Страх – наивысшая форма уважения

— Эй, Тэ, ты идёшь в душ? Юнги уже минут пять стоит с полотенцем на плече и сменкой под мышкой, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Его взгляд мечется между дверью и Бомом, который, словно назло, копается у своей тумбочки, перебирая какие-то тряпки. — Я готов, — подаёт голос Бом, наконец отлипая от кровати. — А ты, Тэшка, чего застыл? Стесняешься? — Очень смешно. Но нет. Я просто люблю мыться один. Знаешь, чтобы никто не трогал, не смотрел. Ты будто один во всей вселенной. — Ясно, подрочить решил, — хмыкает Юнги, поправляя сползающее полотенце. — Мы тогда пошли. Как надумаешь — приходи. Друзья выпорхнули из камеры — чуть ли не за ручку, толкаясь и переругиваясь, гогоча над какой-то сказанной шуткой. Тэхён проводил их взглядом и выдохнул с облегчением. Наконец-то. Он подождал ещё двадцать минут. Выглянул в коридор — ни души. Только тусклый свет ламп да запах хлорки, въевшийся в стены насквозь, как плесень в старый хлеб. Душевая встретила его паром. Тёплым, влажным, почти ласковым после трёх дней ледяного обливания из кружки. Но стоило Тэхёну войти внутрь — иллюзия рассеялась. Ржавые трубы, кафель в рыжих потёках, деревянные вешалки, наполовину отвалившиеся, лейки, висящие так низко и так близко друг к другу, что мыться, не задевая соседа локтем, невозможно. И пол с противными дырами-скважинами, куда утекает вода. Омега переступает порог. Он выбрал самую приличную лейку, на ней всего три рыжих развода вместо десяти. Повесил форму на единственный уцелевший крючок, тот держался на честном слове и одном шурупе. Рядом появилось полотенце, аккуратно сложенное и кусок хозяйственного мыла, который он долго искал по всей душевой, перерыл все подоконники, пока не нашёл самый новый, ещё не размокший. Оглянулся. Пусто. Только пар клубится под потолком, да вода капает из чьей-то забытой лейки. Расстегнул комбинезон. Стянул штаны. Остался в одном белье не первой свежести, снял и его, помедлив секунду. Голый, бледный, с выступающими ключицами и тонкой талией, он казался себе привидением в этом царстве бетона и железа. Вода пошла тёплая, неожиданное, почти неприличное удовольствие. Тэхён закрыл глаза, подставив лицо струям. Пусть они смоют страх, грязь, этот въевшийся запах тюрьмы, чужие взгляды, липкое чувство, что за тобой следят. Он мылил волосы долго и тщательно, с каким-то ожесточением, возвращая им белоснежный оттенок. Потом плечи, грудь, живот, бёдра. Руки двигались медленно, почти лениво, глаза были закрыты. Впервые за долгое время он позволил себе расслабиться. И тут же — ошибка. Потому что расслабленный мозг — этот предатель, подкинул картинку. Широкие плечи, крепкие бёдра, спина, расписанная чёрным драконом. И руки. Те самые, которые вчера сжимали его запястья до хруста. Сегодня же сжимали бы горло. Завтра — уже неважно. Важно, что Тэхён всё ещё помнил их тяжесть на своей коже. Он дёрнулся, как от пощёчины. Щёки вспыхнули от воды или от стыда, чёрт разберёт. Он втянул воздух, пытаясь прогнать наваждение, и плеснул в лицо холодной водой. Не помогло. Плеснул ещё раз. Всё равно перед глазами те же чёрные волосы, мокрые, прилипшие к вискам, и улыбка, от которой хочется бежать. «Ты здесь не для этого, — одёрнул он себя. — Ты работать пришёл. Собирать информацию. А не…» А что «не», — он додумать не успел. Потому что в воздухе что-то изменилось. Сначала он почувствовал тяжесть. Будто кто-то впустил в душевую не воздух, а налил ртути, и он стал густым, вязким, неподвижным. Потом. Тень. Она легла на его спину, длинная, перекрывающая тусклый свет лампы, тянущаяся от порога до самых его пяток. Чьё-то присутствие. Плотное, горячее, неминуемое. Такое, от которого инстинкты кричат «беги», а ноги прирастают к полу. Тэхён резко обернулся и врезался носом в чью-то грудь. Твёрдую, мокрую, живую. Кожу обожгло чужим жаром. — Ой! Его пошатнуло, ноги разъехались на мокром кафеле, и он рухнул бы на пол, если бы его не перехватили за талию. Пальцы впились в кожу так жестко, так собственнически, почти до синяков. Не оставляя сомнений. Его не отпустят, пока не захотят сами. — Ты… — выдохнул Тэхён, поднимая голову. Сердце ухнуло куда-то вниз и застыло где-то в районе желудка. — Мы же договорились встретиться в восемь. Почему ты здесь, Джей? Перед ним стоял Чон Чонгук. Совершенно голый. Вода стекала по его плечам — широким, литым, покрытым тонкой сеткой шрамов и татуировок, по груди, по выступающим ключицам, по животу, собранному в твёрдые кубики мышц, и ниже, туда, куда Тэхён запретил себе смотреть. Мокрые пряди прилипли к вискам, к затылку, открывая линию челюсти — острую, опасную, как лезвие. Глаза в полумраке душевой казались живым воплощение сказок. — А ты как думаешь? — тихо спросил альфа. Голос его низкий, тягучий, обволакивающий, как патока. Он вибрировал где-то в груди и отдавался в позвоночнике Тэхёна. — Почему я здесь, Тэ? Он склонился к самому уху, и Тэхён почувствовал, как горячее дыхание обжигает мочку, как волоски на затылке встают дыбом. А потом влажное прикосновение языка к ушной раковине. Медленное, со вкусом, чувственное до отвращения. Грязное. Откровенное, до дрожи в коленях. — Джей, прекрати… — голос сел, превратился в жалкий писк. — Не угадал, — прошептал тот, не отстраняясь. Губы почти касались кожи, вибрировали на каждом слоге. — Даю второй шанс. Тэхён попытался отступить и упёрся спиной в холодный кафель. Влажный, скользкий, с выбоинами и шершавой затиркой. Джей навис сверху, перекрывая свет, кислород, саму возможность дышать. Его руки всё ещё лежали на талии Тэхёна — тяжёлые, горячие, с шершавыми пальцами мафиози и убийцы одновременно. — Ты… перепутал время? — выдавил омега, лихорадочно соображая. Взгляд заметался по сторонам. Полотенце висело на крючке, в полуметре. Спасительная ткань. Единственная надежда прикрыть наготу. — Мы же договаривались… — Неправильно, — перебил Чонгук ледяным тоном. Он перехватил руку Тэхёна, когда та уже почти коснулась полотенца. Пальцы сомкнулись на запястье железным обручем, и одним движением отбросил ткань прочь. Та упала на мокрый пол, шлёпнулась в лужу, мгновенно впитав в себя грязную воду и мыльную пену. — Ты не перепутал время. И я не перепутал. Это не ошибка. Это желание одного из нас прийти раньше. Угадаешь, чьё? Его ладони медленно скользнули вверх по спине Тэхёна — позвонок за позвонком, вдоль позвоночника, по впадине между лопаток, а потом обратно вниз, до самой поясницы. Пальцы надавили, вжимая омегу в себя, живот к животу, грудь к груди. Кожа горела от чужого жара. Тэхён замер. Сердце колотилось где-то в горле так сильно, что, казалось, Чонгук чувствует его удары собственной грудью. — Тебе нравятся альфы? — спросил Тэхён внезапно. Голос прозвучал чужим и хриплым, срывающимся на фальцет. Чонгук усмехнулся. Одним уголком губ. Криво, хищно, с каким-то звериным превосходством. — С чего ты взял? — А я тебе чем не пример? — Тэхён собрал остатки смелости в кулак. Они таяли, как снег весной, но он цеплялся за них из последних сил. Он подцепил пальцами острый подбородок альфы, заставляя посмотреть себе в глаза — блестящие, с расширенными зрачками, в которых не было ничего, кроме голодного интереса. — И только скажи, что не хочешь меня. И его рука скользнула вниз, между их телами. Нащупала и сжала плоть. Чонгук выдохнул резко, сквозь зубы, с рычащим придыханием. Напрягся весь, как тетива на луке перед выстрелом. Его бёдра дрогнули, подаваясь вперёд, навстречу чужой ладони, и Тэхён кожей ощутил, как напряглись мышцы пресса. Пальцы омеги ощутили влагу на крупной головке — липкую, горячую, выступившую из узкого отверстия. Угадал. — Сокровище, — голос Чонгука сел, стал ниже на октаву, почти неузнаваемым, настолько хриплым, как у зверя перед прыжком. Он накрыл ладонь Тэхёна своей, тяжелой, горячей, сбитой в костяшках, не давая убрать. — Ну какой из тебя альфа, м-мм? Какой альфа? Ты даже пахнешь как… Он склонился к шее омеги, втянул носом воздух там, где блокаторы работали на пределе возможностей, и усмехнулся. Сладко. — Я знаю, что ты врёшь, Тэ. С первой минуты. Я чую это кожей. И я выясню, зачем ты это делаешь. Тэхён дёрнулся, вырывая руку. Пальцы скользнули по влажной головке, оставляя липкий след на ладони. Но Чонгук не отпустил. Наоборот, рывком развернул его, прижав грудью к холодной кафельной стене. Плитка обожгла кожу холодом, Тэхён всхлипнул. Одной рукой альфа стиснул его затылок так больно, прижимая щекой к шершавой поверхности, так что угол глаза упёрся в край плитки. Второй он сжал ягодицу, грубо, вминая пальцы в податливую плоть и оставляя на коже пять алых отметин. — Прекрати! — Тэхён дёрнул плечом, пытаясь вывернуться. Бесполезно. — Что прекратить? — Джей даже не повысил голос. От этого становилось только страшнее — от тихого, почти ласкового тона, которым говорят с непослушным ребёнком перед тем, как ударить. — Что прекрати, Тэ? Ты сам меня позвал. Сам полез. А теперь ломаешься, как недотрога. То руки убери, то не трогай. Ты уж определись, маленький, ты хочешь или не хочешь? — Я звал тебя не для этого! — выкрикнул Тэхён в стену, чувствуя, как холодная плитка врезается в скулу. — А для чего? — Чонгук усмехнулся у самого его уха, и Тэхён почувствовал, как горячее дыхание обжигает раковину. — Поговорить? О погоде? О смысле жизни? О том, как ты тут прикидываешься альфой, когда от тебя за версту разит этой приторной сладостью? Шлепок. Звонкий, хлёсткий, прокатился эхом по пустой душевой, ударился о кафельные стены и вернулся обратно. Тэхён вскрикнул скорее от неожиданности, чем от боли. Но ладонь альфы уже гладила пылающую кожу — нежно, почти ласково, круговыми движениями, от которых становилось только хуже. — Как же ты меня бесишь, Тэ, — прошептал Чонгук, и в голосе его зазвенело что-то опасное, срывающееся. — Господи, я еле держусь, чтобы не размазать твоё лицо по этой стене. Хватит рыпаться! Тэхён только сильнее начал вырываться, делая себе только больнее. Его навыки боя почему-то совершенно не работали с Чонгуком, словно альфа играется не с детективом полиции, а с непослушным ребенком, которого нужно уложить спать. — Мне больно! Отпусти! — Я сказал заткнись! Пощёчина. Настоящая. Не со всего размаха, но ощутимо. Ладонь альфы впечаталась в щёку Тэхёна, и голова мотнулась в сторону, ударившись о кафель затылком. Звон в ушах. Искры перед глазами. Губа разбита. Соленый привкус крови во рту. — Слышишь меня? Ау-у! — Чонгук трясёт его за плечи, встряхивает, как тряпичную куклу, пытаясь привести в чувство. — Не смей отключаться! Но слёзы, застывшие на лице Тэхёна от боли, от унижения, от бессилия, портили картину. Альфа заметил. И эму это не понравилось. — Ненавижу! — рычит Чонгук, и в голосе его прослеживается та самая, настоящая, неприкрытая ярость. — Ненавижу эту соль в глазах! Эту слабость! Всю эту омежью… — он не договаривает, перехватывает горло Тэхёна, сжимает, но не душит, нет, просто держит, чувствуя, как бьётся под пальцами пульс. И тут дверь душевой открывается. Тяжёлые шаги. Шарканье резиновых подошв по кафелю. Свет фонарика режет глаза, выхватывая из темноты мокрые тела. — Время вышло! — рявкает охранник, вглядываясь в полумрак. В одной руке лежит дубинка, второй он придерживает форменную фуражку. — Мытьё закончилось пять минут назад! Почему вы ещё здесь? Чонгук поднимает голову. Очень медленно. Как хищник, который не торопится, потому что знает, что добыча никуда не денется. Он не отпускает Тэхёна, только поворачивает корпус, по-прежнему прижимая омегу к стене и загораживая его своим телом. Сон не хочет, чтобы кто-то ещё видел его собственость в таком отчаяном состоянии, в этой мольбе. Этот вид только для него. — Съебался отсюда, — говорит альфа так тихо, что охранник, наверное, мог бы притвориться, что не расслышал. Мог бы развернуться и уйти, сохранив себе жизнь. Но он не расслышал. Или сделал вид. — Господин Чон, — голос работника дрогнул, превратился в жалкий писк. — Я не знал… честное слово, не знал! Меня не предупредили… я только вышел на смену… господин, пожалуйста… — Я сказал — съебался. Ты глухой, Джебом? — Чонгук сделал шаг вперёд. Один шаг. Голый, мокрый, с блестящими от воды мышцами и взглядом, в котором не было ничего человеческого. Только звериная, древняя, бездонная ярость. — Господин, я ухожу, я уже ушёл, — затараторил Джебом, пятясь к выходу. — Меня здесь нет, меня никогда не было… Но Чонгук уже не слушал. Он переместился быстрее, чем Тэхён успел моргнуть. Охранник даже вскрикнуть не успел. Только хрип вырвался из перехваченного горла, когда альфа сграбастал его за шкирку и припечатал спиной к стене. — Ты. Не понял, наверное, — прорычал Чонгук, чеканя каждое слово. — Я сказал — съебался. А ты всё стоишь. Стоишь и смотришь. Куда ты смотришь, Джебом? Так долго и пристально. На него? Нравится? Чон перевел взгляд на Тэхена, сжавшегося в углу, обвел его фигуру взглядом и облизнулся. Нравится, ему ой, как нравится. Голова Джебома как-то резко повернулась в его руках и вернулась в обратное положение. Чонгук уловил это мельтешение. Кажется, охранник только что рассматривал чужое сладкое, а главное — нагое тело. Из-за чего ему снесло крышу окончательно. Первый удар. В скулу. Кость хрустнула под костяшками глухо, мерзко и сочно. Из рассечённой брови охранника хлынула кровь, заливая глаз, щёку, форменный воротник. — Господин… я… — Джебом попытался прикрыться руками, но Чонгук перехватил его запястье, вывернул, услышал ещё один хруст, на этот раз жидкий, противный. Сухожилия? Связки? Тэхён не хотел знать. Второй удар. В нос. Кровь брызнула на кафель, на грудь Чонгука, на его лицо. Охранник заорал, сипло, страшно, как резаный боров. Его нос превратился в лепёшку, в кровавое месиво, хрящи вывернулись наружу, оскалив белые обломки костей. — Ты знаешь, кто я? — Чонгук наклонился к самому лицу жертвы, и его голос стал вдруг тихим, почти ласковым. От этого контраста кровь стыла в жилах. — Знаешь, Джебом? Ты ведь знаешь, да? — Да… да, господин… — охранник всхлипывал, захлёбываясь собственной кровью. Изо рта тоже текла, он прокусил язык или губу, уже не важно. — Простите… пожалуйста… — Простите, — передразнил Чонгук мерзко, гнусаво. Он отпустил горло жертвы и тут же вмазал кулаком в челюсть. Зубы посыпались на пол, застучали по кафелю, как белые камушки. — Простите, пожалуйста. А если я не прощаю? Третий удар. Четвёртый. Пятый. Тэхён перестал считать. Он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел, как Чонгук превращает лицо человека в кровавое месиво. Кровь брызгала везде, и на стены, и на пол, и на самого Чонгука, размазаалась по его груди, по животу. Дракон на спине альфы, казалось, ожил в этой алой пелене. Чёрная чешуя заблестела в тусклом свете, когти на нарисованных лапах потянулись к горлу жертвы. Джебом забыл как кричал. Он только хрипел, оседая по стене вниз, оставляя на кафеле кровавый след. Его лицо превратилось в фарш — глаза заплыли, нос исчез, губы разорваны, зубы выбиты. Он даже не закрывался уже — просто висел на руках Чонгука, как тряпичная кукла. Чонгук замахнулся ещё раз и наконец остановился. Посмотрел на свою руку. Костяшки сбиты в кровь, кожа сорвана, виднелось мясо. Он вытер их о рубашку охранника, оставив алые полосы на синей форме. — В следующий раз, — сказал он тихо, наклоняясь к самому уху полуживого Джебома, — ты запомнишь, что когда я говорю «съебался», это значит бежать, не оглядываясь. Понял? Охранник что-то утвердительно промычал. Кровь пузырилась у него на губах. Чонгук разжал пальцы. Джебом сполз по стене на пол, оставляя широкую алую полосу, и затих. Не умер, дышал, хрипло, прерывисто, но жив. Иначе не имело смысла. Мёртвые не боятся. А живые запоминают. Альфа повернулся к Тэхёну. Ким смотрел на него широко раскрытыми глазами, прижимая ладонь к разбитой губе. Кровь сочилась сквозь пальцы. Он видел многое за время работы в полиции — фотографии с мест преступлений, трупы, расчленёнку. Но живое лицо, которое превращают в фарш у него на глазах — это было другое. Это было слишком. Чонгук стоял перед ним — голый, мокрый, в чужой крови с головы до пят. Кровь текла по его груди, по животу, смешивалась с водой и мыльной пеной, стекала вниз по бёдрам. Его губы были разбиты, но не его, а чужие, охранника, прилипшие к его костяшкам. Он облизал их медленно, смакуя. — Ты это… — голос Тэхёна сел, превратился в хрип. — Ты его убил? — Нет, — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке было что-то звериное, довольное. — Он живучий. Но в следующий раз будет умнее. Он шагнул к Тэхёну, тот вжался в стену, но отступать было некуда. Чонгук навис над ним, забрызганный кровью, пахнущий железом и потом, и медленно провёл пальцем по щеке омеги, собирая капли с его разбитой губы, и отправляя палец в рот. — Хорошо выглядишь, — сказал он тихо. — В крови. Тете идёт. Потом он развернулся и пошёл обратно к лейке, встал под воду. Кровь потекла с его тела ручьями, закручиваясь в водовороте у слива. Розовая вода уходила в чёрные дыры в полу. — Беги, зайчик, пока я не передумал, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Я тебя всё равно найду. Ты теперь мой, Тэ. Тэхён не ждал повторения. Он рванул к выходу, на ходу хватая чужую форму. Свою он даже искать не стал, там всё валялось в луже, пропитанное мыльной водой и неизвестно чем ещё. Оранжевые штаны натянул на мокрое тело, рубашку — на голую спину, пуговицы застёгивал на бегу, путая отверстия. Обувь? Забудь. Босиком по ледяному кафелю — ноги скользят, но Тэхён не чувствует холода. В ушах стучит кровь. В лёгких жжёт. Перед глазами всё ещё Чонгук, облитый кровью, улыбающийся белыми зубами, и охранник, сползающий по стене, оставляющий на кафеле алые подтёки, только он уже без передних зубов. Дверь душевой захлопнулась за спиной с глухим металлическим лязгом. Коридор встретил его тусклым светом дежурных ламп и запахом хлорки. Тэхён нёсся по нему, не разбирая дороги, сворачивая в знакомые проходы на автомате. Мимо решёток, мимо спящих камер, мимо поста охраны, где дежурный безразлично скользнул по нему взглядом и отвернулся, мало ли, босиком, в чужой форме, с разбитой губой. В этой тюрьме и не такое увидишь. Ноги сами вынесли его к родной камере. Тэхён влетел внутрь, едва не споткнувшись о порог. Друзья уже давно спали, свернувшись калачиком на своих шконках, укрывшись тонкими одеялами. Бом посапывал, уткнувшись носом в подушку, и что-то бормотал во сне. Юнги лежал на спине, раскинув руки в разные стороны, и храпел так, что, казалось, стены вибрируют. Никто не проснулся. Никто не задал вопросов. Тэхён рухнул на свою койку, прижимая ладони к лицу. Пальцы дрожали. Всё тело дрожало крупной, нервной дрожью, которую невозможно унять. От страха. От злости. От стыда. От чего-то ещё, чему он боялся дать название, потому что это «что-то» заставляло его щёки гореть, а ладони помнить чужую горячую кожу. Он лежал так минут пять, пытаясь выровнять дыхание. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Счёт до десяти. Ничего не помогало. Потом он сунул руки в карманы чужой формы. Действие машинальное, по привычке, которой у него ещё не было, но которая уже успела въесться в подкорку. И замер. Пусто. Он обшарил все карманы. Грудь, бока, даже задние. Ничего. Ни клочка бумаги, ни нитки, ни крошки хлеба. Пустота. Будто форма была новой, только что со склада, и никто никогда её не носил. Блокаторы. Таблетки, которые он прятал в своей форме. В кармане своей куртки. В трех упаковках, рассованных по разным отделениям, потайным кармашкам. Его страховка. Его единственная защита от того, чтобы его запах не разнёсся по всей тюрьме, как сигнальный огонь в ночи. Он оставил их в душе. Свои штаны, свою куртку, своё полотенце — всё осталось валяться на мокром полу в двух шагах от Чон Чонгука. А в карманах лежала улика. Прямая, неопровержимая. Десять упаковок блокаторов, которые не нужны обычному заключённому. Которые нужны только тому, кто что-то скрывает. Тому, кто притворяется не тем, кто он есть. Тэхён закрыл глаза и представил, как Чонгук склоняется над его вещами. Как брезгливо двумя пальцами поднимает мокрую куртку. Как выуживает из кармана упаковку с таблетками. Вертит её в пальцах, читает название, усмехается. Понимает, зачем заключенному столько блокаторов в тюрьме, где их никто не принимает. И улыбается. Эта воображаемая улыбка резанула по нервам больнее, чем пощёчина. — Всё, — прошептал Тэхён в темноту. Губы пересохли, язык едва ворочался. — Пиши пропало. Он сжался в комок, натянув одеяло до самого подбородка, поджав колени к груди. Сердце всё ещё колотилось, но теперь уже не от страха перед Чонгуком. От холодной, липкой уверенности, что он оставил след. Доказательство. Улику. В мире, где улики убивают быстрее пули. Сынхо должен принести ему новые таблетки. Их встреча со дня на день. Может быть, завтра. Может, послезавтра. Детектив Юн Сынхо, его напарник, его единственная связь с внешним миром, с безопасностью, с домом. Тот самый Сынхо, которому он завидовал утром пятого апреля. Ирония. Но до тех пор... Тэхён приоткрыл глаза и уставился в потолок. Там, в темноте, ему мерещились чёрные зрачки, вертикальные, как у змеи, и кровавая улыбка. — Только бы он не нашёл меня первым, — прошептал он в подушку. Голос дрожал. — Только бы он не нашёл эти таблетки. Но где-то в глубине души — там, где разум сдавал позиции перед инстинктами, где голос страха перекрывал голос надежды, он уже знал ответ. Найдёт. Найдет тот, кто сказал: «Ты теперь мой». Тэхён зажмурился, пытаясь не думать о том, что эти слова сейчас звучали не как угроза. Как обещание. Он лежал без сна, вслушиваясь в храп Юнги и бормотание Бома, и ждал. Ждал утра. Ждал встречи с Сынхо. Ждал, когда эта пытка закончится. Но где-то в другом крыле тюрьмы, в камере, куда не заглядывают надзиратели без стука, Чон Чонгук сидел на своей койке и крутил в пальцах блистер с блокаторами. Рядом лежали документы , которые он пару дней назад просил принести. Свет от лампы падал на его лицо, ещё влажное после душа, на свежие царапины на костяшках. Уголки губ были приподняты в лёгкой усмешке. — Ким Тэхён, — тихо произнёс он, пробуя имя на вкус. — Значит ты омега. Да ещё и детектив. Какой парадокс. Он откинулся на стену, глядя на дракона, застывшего на собственной руке. Чешуя блестела в полумраке, когти казались живыми. — Играем, — прошептал Чонгук и убрал блокаторы в карман. Вещи осени лежали рядом, грязные, мокрые, но оставившие запах. — Только теперь по моим правилам. Он погасил свет. В темноте было слышно только его тихое, ровное дыхание. И где-то близко — едва уловимое, почти нереальное — ваниль. Сладкая, тонкая, паническая. Она сочилась сквозь штаны и куртку, сквозь стены, сквозь бетон и сталь, сквозь все блокаторы, которые остались мокнуть в душевой. Она звала его. И Чон Чонгук ответил на зов.