали по сей день. Каким-то образом их не стали обыскивать. Нотт молча отдавал уважение Снеггу, как и все те, что понимали, что он не стал бы их подставлять. Злой и строгий, их декан никогда не был образцом лютейшей неприязни. По крайней мере, по отношению к своим змеям.       — Тео, бутылка. — Дафна несколько разочарованно прикоснулась к нему, видимо, переживая, что крутила её не она.       — Вижу. — Теодор перевёл взгляд на Блейза, улыбающегося больно коварно. Блядская итальянская змея. — Действие.       Разумеется, он не стал бы пить зелье Правды. Настоящее самоубийство. У него было слишком много секретов, которые не должны были быть раскрыты из-за какой-то игры. Он относился серьезно лишь к действиям, выбирая именно их, когда выпадало. Самым ужасным, что он совершал за свою игровую карьеру было переспать со случайной девушкой, так ещё и другого факультета. И заставить её признаться, конечно. Худший, отвратительный опыт в его жизни. Поэтому Нотту лишь каждый раз приходилось сверлить глаза напротив, чтобы, ни дай Мерлин, он не осмелился выказать нечто подобное.       — Мы завяжем тебе глаза и покрутим, а ты наугад коснёшься любого из нас и будешь обязан поцеловать в губы.       Народ в гостиной подбадривающе заулюлюкал. Некоторые парни нахмурились. Конечно, ведь для них целующиеся парни не то же самое, что девушки.       Нотт нервно хмыкнул и по-дружески закатил глаза. Попытался разрядить обстановку...       — Что, даже если выпадешь ты?       — О, я лично подставлюсь, Нотт.       Сидящие по разным местам заливисто засмеялись.       — Если человек откажется, вы оба выбываете из игры. Всё по правилам, друг мой!       Его глаз коснулась чёрная повязка. Нотт быстро выдохнул — поцеловать кого-то на пару секунд ведь не предвещало совершенно ничего плохого. Подумаешь. Это не переспать.       Чернота перед глазами, быстро крутящееся вокруг оси тело, к которому прикасались чьи-то руки, резкая остановка...       Попытка справиться с управлением самого себя.       Шаг на ощупь.       Ещё один.       Девичье визжание.       Ещё один.       Рука вперёд...       Чьё-то плечо, обтянутое рубашечной тканью...       Мужское.       Блядство.       Повязку с глаз убрали так резко, что он поморщился. Света в гостиной и так не было, слизеринцы действительно жили в полумраке, как в змеином логове, но контраст всё равно ощущался.       Когда Теодор встретился с глазами напротив, его что-то пробило в самые рёбра. Несколько раз. Ему показалось, он сейчас же упадёт. И будет хорошо, если больше не встанет.       Кровь пульсировала в венах, сознание мельтешило, словно всё ещё крутилось. Все присутствующие замерли, словно наблюдали за схваткой жертвы, случайно попавшей в капкан хищника.       Стальной взгляд выжигал в нём дыру.       Ненавистно, удивлённо, с презрением, которого Теодор не видел в нём слишком давно.       Которое, надеялся, больше никогда не увидит.       Он молчал, и Нотт было подумал, что он вовсе не против... Ему стоило только поддаться вперёд, сокращая расстояние, ощущая чужое дыхание и напряжение, усилившееся в воздухе в тысячи крат.       Намеревающееся неизменно лопнуться, как шар с водой.       Ощущение, что весь мир замер в ожидании взрыва.       Рука на его плечо... Мерлин побери, как сильно напряжённое... Его ресницы всегда были такими длинными? Ближе к лицу с кожей, словно мрамор...       Их губы почти соединились в смертоносном столкновении...       Но столкновение произошло только самим Теодором о каменную стену возле камина.       Грубо, сильно и чертовски больно.       — Ты никогда больше ко мне не подойдёшь.       И его ледяной голос пронзил Нотта острым лезвием идеально заточенного кинжала.       И совершенно точно насмерть.       Теодор истекал собственной кровью ещё долгое время, но никто этого не видел.       Хороня глубоко в сердце холодные ладони, впервые хоть как-то коснувшиеся его груди.       Они оба выбыли, оба проиграли, оба ушли.       Тогда Малфой вернулся лишь поздней ночью, и ещё ближайший год они совершенно не разговаривали друг с другом. Даже никаких приветствий. Полное игнорирование Блейза в моменты, когда он ещё пытался заставить их говорить друг с другом, подкалывая. Вскоре даже он перестал пытаться.       И только начавшаяся попытка не ненавидеть друг друга, не избегать, вести себя так, словно всё нормально, положила начало, как стремительно самоуничтожилась.       Они действительно никогда бы не смогли стать друзьями.

***

      Душераздирающее напряжение лишь усилилось с того злосчастного вечера. Неизвестно, как они жили, вынужденные каждый день находиться в одном классе, в едином учебном заведении, пока вели себя так, словно совсем не знали друг друга.       Нотт поверил бы в то, что Малфою совершенно безразлично то, что произошло. Что он давно забыл, потому что то, что не имеет значения, уничтожается в памяти достаточно быстро. Но за годы, проведённые не в дали друг от друга, пусть не столь много общаясь, — точнее — не общаясь вообще, — Нотт всё же сумел выловить те или иные факты о светловолосом соседе: Малфой на постоянной основе предпочитал зелёные яблоки и никогда не ел сладкого (парень предположил, что он в принципе отдаёт предпочтение кислому), он внимательно вслушивался в лекции преподавателей, даже если всем поведением демонстрировал скучающий вид. Интереснее всего ему было там, что предполагало активные действия. Малфой терпеть не мог, когда кто-то отправлял ему бумажные письма, принося их с совятни только с определённой печатью — материнской, из мэнора рода Малфоев. Нотт запомнил эту зелёно-чёрную печать отлично. Куда блондин девал остальные письма — неизвестно, но Нотт предполагал, что он их просто сжигал. Как и, в принципе, всё, что ему мешало на пути.       Становясь старше, Малфой стал пропадать, иногда не приходя в гостиную на ночь. Теодору не нужно было гадать, где именно. Окружающие девушки, факультетские и нет, засматривались на прекрасного светловолосого слизеринца с пронзительными серыми глазами, признанного принца самого факультета. Парни молча затыкались, явно завидуя. Может, просто опасаясь того, кого он из себя представлял.       Малфою нечем было пригрозить — идеальный ученик, по-настоящему красивый парень, высокий род с немыслимым богатством и, как вишня на издевательском торте, успешный в школьных углах спортсмен по квиддичу. Порой Нотт не понимал, почему так часто засматривается, не чувствуя ничего, кроме немого восхищения. Хотя чему восхищаться-то? А порой — ещё как понимал.       Например, как в моменты, когда Драко выходил из душа, наполовину раздетый, со всё ещё сбегающими по заметному прессу каплями воды. Несмотря на худощавое телосложение, он был отлично сложен, по-спортивному притягательно. Ещё Нотт всегда ловил его спину, обтянутую дорогой чёрной тканью, на уроках: блондин обычно сидел перед ним, и зачастую разминал шейные зажимы.       Пусть его помилует Бог, Теодор ничего не мог с собой поделать.       Он смотрел, впитывая синими глазами каждое движение мучительно-медленно разжимающихся мышц, и не был способен отвести взгляда. Иногда ему казалось, что Малфой чувствует этот взгляд. Но он же не мог знать наверняка — поэтому Нотт продолжал это делать, не отдавая себе никакого отчёта.

***

Май, 1998

      В одном из своих самых кошмарных воспоминаний Теодор уворачивался от летящих стрелами зелёных и красно-болезненных лучей, обычно попадающих в свои цели — врагов. Иногда ими оказывались кинутые великанами булыжники, сотрясающими землю, но чаще всё же нечто одушевлённое. До поры до времени, конечно.       Его сердце ещё никогда не стучало так быстро. Наверное, даже когда отец бросал на него громоподобный взгляд, ударяющий так же сильно, оно не билось так, словно хотело вырваться из грудной клетки. Обычно оно поджималось, останавливаясь. Сейчас же — надрывалось отчаянными безмолвными криками, словно это смогло бы спасти от смерти.       Его белая рубашка давно потемнела от частых столкновений с поверхностью пыльной земли или прикосновениях к запачканным кровью стенам в попытке спрятаться от творящегося безумия. Спрятаться от смерти.       Но спросите любого умершего, ответит он вам или нет, прятаться от смерти — бессмысленно. С косой и непроглядной маской, она всегда находила рискнувших с ней поиграть.       В ушах Теодора всё ещё был остаточный звон от удара. Где-то в горле — отвратительное ощущение застрявшей жидкости. Совершенно непохожей на воду... Кажется, кто-то сильно толкнул его об стену. От силы удара оставалось неприятное послевкусие, что стена была продолблена.       Волосы на голове представляли собой спутанное месиво каштана, заляпанное грязью и удушающем пеплом. К его подбородку протягивалась засохшая линия крови, разбитая губа неприятно саднила, стоило прикоснуться к ней языком.       У него не у одного были вывихнуты плечо, лодыжка. Не у одного саднили части тела, была загрязнена одежда и душа.       Теодор убедился в этом ещё более отчётливо, когда кто-то схватил его за предплечье и с силой толкнул наземь.       Когда кто-то прикрыл собой, посылая целый ряд проклятий.       Когда этот кто-то оказался Драко Малфоем.       Глубоко и быстро дыша, он был весь в саже, словно только что выбрался из-под адского огня. Теодор не скоро узнал, что именно так оно и было. Грязный, рассерженный, испуганный, Малфой выглядел самым чистым, единственно-спокойным и уверенным в себе человеком, которого только мог увидеть Нотт. Необъяснимые противоречия, складывающиеся в жизнь.       Жизнь такую, какой она была.       Малфой прошипел от боли, несколько раз грязно проматерился, хватаясь за предплечье, наверняка горевшее чёрным тату крайне болезненно, и попытался скрыться за поворотом. Нотт нашёл в себе силы, чтобы встать. Не за тем, чтобы умереть, его спас Малфой.       Теодор остановился прямо перед ним, заграждая дорогу. Зачем? Поблагодарить? Драко смотрел горящими безумием глазами, и парень напротив слишком хорошо его понимал.       — Свали с дороги, Нотт.       — Спа...       — Я сказал, уйди.       У Нотта прожигало внутренности горящим пламенем, но он молча поджимал губы и терпел. Как и всегда.       Он вытерпел столько, сколько понадобилось бы, если однажды Малфой увидел бы в нём нечто большее, чем способ самоутвердиться.       Теодор дал ему возможность уйти, зная, что нельзя задерживать тех, кого вызвал Волан-Де-Морт.       Нельзя задерживать Пожирателя Смерти.       Даже если он только что спас тебе жизнь.

***

Ноябрь, 1998

      Война была закончена.       Но вместе с тем было закончено всё.       И для того, чтобы построить нечто новое на полностью разрушенном фундаменте требовалось слишком много времени, которого у них не было. Ни у кого не было. Лишь жалкое лето, выделенное, чтобы самоубиться. Придти в себя окончательно так и не вышло.       Новый учебный год начался спустя три месяца с того момента, как волшебники перестали пасть сотнями за день, находясь в едином месте Хогвартса, отпечатанного отныне в памяти скорее замком проклятья, нежели волшебства. А может, они принялись умирать лишь усерднее: не доживая до госпиталя, погибая уже в нём.       Сколько похороненных было — не сосчитать. Похоронишь самого себя, пока сделаешь это.       Среди необъятных кладбищ и могил Теодор похоронил собственную душу.       Победа не чувствовалась так, как было принято. Теодором — как минимум потому, что он не считал себя достойным её праздновать. Он не был победителем. Никогда. Он всегда был проигравшим смертным, который умер бы, если бы его не спасли.       Каждый его нерв был натянут в тонкую, едва прочную струну ожидания, когда упадёт последняя капля, способная разорвать хлипкую корду. Нотт не знал, что именно он бы с собой сделал, но знал, что в этом исходе его не ждало бы ничего хорошего.       Ему так хотелось выдохнуть.       Вдохнуть.       Под рукой как нельзя кстати нашлись идеально вписывающиеся в его исцарапанную полумесяцами ладонь и организм сигареты. С никотином, отлично справляющимся с задачей.       Поначалу.       Потом стало хуже.       Потом ничего не срабатывало.       — Нотт.       Голос отдавался болью в сознании. Теодор ведь выдумал его, этот голос?       Его голос.       Кто-то схватил его за руку и грубо втащил в кабинет, как игрушку, которую всюду можно за собой таскать.       В глубине души все знали, каков подлинный вкус победы даже если они не были частью этой победы. Лишь в страхе прячущиеся от смерти. Как сам Нотт. А может, ему просто некого было защищать. Может, у него ничего и не было, чтобы за это бороться.       А ему так хотелось.       Хотелось по-человечески дышать, жить.       Не фальшью, а жизнью.       Его спина упёрлась в твёрдую поверхность, голова вжалась в холодную стену. За секунду до того, как чьи-то губы резко впились в его собственные, Теодор разглядел старый класс с никому ненужными предметами, иронично заброшенный. Нотт ощущал себя этим классом.       Сквозь болезненные, разъедающие внутренности до изможденных остатков поцелуи, Теодор увернулся, отводя голову. Запрокидывая её. Хрипло смеясь отчаянным смехом. Слишком тихим и громким одновременно.       Как иронично. Он действительно сошёл с ума, как все говорили по разным углам замка? Они оба...       В его смехе — невыносимая боль. Всё, что его окружало — боль и мужской парфюм, которым он пользовался несмотря ни на что.       Преданный самому себе, но преданный самим же.       Иначе Малфой не целовал бы Нотта, зажимая в пустом классе, ведь целовать его — самоубийство, опороченное предательство.       Нотт смеялся не прекращая. Это больше походило на истерику.       Он резко прекратил и перевёл сумеречный взгляд на хмурящегося, как от головной боли, Малфоя, чьи тёмно-серые глаза подозрительно блестели... Надо же... Принц Слизерина и признанный Пожиратель Смерти мог... чувствовать. Теодор смотрел на него исподлобья, насмешливо, желая перекинуть на него всю свою боль и одновременно забрать всё до последнего.       Малфоя окутали табачные отголоски ментола, когда парень напротив приблизился, коснулся каштановыми волосами его собственных. Мягкое прикосновение губ к губам. Так идеально соединяющихся друг с другом. И так неправильно.       Ладонь Малфоя на чужую поясницу... Сжатие чужой рубашки...       Резкий толчок...       Удар об стол.       И снова ненормально-болезненный смех Нотта, хриплый, магнитом притягивающий и непомерно отталкивающий своим безумием.       Он однозначно сходил с ума, глубоко погружённый во мрак, укутывающий сознанием само сознание. Самоуничтожение.       Вопрос только в том, способен ли он был противостоять мраку? Насколько отчаянно он был готов бороться ради того, чтобы после войны, увечий отца и несправедливости Малфоя отголоски смертного одра прекратили, наконец, напоминать о себе.       Кошмар рано или поздно проходил, но призраки прошлого — никогда. И страх. В страхе можно было жить вечно, сходя с ума. Рано или поздно он приводил к смерти.       Ещё один вопрос в том, смогут ли они оба побороть страх?       Потому что чувствам не было места, если они не разделены с тем, кому принадлежали. Потому что Теодору не было места, если он не принадлежал Малфою.       Но как бы они не терялись, оба знали, что чувствовали. Только слишком боялись признаться.       Легче всегда было оттолкнуть.       — Почувствуй, каково мне было.       Теодор отстранился резко, словно неожиданный удар под рёбра. Лишая дыхания. Оставляя болезненно крошащиеся кости и триггер в сознании, возвращающем в суровое прошлое. Драко замер, отчётливо ощущая, как пустота одолевает всё его существо, а боль отчаянно борется за право внести свою армию борющихся чувств.       Дверь за Ноттом захлопнулась громко, пронзая головной болью, и Малфой остался в лунной тишине один, сокрушаемый собственными демонами, налетающими на него, как на отчаявшуюся добычу.       Секунда.       Армия борющихся чувств одерживает победу.       Вытащенная из кармана палочка.       Импульсивный взмах.       Все ранее нетронутые предметы в закрытом классе разбились друг об друга.