Моногамия

— Какой у тебя Феликс любвеобильный. – шуточно сказал Сынмин. Парни, Хёнджин и Сынмин, сидели в кафе через квартал от бывшей обсерватории, сейчас там очистили территорию довольно большую, захватив ещё несколько жилых участков. Стройка шла во всю, ведь открытие пентхауса было назначено на тринадцатое июня. Конечно, снежные сугробы и частые метели немного затрудняли работу, что строителям приходилось брать перерывы. С природой не совладать. И каждый раз, смотря на постройку, которая уже приобретала очертания пентхауса, у Хёнджина душа кровью обливалась, пластыри отклеивались, и раны, не до конца зажившие, начинали кровоточить. Но, может оно и к лучшему, что парень продал участок. Сейчас у него есть, кажется, всё о чём можно мечтать: прекрасные друзья, популярность, талант, деньги, в конце концов, и совсем скоро он будет занимать один из номеров пентхауса, который будет его новым домом. Конечно, он не забывал о старом, и о родителях. Если раньше мысли и воспоминания о маме и папе вызывали у парня довольно депрессивные эмоции, и он закрывался от всего мира на несколько дней, скучая по ним, то сейчас, он с улыбкой вспоминал семью, повторяя себе: «ты молодец, Хёнджин, мама и папа гордились бы тобой». И есть за что. Госпожа Ю Со и господин Бо Ён, которые приняли его в свою семью, не считали лишним, Хёнджин стал им родным, стал родным Феликсу. Да, иногда Хван обращался к ним «мама Ю Со» и «папа Бо Ён», чему те были не против, а Ликс начинал улыбаться шире. — Во-первых, он не мой. – выставив указательный палец, начал художник, держа в другой руке кружку с горячим латте. – Во-вторых, он сказал, что любит меня, как друга. — Ага, а ты его любишь как своего единственного будущего мужа. – коснувшись губами кружки с напитком, промямлил Ким, что Хван его почти не услышал. — Что ты там промурлыкал? – приподняв одну бровь, а другую сдвинув к переносице, спросил он изумлённо. — Ничего, ничего. Пей свой латте, а то остынет. Холодный – не вкусный. С последними словами художник согласился, кивнув, и продолжил пить свой кофе, задумавшись. Последние три дня, как раз с того момента признания Феликса в дружеской любви, Хёнджин страдал всего двумя вещами: бессонницей и мыслями о том признании. А бессонница была от этих мыслей. Хвану казалось, что в голосе Ли была тревога, и некая просьба о помощи, защите, но всё равно всё смахивал на холод и сильный ветер. Феликс эти три дня был на зимнем показе мод в Китае, что на связь с художником не выходил, даже сообщение «доброе утро, Хёнджин~а!», не появлялось в чате. По словам Чанбина, это очень утомительные три дня для всех, больше всех нагрузили Ликса: по три-четыре интервью в день, несколько проходов и подготовок к показу, слабая предоставленная охрана, что парня, буквально, чуть не задавили фанаты. А Джисон, который был правой рукой веснушчатого мечтателя, рассказывал о том, что Ли постоянно сидел в номере, читал и что-то писал. Когда у него что-то не получалось написать, Феликс вырывал лист из блокнота, разрывал на несколько мелких частей и выкидывал. Сынмин, который услышал пересказ Хёнджина, предположил, что это были стихи, в которых постоянно менялась или не получалась рифма. Но только о чём речь в этих стихах? или о ком изливает свою душу беловолосый веснушчатый парень?