Моногамия

— Господин Хван.. – начал Феликс, когда художник поставил на стол кружки с горячим облепиховым чаем каждому. — Хёнджин. – холодно прервал парень и сел за стол рядом с Сынмином, напротив Феликса. Он посмотрел ему в глаза и увидел в них то ли испуг, то ли презрение. — Не нужно этих формальностей, Феликс. Ли выдохнул и продолжил. Он объяснил все условия договора, назвал предложенную его отцом цену и выжидающе смотрел на Хёнджина, что обхватив двумя руками свою кружку, смотрел на неё и, как показалось Феликсу, совершенно не слушал его, а думал о своём. — Хёнджин..? – спросил Ликс, держа в руках листы, на которых и был договор. Хван вздрогнул, голос парня вывел его из мыслей, он всё это время обдумывал как поступить, продать дом с обсерваторией, его родной кров, где он вырос. Дом, в котором его родители создали настоящую атмосферу любви, тепла и уюта, где разожгли семейный очаг. Но территория и вправду была очень большой, что на ней можно было бы построить аквапарк или ещё больше, часть пентхауса. И все же Хёнджин старался ухаживать за всем, и домом, и садом, и обсерваторией, где проводил большую часть своего времени после смерти родителей. Художник посмотрел на Феликса, потом опустил свой взгляд на его руки и заметил, что кружка, в которой был облепиховый чай, осталась стоять на месте. Ли ни разу не притронулся к ней. — Хёнджин, всё хорошо? – раздался голос Чанбина, что сидел рядом с Джисоном. — А..? – рассеяно спросил он, начиная тереть глаза, что стали краснеть ещё больше, как будто от слёз. – Просто, ресница в глаз попала и больно немного. Он отмахнулся, соврал. Конечно, не стал бы он говорить о том, что скучает по родителям и дом с обсерваторией единственная память о них. Сынмин в это время наблюдал за всеми, иногда он разговаривал с Чанбином и Джисоном, пока Феликс с Хёнджином. Но поведение друга его явно насторожило, и он догадался, о чем тот думает и какие смятения у него на душе. — Феликс, я думаю, что смогу продать вам территорию. – после долгого молчания, заговорил Хёнджин и вновь посмотрел на Ли. Парень же, все это время поглядывал на художника, переводя взгляд изредка на кружку с чаем. Услышав слова Хвана, Феликс, вздрогнул от неожиданности, потому что последние мысли нагоняли его на то, что он уйдёт ни с чем. Глаза его загорелись, как только Хенджин заговорил. — Но только тогда, когда я закончу написание картины. – он поставил условие. Но Феликс был рад уже тому, что парень согласен. — Сколько примерно дней вам понадобится? – резко возник Джисон. — Неделя-две, думаю, вам не слишком срочно. Ли младший буквально сиял от счастья, он широко улыбнулся, но, оглянувшись на винтовую лестницу, вдруг спросил: — Хёнджин, а можно будет посмотреть ваши работы? – с некой надеждой в голосе проговорил Ликс. — Да, я с радостью покажу вам свои работы. Только завтра. Уже довольно поздно. – ответил Хван, посмотрев на настенные часы. Феликс одобрительно закивал, Чанбин и Джисон, зевая, встали из-зо стола, их картины особо не интересовали, а вот Сынмин, зная, кто изображён на полотнах, язвительно улыбнулся. — Уверен, вам понравятся его каракули. Это будет очень приятный сюрприз.. – Ким не успел договорить, как ему прилетело в бок с локтя от друга. Хёнджин грозно посмотрел на него, и Сынмин, смеясь от боли и того, как Хван злится, пошёл на выход из обсерватории. Феликс же не придал особого значения словам Мина, исходя из того, как их приветствовали с «Адьос!». Уже у калитки, когда Со, Хан и Ким вышли, Хёнджин притянул за локоть Феликса к себе. Ли вздрогнул, не от того, что это было неожиданно, а от того, насколько у художника ледяные руки, и как он заметил за столом, длинные тонкие пальцы. Но Феликсу вдруг стало жарко, Хван был настолько близко, а в темноте, при свете полной луны, он мог разглядеть серьёзный взгляд, в котором отражались звёзды. Их было так много, что и не сосчитать, как веснушек у него самого на лице. Хёнджин придвинулся ближе к лицу Ли, а затем, склонившись над ухом, прошептал: — Завтра в девять вечера. Буду рад, если ты приедешь сам. Шёпот, немного холодный и грубый, вызвал у младшего волну мурашек, что пробежались по телу. А дыхание художника обжигало шею, что хотелось бы греться в этом тепле всю ночь. Феликс начал волноваться, различные, даже непристойные мысли посещали его светловолосую голову. Неужели простой шепот вызвал у него столько эмоций и некий прилив чувств, что в животе запорхали бабочки. Но как только подул холодный ветер, эти бабочки замерзли и крылья их пообламывались. — Хорошо.. – опомнившись, в ответ прошептал он. Хван победно улыбнулся уголками губ и, не отрываясь от уха Ли, прошептал: — До встречи, Ли Феликс. Надеюсь, сны не будут кошмарами. Феликс кивнул на прощание, но ничего не ответил, и ушёл. Хван, скрестив руки на груди, направился в обсерваторию. Убрав всё со стола, он поднялся на второй этаж, в свою мастерскую. Там, захватив с собой плед, поднялся на третий, где стояло до ужаса много коробок и все они были покрыты толстым слоем пыли. Пошурудив в одной из таких коробок, достал сложенный телескоп. В самом низу коробки художник обнаружил фотографию в рамке. На фото красовалось три человека, отец – высокий мужчина с черными волосами, мама – высокая женщина, чуть ниже своего мужа, под глазом у неё была родинка, между ними, улыбаясь стоял сын, Хёнджин, только окончивший Среднюю Сеульскую школу художественных искусств. — Вы всегда говорили, что если я в чем-то сомневаюсь или переживаю, то обязательно должен рассказать вам. Но сегодня я принял решение, я не знаю, верное оно или нет, я бы хотел, чтобы вы были рядом. Может, будь вы живы, то этого бы не было. – говорил Хёнджин в слух, протирая фотографию, по его щеке скатилась слеза. Он перевернул рамку и, на обратной стороне увидел запись: «Звёзды укажут путь» — И тут ваши звёзды. – он грустно усмехнулся и, поставив фотографию на коробку рядом, стал собирать телескоп..